Наркотический дым

      Среди изломанных, грязных простыней, закутанный в одеяло Юнги кажется погибшим, расстаявшим, разлагающимся. Его трясет уже несколько часов, участившиеся обмороки складываются в картинку бессознательности, полотна, что никогда не будет закончено. Стертые краски покроются трещинами старости, убивая все живое, светлое, яркое, что когда-то казалось важным, цветущим, улыбчивым. Чонгуку хочется коснуться, проверить, убедиться, что все еще дышит, пусть и тяжело, задыхаясь, но еще функционирует. Врач набирает лекарство, щелкая по иголке, вытаскивая худую и изнеженную руку Юнги, едва касаясь сухой и серой кожи. Чонгук смотрит за манипуляциями молча, сцепив зубы, пытаясь тоже дышать, даже если кислород кажется ядом, пропитанным лекарствами и наркотиками, которые поблескивают язвительно в памяти. Он прижимается к стене, судорожно вдыхая еще прохладный воздух заканчивающейся зимы из приоткрытого окна. Снег уже медленно сходит, оголяя беззащитную землю, замерзшие и плотные комья которой царапают подошву пешеходов. Чонгук закрывает глаза, когда раздается еле слышный стон, похожий на писк новорожденного, кожа Юнги все еще нежная. Он лежит со слезами на глазах, сломанный окончательно и бесповоротно, недавно вытащенный из ванны, наполненной льдом. С царапинами на коже, груди, спине. У Чонгука дрожат руки от воспоминаний, окровавленная футболка отправилась в мусорное ведро сразу же. Ему бы сейчас найти в себе еще немного сил, вытащить из возникающей пустоты ошметки логических нитей, собрать себя по кускам, склеить чуть тщательней, чем прежде. Надежда, что все вот-вот закончится, теплится под гнетом мыслей, наблюдений, где Юнги раз за разом раскусывает таблетки, отмахиваясь тем, что лекарства. Разрезы кинолент, где после жаркий многочасовой секс, практически бесконечный сон и все ухудшающееся здоровье. Пропажа осмысленности в глазах и дым с шепотом суицидальных фраз, от которых Чонгука трясло, а пальцы покрывались лунками увечий от ногтей. Мужчина вытаскивает иглу, прикладывая вместо ватку с резким запахом, который обои в комнате впитывают с жадностью и эгоизмом. Юнги прячет руки под одеяло, с трудом переворачиваясь на бок и утыкаясь носом в подушку, в которой больше нет никаких ароматов, кроме разрушающего разложения, гнили и бесконечной печали. Врач собирает сумку, стараясь не смотреть, между его глаз залегла морщинка задумчивости, Чонгук уверен, что тот уже понял и не удивится полиции возле входной двери. Он готов на что угодно, только бы вырваться, остановить этот непрекращающийся кошмар, в котором он завяз напрочь. И самое страшное, он до сих пор замечает нежность и бережливость вместе с отвращением в своих глазах, касаниях, словах к старшему. Он смотрит на еще не распакованную сумку, которую принес обратно через время после «если что-то не нравится — катись к черту». — Пропишу лекарства, но вам бы лучше… - Мужчина поднимает голову, встречаясь с уставшим взглядом, и молча достает визитку из кармана, протягивая. Пальцы у Чонгука холодные, немного влажные, покрытые пластырями. Врач отводит взгляд от разбитых костяшек и идет на выход, Чон не провожает, слушая, как в тишине хлопает входная дверь. Ногти впиваются в обои, взрывая мягкость отчаянием, а ноги подкашиваются внезапно. Усталость обжила организм полноценно, вводя в трансовое состояние, где мысли кометами проносятся мимо, оставляя во рту обгоревший привкус и дым в легких. Чонгук задыхается в горечи, бессилии, царапает руки через толстую ткань толстовки, в попытках задушить всхлипы, которых Юнги все равно не услышит. Очередная отключка, ставшая на этот раз лекарственно-целительной, без хриплого шепота «прости», которое снова не Чонгуку. Которое совершенно мимо. Планета крутится истошно, в собственной отвратительной атмосфере, без спутников, в безнадежном одиночестве. На плечах чувствуются многотонные куски ударяющихся астероидов, что оставили многочисленные и вечные следы от слов, касаний. И попытки понять, как из точки начала до подобного момента докатилось, вызывает лишь бессвязный шепот и обезумевший, тяжелый взгляд. Он помнит каждый момент, и от этого нет ни крохи спасения, кроме как… Чонгук смотрит на приоткрытую тумбочку, где горки таблеток зазывают в свои сети, где точно будет хорошо. Где сплетение тел в предоргазменной дрожи, поцелуи по шее, ключицам, обводя ореолы сплетенных душ, плавные движения вперед с касающимися пальцами навечно. Тело слушается тяжело, скрипя от натуги, когда первые шаги неуверенные, а пальцы поглаживают ровные края убийц, что притихли от предвкушения. Они изгибаются, чувствуя, что их тела снова послужат для изменения красок из серого в цветные, готовые отдать себя больше, чем полностью. Раствориться в желудочных соках, впитаться в кровь, путешествуя едва ли не бесконечно, оставляя свои следы в каждой молекуле организма. Чонгук прикладывает к губам небольшую таблетку, чувствуя, как дрожат руки от какого-то интереса на грани предвкушения, на краю бездны, и все демоны смотрят за ним в это мгновение. Чон приоткрывает рот, высыпая сразу горсть, без особой жалости, задумчивости, мыслей о том, что делает что-то хорошее, скорее, это необходимость. Наверное, он должен был сделать это раньше, ломая Юнги в другую сторону, разделяя что-то более низкое, чем смываемые таблетки водой в унитазе. Следующие летят методично, крича истошно, недовольные, униженные процессом и окончанием. Булькают с каким-то мерзким звуком, и Чонгук не выдерживает, швыряя с истерикой, склоняясь, когда от отвращения не выдерживает желудок, а испарина впитывается в одежду болезненной простудой, что уже проступает охриплостью голоса. Дыхание вырывается сипло, вперемешку со стонами, полузадушенными рыданиями, потому что не остановится, и скоростной поезд летит вперед, врезаясь на полном ходу в бетонные блоки. Соскальзывает с рельс моментально, переворачиваясь по инерции, летит под откос, ранясь о собрание острых камней, что так долго ждали этот момент абсолютной беспомощности. Этого привкуса на языке, и даже потолок смотрит с жалостью, уже привычной, но более острой. Вырезками проносится совместное время, празднование Нового Года, поднятые бокалы, взгляд вслед удаляющемуся Юнги, в глазах которого скоро запрыгают наркотические черти. Объятия, пока мир дрожит от красоты фейерверков, переплетение пальцев и чонгуковское тихое, искреннее «люблю», ответом которому легкий поцелуй в висок, оставляющий изморозь на коже. Быстрый выстрел при очередной задумчивом взгляде, хриплом «Тэхен», когда в одиночестве, за прикрытой дверью, и пальцы смыкаются на члене. Желание закрыть окна с обратной стороны все чаще. Чонгук вытирает рот и выкидывает туалетную бумагу, закрывая глаза в попытках создать из переплетения оправдания чужой жестокости, беспечности, саморазрушения. Но это похоже на паутину, которая дергает нити, притягивая еще ближе к огромной пасти, в попытках накормить вечно голодное чрево. Страшно, что силы находятся только на попытки переползти на диван в гостиной, надеясь, что Юнги еще в спасительной отключке. Все тело ломит в приближающейся температуре, и хочется тоже отключиться, но Чон знает, что, проснувшись, он будет слышать просьбы дать то, что уже путешествует по ржавым трубам канализации. И эти преданные глаза, спутанное «Тэ, пожалуйста» и касания любимых, изящных, все еще благородно бледных пальцев к собственным. Лед от наркотиков, огонь от простуды, и осознание, что это только начало, пугает не меньше. Подрывает на диване резко. Чонгук ищет хаотично, перерывая вещи, и замирает, сжимая в руках телефон Юнги, еле живой, практически разряженный, с сообщениями от Намджуна. Чонгук забивает номер в социальных сетях и нажимает сразу кнопку звонка, вслушиваясь в гудки с тревогой, паникой, кошмарами на уголках сосудов. — Привет, Юнги. — Голос искажается расстоянием, звучит немного хрипло, сливаясь с шумом машин. Чонгук не знает, сколько у них разница с Америкой, но благодарен, что нынешние методы связи уже не зависят от операторов. — Это Чонгук. Мне нужен твой совет. Пожалуйста. Прямо сейчас, — Чон выдыхает в трубку и смотрит обеспокоенно, заглядывая к спящему Юнги, у которого дрожат ресницы, дыхание сушит бледные губы с лихорадочным румянцем на щеках. Дверь медленно и плавно прикрывается, оставляя демонов ожидать, когда их жертва очнется от лекарств с седативным и успокаивающим эффектом. Словно в тумане подключается зарядка к телефону, писк останавливает поток речи, пока на другой стороне ломается настроение и стаканчик с кофе летит в урну от бешенства. Чонгук не замечает, когда голос начинает срываться, а тихие всхлипы снова давят горло, он не знает английские слова, но по интонации понимает — ругательства, злость, угрюмость. Он просит совета, захлебывается в отчаянии, сжимая визитку наркологического диспансера. Рассказывает долгие месяцы, вырисовывая слова в геометрические фигуры, ныряя все дальше в бездну, ударяясь плечом об извилистое дно. Намджун дышит тяжело, слушает внимательно, не двигаясь с точки связи, чтобы не потерять, не позволить сломаться еще одному мальчику. Самостоятельному Чонгуку, который так долго бился в дверь, за которыми скалились голодные демоны в виде сахарного очарования. Абсент с наркотическим дымом, и за очередным всхлипом Намджун слышит чьи-то крики. Не успевает. — Ты разговариваешь с Тэхеном? — Хриплый голос, от которого Чонгук вздрагивает, едва не роняя чужой телефон. Зрачки Юнги расширены, бледная кожа уже просвечивает вены, еще немного, и покажет наружу кости и внутренние органы. Но взгляд серьезен, хмурый с болезненными прожилками в глубине глаз. — Это Тэхен? Это он? Дай мне телефон сейчас же. — Ладонь требовательно вытягивается вперед, словно знает, что Чон исполнит сразу же, но он не двигается, смотря испуганно, с дрожью от чего-то затихшего. Словно за спиной Юнги что-то темное, в капюшоне, смотрит издевательски, бездушно, с иронией безысходности. — Чонгук, я пришлю тебе свои данные. Вызывай врачей, свяжи его. Он обезумел. — В трубке практически механически, телефон выпадает из рук от удара. Юнги трясет его за плечи, пытаясь достать, схватить устройство. Сенсорный экран бьется об пол, отлетает к стене, замирая, передавая Намджуну истошные крики с болезненным именем. Чонгук пытается обнять, прижать к себе, слыша безумный смех, и запрокинутая голова в отчаянии, что впиталось под нижние слои кожного покрова. Юнги смеется хрипло, прижимаясь в ответ, сжимает плечи практически приятно, если бы остановился, но вместо этого вдавливает отпечатки до конца, едва не ломая пальцы. Скула саднит от первого удара, и по щеке течет липкое, красное, соленое, капает на футболку, на Мина, украшая весь этот ужас в черно-красном. — Умоляю, Юнги. Он не вернется. Пожалуйста, будь со мной. Дыши со мной. Я вылечу, смогу. Ведь так сильно люблю тебя. — Поцелуи мажут по впалым щекам, дотрагиваются до соленых дорожек, вымазывая нос старшего в крови. — Стану для тебя кем угодно, хочешь? Прошу, Юнги. — Чонгук зарывается носом в волосы, пахнущие лекарствами и горечью. Старший в его объятиях дрожит еще сильнее, еле на ногах стоит, в своей растянутой футболке с затертым рисунком, шортами, сползающими от худобы. Ломкий, болезненный, эстетичный для Чонгука даже сейчас, через кровь и слезы. — Хочу к нему, — единственное, искреннее, точечное. Чон вздрагивает крупно, подавляет боль, выскальзывающую толчками из внутренних ран, что открылись внезапно все и сразу. Прикрывает глаза, концентрируясь, просит себя быть сильным до конца, чувствуя, как хрустит Юнги от сжатия. Как безвольно опадает в его руках нежнейшими лепестками. — Хорошо, Юнги. Намджун опускает взгляд, отключаясь самостоятельно, и прижимается спиной к прохладной стене. Что-то внутри него бьет так сильно, что он готов сам сползти на асфальт, покрытый грязью от дождей с кусочками льда. Но вместо этого набирает воздух и выпускает с первым очаровательным: «Ого, какой неожиданный». Улыбка проскальзывает на долю секунды, но тут же топится в черноте обеспокоенности, Намджун с жадностью вдыхает чужое дыхание, которое находится по расстоянию дальше Сеула. Потерянная нежность, его маяк, на свет которого так тяжело лететь от воспоминаний о прошлом. — Помоги мне, пожалуйста.       Оставаться после рабочего дня становится странной привычкой, но это не напрягает, Тэхен даже рад этому, ведь в блокноте белых листов, как по велению волшебного карандаша, начали появляться новые зарисовки. В них больше нет тех хитростей во взгляде и звезд между пальцами. Артбуки с гордостью лежат на столе, выполняющие вдохновляющие действия одним своим присутствием. Тэхен листает их периодически, оставляя нежные отпечатки на страницах и улыбку от чарующих минут вдохновения. Сокджин наблюдает за ним с волнением, собирая в сумку документы, и посматривает на время. За последние пару недель Тэхен действительно начинал сверкать, восстанавливаться морально, все чаще улыбаясь на шутливые замечания старшего. Радовал новыми творческими идеями, проектами, спокойным сном и веселым «Твоя волшебная готовка делает чудеса». Сокджин радовался, как дитя, но сейчас гнет мыслей придавливает к полу, заставляя прижаться лбом к деревянному покрытию и задыхаться от странного предчувствия. Он роняет листы, рассыпающиеся по полу, и возводит взгляд к потолку, инстинктивно улыбаясь на легкие шаги рядом. — Ты в последнее время слишком растяпист и неуклюж. — Тэхен сверкает улыбкой и подмигивает, за его спиной горит фантастический мир на экране монитора. В вышине красота небес, что готовы излить целительный свет на людей, протягивающих руки. Даже отсюда Сокджин замечает качество и проработанность деталей, вспоминает заметки и понимает, какой из артбуков вдохновил Кима на подобные картинки. — Я твой начальник вообще-то, — Голос немного вздрагивает, чувствуется детская обиженность, но совершенно легкая, эфемерная, практически пушистая в своей невесомости. Тэхен пожимает плечами и протягивает пачку собранных документов, инстинктивно просмотрев, пока собирал. — Это насчет нового проекта? Игра получится очень интересная. Я краем уха услышал сюжет, и мои пальчики готовы творить чародейство. — Младший опирается поясницей об стол и потирает переносицу, спасаясь от легкой усталости глаз из-за многочасовой работы. Сокджин замечает пряди, падающие на лоб, желание коснуться, поправить отдается в пальцы, но вместо этого кивает, сортируя документы и упаковывая в папку. — Да, я хотел рекомендовать тебя ответственным за этот проект. Дам тебе в подчинение несколько малышей из новеньких, будешь любить меня еще больше. — Ким показывает язык и застегивает портфель, разминая затекшие плечи. — Не льсти себе, я и так люблю тебя уже до края. Дальше только обожание, но ты еще не готов к такому, мой юный падаван. — Тэхен смеется задорно, отскакивая подальше от удивленно-дерзкого взгляда старшего, готового выдать целительный подзатыльник ради восстановления начальственно-подчиненных отношений. Но в офисе уже никого давно нет, и это только формальность, которую понимают лишь они оба. — Ты идешь? Машину еще прогреть. Такое ощущение, что последние месяцы зимы нас решили прикончить. — Сокджин натягивает теплое пальто и заматывается в шарф, не брезгуя теплой шапкой. Он приподнимает бровь на покачивание головой и вздыхает, ничего не поделаешь, уже взрослый, самостоятельный. — Не топай через метро так поздно. Лучше такси. Я вряд ли спать буду, завтра совещание, где предоставлю твою лохматую кандидатуру. Совет директоров должен понимать, готовы ли они рисковать ради такой мордашки несколькими миллионами. — Сокджин касается плеча и топает к выходу, решив попить теплого чая на ночь и принять порцию витаминок, заметив заболевшего сотрудника на этаже. Он останавливается от теплого «Спасибо, Сокджин. Я недолго, правда» и выходит с мягкой улыбкой, чувствуя, как телефон в руках отзывается мягкой вибрацией. Но почему-то не хочется читать сообщения, реагировать, вытаскивать крохи своей вежливости, когда уже на нее даже сил не хватает. Тэхен смотрит вслед несколько минут, наливая себе воды в чайник и включая, наблюдая, как клонит верхушки деревьев от усиливающегося ветра за окном. Его состояние действительно стабилизировалось, он сам это замечал, уже не мучаясь от кошмаров, и вчера спихнул второе одеяло, обходясь одним и пледом сверху. Он все реже шептал то самое имя по утрам, и запах больше не мучил, оставаясь чем-то далеким, скрытым. Конечно, если бы он захотел, то без сомнений вспомнил бы, но в этом и дело, что он не хотел. Спасался в теплоте другого человека, пытаясь отдать попозже столько же, если не больше. Тэхен был искренне благодарен старшему, что вытаскивал его на праздники, заставлял делиться переживаниями, приходил ночью с записками о тренингах. Все эти мешающие и бесполезные тогда мелочи его излечили. Вначале возмущением, раздражением, а после странными догадками, доверием, заботой, и точка отправления получена. Тэхен теперь ждет весну как нечто новое, стараясь не считать, сколько он уже без. Это не имеет значения, и совсем скоро он переберется обратно в квартиру, выбросив все заметки без жалости. А может, переедет поближе к работе и Сокджину, вытягивая уже его на разные мероприятия, чтобы не скучал особо. Тэхен заваривает себе фруктовый чай, добавляя пару кубиков льда, и стаскивает очередные купленные вкусняшки, садясь обратно за компьютер, погружаясь в мир своих фантазий и мыслей. Он не замечает времени, забывая про чай, который уже остыл и сиротливо грустил подальше от клавиатуры и планшета. Рисуя каждую деталь с тщательностью, вкладывая черты кого-то незнакомого, Тэхен испытывает радость, гордость, облегчение внутри. Это исцеляет еще сильнее, и только боль в глазах напоминает о времени, что через час станет полночью. Компьютер шумит чуть сильнее, сохраняя тяжеловесный файл, и, наконец, отключается, пикнув в конце в качестве прощания. Ким, чертыхаясь, все же допивает в несколько глотков чай и спешит собрать принадлежности, Сокджин по-любому разбудит его пораньше, чтобы предоставить на собрании или просто побузить ради великого. Это вызывает улыбку, которая не пропадает даже спустя несколько этажей в лифте, и Тэхен зевает, отдавая ключ охране, мельком взглянув на парня, сидящего с сумкой. — Это к вам, кстати. Сказал не сообщать, будет ждать. Уже третий час сидит здесь. — Мужчина вписывает данные на компьютер и разминает пальцы, устраиваясь в кресле поудобней. Ему здесь еще до утра наблюдать за монотонными картинками в видеокамерах, но Тэхен уже отворачивается, подходя к парню. Он отмечает синяки под глазами, бледность и что-то знакомое в этой усталости, словно напоминание из другого мира. — Вы меня ждали. Вот он я. Только я вас не знаю. — Ким подходит ближе и склоняет голову, встречаясь взглядом и замирая от инстинктивного страха. Отчаянно хочется закрыть глаза и бежать подальше от этой боли внутри человека, этой запертой клетки с демонами, что пришли за новой кровью. За тем, от чего Тэхен так истошно торопился уйти, прятался под одеялами, вымывался под душем, грелся в чужих улыбках, искал поддержку в лицах проходящих мимо людей. Парень выглядит молодо, красиво отчасти, в чем-то изящно, можно было рисовать, но явно не сейчас. Сейчас прекрасная и раздробленная кукла с пластырями на скуле и на пальцах. — Меня зовут Чон Чонгук. Мы могли бы поговорить? — Внимательный взгляд изучает Тэхена по кускам, затягивая в омут своего состояния, вызывая на языке непонятные фразы, в голове — вагон проходящих мимо догадок. Тэхен кивает и посматривает на часы, подкидывая уставшему мозгу задачу найти нечто круглосуточное. Чонгук молча поднимается, подхватывая дорожную сумку, и следует покорно, но даже в движениях чувствуется изморозь, покрывшая кожу, как защитный слой. Это кажется предупреждением, но Тэхен убегать не хочет, чувствует нечто страшное для себя, однако готов выдержать это с гордо поднятой головой. Он теперь живой, переживший кризис, обновленный немного, зашитый внутренне и отчасти теплый в своих касаниях. И, сидя в небольшом кафе, отпивая глоток горячего кофе, Ким замечает в чужом взгляде внимательность вместе с ненавистью, смешанной с усталостью и удивлением. Коктейль наполнил бокал до конца, грозясь в конце концов излиться на руки ожогами, поэтому больше терпеть нет смысла. — Ты хотел поговорить… - Мягкое начало прерывается четким кивком, Чонгук греет руки о чашку зеленого чая с долькой лимона, каплей лайма на дне. У него длинные пальцы с выступающими костяшками, красиво вздувшимися венами, и это отвлекает внимание. — Это насчет Юнги, — Чон последнее едва шепчет, но Тэхен вздрагивает крупно, переводя взгляд с рук на глаза, и едва не отпихивает от себя стол, желая отгородиться. Внутренний мир сжался от ужаса, что пришел внезапно, грозясь уничтожить все и сразу. Угрожая восстановившимся людям мучительную смерть, бедность и новую разруху. — Не понимаю, о ком вы. — Голос отдает металлом, это заметно, они оба понимают прозвучавшую ложь, настолько беспечную и искусственную, что Чонгук приподнимает бровь в легком недовольстве. У него усталость выступила на коже легким пеплом, голова гудит от перелета и последних дней в сущем аду, где десятки анализов и еле живой Юнги на его руках. Он не хочет играть в эти игры с обманом, увиливанием, переплетением дорог и обид. Смотрит на Тэхена, уже живого, поднявшегося, с легкой завистью, потому что сейчас так не может. Потому что куклу, которую ему отдали, не вылечить без прошлого хозяина, что сломал игрушке сердце и вдобавок вкачал зависимость в вены, пересекающие все тело. — Он в больнице. Наркодиспансере, если точнее. — Чонгук облокачивается на спинку стула, подкладывая валик под поясницу, что еще ломило от забитой антибиотиками простуды, и продолжает греть пальцы. Это не помогает, и холод совершенно не внешний, внутренний, собравшийся иглами льда на стенках сосудов. — Я прилетел, чтобы попросить тебя его проведать. — Кто ты ему? Друг? — Тэхен всматривается в лицо и усмехается мягко, но это не спасает, в этой мягкости слишком много понимания и яда. Он видит, как темнеет лицо Чонгука, а взгляд бегает куда-то мимо, лишь бы не смотреть. Но Ким удивляется легкому отрицанию головой и давится откровенным признанием. Выжигает себе сердце, впуская между ребер осознание, что за другого человека бывает так же больно, как и за себя. — Я тот, кто стонал под ним, пока он шептал твое имя, кончая. Так лучше? — Чонгук улыбается устало, истерзанно, настолько открыто, что между ними взаимная боль протягивается нитками. Мягко тревожится взаимным дыханием и грустью, которая делится на двоих. — Нашел меня как? — Тэхен роется в рюкзаке, царапая пальцы об заточенные карандаши, доставая пачку сигарет, и закусывает губу, понимая, что курить в кафе запрещено. Сейчас это необходимость, и губы чешутся в остром желании, которое соизмеримо с последней тростинкой утопающих. — Через друзей друзей. — Чон скользит взглядом по пачке и отпивает глоток чая, кашляя запоздало и надрывно, понимая, что организм еще заберет свое, готовя силы для следующей вирусной атаки. — Давно он? — Чашка кофе отставляется в сторону, а пальцы сами собой тянутся к салфеткам, вытаскивая одну и складывая из нее замысловатые фигурки и линии. Перенятая привычка у Сокджина, что, наверное, сейчас досматривает серию своего любимого сериала, выходящего во вторник вечером. — Глотает колеса? Или в диспансере? Насчет первого не уверен, но, видимо, давно и прочно. А в диспансере… второй день. Порезал себе вены осколком тарелки, пока я отошел в душ. Разбил табуреткой стекла. Кричал о том, что ты смотришь за ним отовсюду… — Прекрати. Хватит. Бумажные ошметки покрывают стол отчаянно, вбирая в себя нервное поведение человека. Тэхен жмурит глаза, вытягивая картинки из памяти, и мысленно разрывает, как салфетки в своих пальцах. Но не получается, он видит эти мучения, слышит голос, вспоминает запах и вкус кожи, улыбку на сахарных губах и смешинки в лисьих обожаемых глазах. Это ломает, проносится зараженным табуном по телу, и хочется сказать себе, что это последний кошмар, но Чонгук напротив наблюдает отрешенно, отпивая все новые глотки. — Не думаю, что мой приезд — хорошая идея. — Сто шесть раз. Тэхен приподнимает бровь в немом вопросе-уточнении, замечая горечь улыбки на уголках губ. Чонгук наклоняется поближе, натягивая нити боли чуть жестче, сжимая в своих руках сильнее. Его взгляд обжигает, высылает бандеролью новую порцию боли и откровения, и почтальон не просит разрешение на открытие. Распаковывает сразу. — За последние сутки перед отъездом он сто шесть раз попросил прощения. Я бы… Я бы хотел, чтобы ты приехал. Это… - Слова застревают в горле липким комком и не проталкиваются дальше. Хотя Чонгук понимает, что так сильно хочет сказать, пока усталость не заперла его в свои сети. Но Тэхен спасает, выдыхая воздух вместе со словом. — Убивает. — Точно. Это убивает. У меня два билета на утро. Мне не у кого здесь остановиться, поэтому переночую на вокзале. Самолет на 5:40 и… - Чонгук достает билеты, объясняя то, что Тэхену не нужно. То, что он отрицает, не желает слушать, от чего хочется заткнуть уши и молча встать, оставляя чаевые официанту, который магическим образом уберет воспоминания, как грязные чашки со стола. — Я не полечу. Прости, Чонгук, но это лишнее. — Тэхен качает головой на протянутый билет и достает кошелек из рюкзака, отсчитывая несколько банкнот и кладя на стол. — Ты невероятный, раз проделал этот путь, нашел меня и вообще решился на это, но нет. — Тэхен встает, качая головой снова, застегивает рюкзак, подхватывая пачку сигарет, как спасение, и разворачивается резко, только бы не видеть мольбу и отчаяние в красивых глазах, полных еще и грусти. Он вылетает из кафе резко, глотая морозный воздух огромными ладошками, и давится им, боясь развернуться, где остался сломанный, некогда самостоятельный в своих ошибках мальчик. Тот, кто так долго готовился, собирался с силами, с мольбой о помощи укладывал вещи в разгромленной квартире, чтобы без вариантов. Чонгук, который с дрожью положил билеты на стол, кладя голову на согнутые руки и стараясь не кричать от боли и усталости, физической и моральной, выхода и конца которой, казалось, уже не будет.