Двадцать один

Неизбежность. Громкое, мерзкое слово, пылью оседающее на губах. Оно мешает дышать, хватает за ноги, вязкой трясиной тянет на дно, задерживает движение к цели. Каждый шаг дается с огромным трудом, и все больше усилий теперь необходимо прилагать. Глаза Тсунаеши теперь похожи на те ржавые колья, что преградами стоят на водной трассе. На той самой трассе, которую он смог пройти пару недель назад. Пламя слушается его все лучше. «Это было неизбежно», — поджимая губы, говорит себе Джотто. Он был не готов к такому, он в любом случае ушел бы в себя, закрылся от других, отгородился стеной от страхов, эмоций и переживаний. Это все равно бы произошло. Рано или поздно, так или иначе. А он и его тренировки лишь послужили катализатором. Он все равно бы не смог ничего изменить. Примо запрокидывает голову, и, глядя в иллюзорное небо, выдыхает тонкую струйку дыма. Любуется, как тот закручивается спиралью, облизывает губы, чувствуя во рту вкус старого, почему-то отдающего бензином табака. Красиво. Он сам создавал это место, старался, насколько хватало его скудных умений. Красиво. И холодно. Хотя, казалось бы, мертвецы не должны чувствовать ни жар, ни холод. А нет, он все же чувствует. И теперь ему холодно. Всегда холодно. Парень растет. Быстро. Невероятно быстро, даже с учетом… довольно жестких методов учебы. Умереть он теперь не боится. Не рискует, не идет на смерть, но того оглушающего, мешающего страха теперь нет. И уже это пугает самого Джотто. Глаза поддернуты туманной дымкой, немного мутноваты. Почти всегда полуприкрыты, что делает детское лицо более жестким. И не дает узнать по ним намеренья будущего босса Вонголы. Он смотрит прямо, оценивает, прикидывает, ищет полезные для себя стороны. А то, что может пойти во вред безжалостно выкидывает. И это вроде должно считаться плюсом, чем-то хорошим, но… Босс Вонголы не должен быть таким. Так быть не должно. Не так, только не так. Страх — это важная часть жизни каждого человека. Он направляет, помогает и подсказывает. В нем нет ничего плохого или ужасного. Как будет Савада поднимать Семью из руин, вести ее к победе, если не боится ни чужой, не своей смерти? Не боится умереть, и не имеет страха послать кого-то из своего окружения на верную погибель? Джотто горько усмехается. За эти четырнадцать месяцев он полностью перекроил характер Тсуны. Разрушил его, изломал, уничтожил, и сшил обратно. Тсу — его лучшее творение. Савада — его худшее творение. Не совершил ли он непоправимой ошибки, сделав это? Ведь если так, то получается, он убьет свою Семью, своими же руками? Как бы он хотел иметь больше времени, чтоб не надо было настолько ускорять события, ломать мировоззрение ребенка. А ребенка ли? Тсуна уже убивал, уже не боится крови, его не передергивает от тихого хруста костей противника, ему не страшно приложить чуть больше усилий, чтоб гарантированно отправить врага на тот свет. Он уже не блюет от вида вывернутых кишок. Даже если эти кишки — его собственные, и задача сегодняшнего урока — спасти свою шкуру, не зная при этом ни о том, что ждет его за поворотом, ни в какой комнате находится необходимая ему аптечка. Уже пройдено. Уже не вызывает паники. Действия четкие, и обоснованные. Думать о таком откровенно страшно. И он отгоняет мысли прочь, вновь переводит взгляд на линию горизонта. Вот так, спокойствие и умиротворенность. В любом случае, менять, что-либо уже поздно. А держать Саваду в этом измерении дольше — нельзя. В реальном мире его тело ослабло и осунулось. И без того не особо крепкие мышцы утратили свои капли силы, и восстанавливать форму ему надо будет долго. Не говоря уж о том, чтоб ее наращивать, улучшать. Он справится. Теперь Примо в этом даже не сомневается. Но к добру ли это? «Поздно размышлять», — напоминает он себе вновь. Кости брошены, занавес отдернут, а игра началась. Твой ход, Тсунаеши. Прояви весь свой ум, все свое актерское мастерство, используй полученные в ходе обучения навыки. Вознеси Семью на вершину. И не вздумай там умереть, ладно? Не прощу… Тсуна недовольно морщится, вытягивает обломанное древко стрелы, из собственной ноги. Глупо как-то. Чувствовать боль, умирать и уставать тут можно, а вот заснуть он ни разу так и не смог. Наверное, это раздражает больше всего. Как же дико хочется закрыть глаза, окунуться в приятную дрему вроде той, что на пару секунд охватывает его, каждый раз, когда он умирает. Приятно. Но нет же, в этом чертовом мире невозможно уснуть! Он пробовал. Много раз. Но нет, конечно, этого не выйдет. Фраза «На том свете отоспишься», как нельзя лучше подходит под данную ситуацию. Правда имеет несколько другой смысл. Что еще забавнее. Единственной передышкой между смертоносными, в буквальном смысле, тренировками, являются длинные теоретические лекции, от неповторимого Примо Вонголы. Поначалу он пробовал совмещать, но быстро убедился в бесполезности этой смелой затеи. Когда он с кем-то дерется время на запоминание, часто нудного, материала у него нет. А когда запоминает — тут же получает пару болезненных ран, из-за отвлечения от боя. Тсуна не узнает самого себя. Разве мог бы тот, другой он, вот так просто кого-то убить? А извлечь из своего тела пулю? Вырезать стрелу? Пройти полный ловушек лабиринт? Хладнокровно зачистить какие-то трущобы? Не смог бы. Тот Тсу был солнечным, и добрым мальчиком. Пускай и с фальшивой, наклеенной улыбкой, но любить жизнь умел. Он, наверное, уже нет. И проверять как-то не хочется. Ему немного горько и больно от этого, но стать чудовищем, или как там о нем думает наставник, он не боится. Ведь тогда это будет оправданно. Савада еще многого не понимает, и прекрасно осознает, что неопытен. Что если бы такие тренировки проходили в реальном мире, с его реальными возможностями — умирать бы ему раза в три чаще. А то и во все четыре. Знания ему выдают… странно. Будто он только и должен, что убивать, да рассортировывать информацию по степени важности. Да и до многого ему приходиться доходить своими мозгами, не получать необходимых данных, а находить их самостоятельно, собирать буквально по клочкам. Тоже часть тренировки? Осознание собственной уязвимости горячей волной бьет по нервам. Он же ни черта не знает. Как он будет защищать Вонголу, если собственную шкуру спасти не может? Добрым словом и патронами? Пистолеты ему не нравятся. Отдача чересчур сильна, для его еще хрупких костей, он дергается при выстреле, прицел сбивается, попасть куда-то сложно. Бесит. Драться вручную у него выходит гораздо лучше, и нравиться ему больше. Правда если с взрослым человеком он справляется нормально, то тренированного взрослого может разве что убить. Первым ударом. Если повезет. Злит. Зудит над ухом, как надоедливая мошка. Он не хочет, чтоб это было так. Вырасти бы поскорее… Тогда часть проблем отпадет сама собой. Начиная от роста, массы, силы, и заканчивая проблемами с наследованием будущего титула Десятого. Жаль, что такого чуда не выйдет. Жаль… Он фыркает, мотая головой. Делает шаг вперед, перепрыгивая на следующую ступеньку. Нога болит, но потерпеть еще можно. Впереди — странный портал. За ним, если верить словам Джотто — подарок. Какой именно неизвестно, но… разве у его наставника были хоть один раз плохие подарки? Тсуну передергивает. Были. Шаг, еще шаг, прыжок, он цепляется перемотанными небрежно руками за края плиты, подтягивается, перекачиваясь прямо в гостеприимно распахнутый зев портала. А потом мир взрывается миллиардами красок, переворачивается, и, кажется, даже перестает существовать. Савада закрывает глаза, чтоб не ослепнуть от этого обжигающего света, и летит вниз, представляя как сквозь него проходят сотни миров и галактик, а он становится лишь маленькой песчинкой в их вечном круговороте. Но этого, конечно же, не происходит. В следующий раз глаза он распахивает уже в больнице. До отвращения бледный, и до тошноты слабый. Противно верещит какой-то прибор, сгиб локтя жжет от иглы, а он не ощущает сил даже на то чтоб поднять руку, и выдернуть эту раздражающую капельницу к песьим богам. Приходиться терпеть и это, и озабоченное столпотворение врачей, и непонятные процедуры, и надсадный хрип при попытке что-то сказать. Его гладят по криво обрезанным волосам, с умилением смотрят, утешают и обещают что все-все, вот прям сейчас, станет хорошо. И это раздражает. Вызывает отвращение, бесит. А потом он вспоминает о том, что хотел сделать в первую очередь, как только вернется в реальный мир. И тогда Тсуна закрывает глаза, и с блаженной улыбкой проваливается в мир сновидений, укачиваемый на озерных волнах спокойствия. И пусть весь мир подождет. Он так давно не спал… так давно…