Двадцать один

— Напомни-ка мне еще раз, что мы тут делаем? Тсуна переминался с ноги на ногу, всеми силами пытаясь согреться. Мягкий климат, мягким климатом, но на улице все-таки еще зима. И он, в легкой осенней куртке, чувствовал себя тут просто отвратительно. И как только сам киллер может стоять по такой погоде в одном пиджаке? Реборн ухмыльнулся, улавливая раздраженные нотки в голосе подростка, и максимально ехидно ответил: — Покупаем тебе дом в Намимори, и оформляем документы в школу. Или ты думал если будущий босс, то учиться уже не надо? Размечтался. Тсуна только глаза закатил. Тема была уже тысячу раз обговорена, и пикировка по ней уже успела порядком достать обоих. А потому он только молча сжал зубы, и, стараясь не особо трястись на пробирающем до костей ветре, замер, обнимая себя за плечи. Хмуро уставился на двери какой-то конторы, с нетерпением ожидая, пока им наконец-то откроют, и появится возможность согреться. Тихий, противный скрип для него стал сейчас восхитительней пения ангелов. А хмурого, помятого мужика, хозяина лавочки, он был готов расцеловать, за предоставленное им горячее кофе и удобный диван. Правда, потом он бы с удовольствием его придушил, но это уже совсем другая история. Мечтания сейчас пришлось прервать, и включиться в обсуждение доступной им жилплощади. Жить там придется ему, и, причем, жить долго. Возможно там же разместится часть его будущих хранителей. А потому к жилью у него было несколько важных требований, которые сам Реборн бы явно "пропустил". Ага, для того, чтоб "выработать стойкость к жизненным условиям" в своем ученике. Так что доверять наставнику в подобной ситуации было попросту глупо, и опасно. Ему нужен был крепкий, не вычурный, комфортный дом. В стороне от центра, но не на окраине. С горячей водой, проведенным газом, отоплением и мебелью. Желательно с хорошей звукоизоляцией. И минимум соседей. А лучше вообще без них. В доме обязательно должен быть хороший, довольно большой подвал. Его, со временем, можно было бы перестроить под собственные нужды. Конечно же, идеальным вариантом был бункер под домом, в котором безопасно, и который выдержит ракетный удар. Вот только… вы где видели под обыкновенным жилым домом бункер? То-то же. Вряд ли найдется такое прекрасное жилье. Мужик с каким-то унылым видом покивал, и задал довольно странный вопрос: — В каком стиле желаете оформление? Своей комнатой займетесь сами? Тсунаеши недоуменно уставился на него. В каком… стиле? Разве это важно? Главное чтоб все нормально работало, было прочным и надежным. Остальное не имеет абсолютно никакого зна… ах, черт! Виски прострелила резкая вспышка боли. Тсуна сжал зубы, чувствуя, будто в нем образуется черная дыра. Края ее расширяются. Рвется хрупкая ткань тела, с хрустом крошатся кости. Перед глазами заплясали ядовито-яркие круги. Почему это так важно? Почему после этого вопроса, в его голове образовалась сверхновая? Почему… почему память того мальчишки, Тсуны до катастрофы, кричит? Ведь это уже не он. Ему не должно быть так… так до боли горячо, от промелькнувших перед глазами образов. «Нана опускает на подоконник яркий цветок, в маленьком горшочке. Алые… даже скорее рубиновые лепестки притягивают взгляд. Пахнет. — Вот так… Это создаст уют. Правда, красиво? А, Тсуна? Тсуна недоуменно склоняет голову к плечу. Смотрит из-под полуприкрытых ресниц. На языке вертится это странное слово. "У…ют". "Уют…но". Мягкое, оно приятно ласкает небо, теплом распространяется в груди, мурлычущим клубочком перекатывается в гортани. — Красиво! Очень красиво! Нана смеется. Ее глаза сияют. Ей нравится то, как искренне улыбается ее сын. Как горят его глаза, как льется из них неприкрытый интерес, любопытство. Он тянется кончиками пальцев к хрупкой красоте. А потом берет в руки альбом. Мягко шуршит грифель. — Этот цветок называется "орхидея", — внезапно произносит женщина. В ее взгляде на миг мелькает какая-то странная, острая боль… и нежность. Мальчик тщательно выводит внизу рисунка название цветка. А потом ставит лист рядом с горшком. …Тсуна так никогда и не узнает, что именно красную орхидею, "Королеву всех цветов", в каждую редкую встречу, приносил своей возлюбленной Ёмицу. Потому что сейчас он слишком мал. А когда подрастет, она станет ассоциироваться у него с каплями крови, кашлем и смертью. А потом будет поздно. Слишком поздно…» Он резко распахивает глаза, выдыхая. Реборн смотрит настороженно, хмуро. И… взволнованно? Это что-то новое. Даже странно немного. Джотто сделал так, чтоб ничего не мешало ему выжить. Словно умелый ювелир огранил его, а лишнее выбросил прочь. Но… сейчас Тсунаеши был твердо уверен, что вместе со многими привычками, предпочтениями, образом мыслей, потерял нечто важное. Что-то, что едкой горечью растекалось по языку. Ему до боли, до какого-то полузадушенного крика хотелось вернуть эту необходимую часть его самого. Это важно! Нельзя было это отрывать, отрезать, отсекать от него! Дыхание вновь перехватило. Оформить… рисовать… запечатлеть на бумаге самые прекрасные моменты… Когда он в последний раз держал в руках карандаш? Это всегда его успокаивало, дарило непоколебимую уверенность… а сейчас? Что он почувствует сейчас? Во рту пересохло. По телу пробежал непонятный, противный холодок. Он заставил себя разомкнуть пересохшие, почему-то искусанные губы, и все же ответить мужчине: — Нейтральные тона. Комната… на ваш вкус. Никакой готики, барокко, и зеленого. Он прикрыл глаза, откинулся на спинку дивана. Прислушался к неторопливому диалогу. А его внутренности будто заледенели. Он только сейчас смог понять, насколько ужасно стало его положение, после многочисленных тренировок Первого. Насколько плохо без вырезанного куска его самого. Во что его превратили? Нет. Не так. Во что он превратился? Боли больше не было. Но сейчас он понял, что лучше бы она была. Понял, что легче — не всегда лучше. Понял, что зря пытался лишить себя возможности ее испытывать. Но… он же сможет все вернуть? Он… сможет? Дом, в конце концов, все равно выбирал Реборн. Правда, его требования учли. Уже плюс. Он… был гораздо больше, чем себе представлял Тсуна. И от одной мысли, что ему рано или поздно придется остаться в такой громадине в полном одиночестве, изнутри поднималась тошнота. Нет, страха не было. Глупо подобного боятся. Просто… тут было слишком тихо. Тот, прежний Тсу обожал подобные места. Там где тихо, спокойно, тепло и нет людей. Наверное, тогда он боялся толпы. И любил одиночество. А он… а он – нет. Ему нравилась легкая прохлада, и шум на заднем фоне. Голоса, стук чужих сердец, запахи. Это заставляло его чуть ли не урчать. Говорило, что он идет не зря. Что у него есть цель. А иначе для чего ему жить? Для себя? ПФ, не смешите. Реборн не мог быть с ним постоянно. У него были не менее важные миссии, чем воспитание будущего Десятого. Задания, отказаться от которых он не мог, да и не хотел. А потому рано или поздно тут станет тихо. Мертвенно тихо. Мертвая тишина. Во рту почему-то образовался вкус какой-то тины. Затхлой, застоявшейся воды. Неприятно. Савада громко сглотнул, и делал шаг вперед. Внутрь. И в этот момент ему показалось, будто он сейчас перешел какую-то важную ступень. Пересек невидимую черту. Его жизнь в очередной раз разделилась на "до" и "после". Игра началась.