Обычные люди

Спустя четыре месяца. Сентябрь 2014.       Каллен выходит из дома, в кои-то веке не чувствуя прогорклой боли, стискивающей грудь, — ещё несколько месяцев назад его всё это внезапно отпустило. Наверное, в манускриптах по психологии из библиотеки Карлайла тому есть объяснение — организм не способен находиться в постоянном напряжении и, как следствие, начинает отторгать и кошмарную действительность, и бесформенную реальность, и истину, бьющую молотом по голове. Подобная панацея называется равнодушием и очень, очень опасна. Ренесми ни о чём не знает. Так и не возобновив контакта с матерью, она не имеет никакого понятия о том, что Изабеллы, по сути, уже и не существует ни для клана Калленов, ни для самой миссис Блэк. Никто из семьи не рискует рассказать ранимой Несси о произошедшем — боль внучки, племянницы и дочки в одном лице кажется излишней. Даже любящая правду Элис решает отмолчаться.       Земля, ещё каким-то чудом не разверзнувшаяся подобно бездне вдали, утягивает его в трясину. Ползущая по венам апатия кажется единственным рациональным выходом, если исключить выход в окно, — наверное, то же самое испытывала и Свон десять лет назад, когда он был вынужден покинуть её, оставив в дождливом Форксе. Теперь же надежда Каллена на то, что ему ещё суждено испытать вечное, абсолютное счастье, превращается в пепел, будучи сожженной на костре безразличия — сейчас подобные мечты кажутся ему бессмысленными и даже глупыми. Он уже поверил в это однажды, распоров свою убогую вечность надвое, и что с того? Изабелла Свон не оставила ему возможности любить.       Тяжёлые, беспорядочные размышления, сочувствующие лица родных, форксский лес, где каждый ствол дышит воспоминаниями о прошлом, узкое извилистое шоссе, ведущее к их особняку, антрацитовый асфальт, пропахший кислым бензином и смоляной хвоей, — всё это осточертело Каллену настолько, что он, в конце концов, решается на отчаянный шаг, способный избавить его не от боли, нет… а от бессмысленности. Она, как рак для бессмертных, как паралич, длинною в миллионы лет, — неизлечима, смертельна и жадна до душ. Если Эдвард не в силах совершить суицид, ибо это физически невозможно для вампира, то он попросит, заставит кого-либо лишить его жизни. Прекрасно зная, что единственные, кто может это сделать — Вольтури, он стремительно направляется в аэропорт хмурого Сиэтла, не предупреждая семью… только ведь, теперь не будет чуда — Белла не прибежит спасать его, а Элис просто-напросто не успеет.       В аэропорту он, выстояв тошнотворную очередь, приобретает билет до Пизы и, наконец, дождавшись своего самолёта, прибывшего только через час, нетерпеливо взлетает по трапу с крутыми металлическими ступеньками. Занимая своё излюбленное место, у иллюминатора, Эдвард закрывает глаза, притворяясь спящим, — так можно будет избежать и разговора с рядом сидящим пассажиром, и расспросов нередко назойливых стюардесс. Погружаясь в сводящие с ума, затягивающие в свой омут размышления, Каллен вылавливает из их общей череды одно-единственное, во всём этом кошмаре способное вызвать его улыбку, — он не сожалеет. Только не сейчас, когда оборачиваться уже нет смысла.

***

      Самолёт приземляется для него так же тихо и незаметно, как и несколько часов назад взлетает за океаном. Мужчина покидает салон и направляется к ряду стоящих у дверей такси, увидев, наконец, свободное. Ему не нужно забирать свой багаж в здании аэропорта, как это делают смертные, сошедшие вместе с ним с этого борта: сейчас они возьмут свои грузные, похожие на маленькие пластмассовые гробы, чемоданы, сумки, портпледы и, сев в один из автомобилей, поедут в свой отель, где у них на две-три недели забронирован номер с тонкими, картонными стенами, идеальная слышимость в котором может только вывести из себя. Именно поэтому Эдвард никогда не любил гостиницы. А ему и не нужно: ни селиться куда-то, где куча казённых полотенец и гелей для душа, ни забирать свой похожий на гроб багаж. Он умирает налегке. Он умирает.       — Вольтерра, — безразлично бросает Каллен шофёру, захлопывая за собой дверь, и только тогда, когда на асфальтированном шоссе столбы указателей на древний город учащают свой бег, всякое равнодушие оказывается плохо сооружённой им же самим маской. А что скажет Ренесми? Эта короткая мысль заставляет его поморщиться и потереть ладонями глазницы. Да к чёрту всё, она переживёт, девочка уже не маленькая. Жить исключительно ради дочери у него не выйдет, нет даже смысла пробовать. Тяжело вздохнув, Каллен смотрит в окно, провожая взглядом холмистые итальянские пейзажи. Надо только побыстрее с этим покончить и отмучиться.       Когда они доезжают до пункта назначения, Эдвард выходит, наспех заплатив, и, минуя городские ворота, направляется по болезненно знакомым улицам на главную площадь города, всё такую же властную, величественную и, кажется, равнодушную к тем, для кого она становится последним шагом в бездну. Она, его Личная Голгофа, словно смеясь, встречает Каллена восхитительным июльским ароматом прогретой, плодородной земли, пыльных городских улиц и влажных, сочных листом деревьев — даже и не скажешь, что здесь обитает Смерть. Где-то в узких тенистых переулках кипит всевластный вечер: туристы спешат к многочисленным кафе на ужин, яркие вывески бросают причудливые блики на истертую за века мостовую, отражаясь в её прямоугольной брусчатке разноцветными, глянцевыми огоньками, интернациональная речь сливается в один общий гомон, и даже идеальный вампирский слух уже не способен различить полутона бессмысленно-необходимых людских разговоров. Жизнь продолжается, но только не для него.       — Опять, — еле слышно шепчет мужчина с лёгкой усмешкой; руки холодеют, но он упрямо делает шаг, зная, что нельзя останавливаться. Подходя все ближе и ближе к мрачному замку, возвышающемуся неразличимой, жуткой громадой над площадью и над ним самим, он чувствует в груди маленький, едва ощущаемый червь сомнения, тут же одёргивая себя за чертову бесхребетность. Уговорив своего последнего демона, все ещё желающего жить, Каллен твёрдым шагом взлетает по каменным ступеням, хватаясь за железное кольцо, как вдруг чья-то холодная узкая ладонь касается его плеча в нерешительности. Не успевая обернуться, Эдвард только слышит одно короткое, тихое, но почему-то заставившее его отступить:       — Не надо.       Дёрнувшись, он резко оборачивается и сталкивается лицом к лицу со своей неожиданной спасительницей, поспешно убравшей руку с его плеча. В свете медовых уличных фонарей, в бликах вечернего небосвода её внешность поначалу кажется несколько пугающей: и иссиня-чёрная, лохматая копна кудрявых волос, и пронзительные малахитовые глаза, смотрящие прямо и беззастенчиво, и острые брови, и грубые, похожие на мужские, скулы, и заметные носогубные складки, и тяжеловатая челюсть, неидеальность которой выгодно исправляют выразительные губы с изящной родинкой над верхней, — эту женщину сложно назвать красивой, особенно для бессмертной, судя по холоду её костлявых, мозолистых рук, но она определённо к себе располагала. Мысленно окрестив ее «Семиткой» — о происхождении незнакомки судить было нетрудно — Эдвард оглядывает её с ног до головы и выдает первое, на ум пришедшее:       — И зачем?       — Считай, что это прихоть, — без лишних слов понимая его, отвечает Семитка. — Ещё не время.       — Откуда тебе знать? — сузив глаза, Эдвард чувствует, как медленно, но верно закипает — в конце концов, никто не имеет права решать за него.       — Оттого, что я понимаю причины, вынудившие тебя сюда явиться, — резко отвечает женщина, вскидывая смоляные, кажется, обладающие собственным характером брови. — Свон того не стоит.       — Ты знаешь её? — вздрагивая от звучания уже давно не произносимого даже в сознании имени, Каллен теряет хватку, что ему уже с рук не сойдет.       — Опосредованно, — тень задумчивости касается некрасивого лица. — Пойдём, прогуляемся, а я постараюсь всё тебе объяснить.       Не успев моргнуть и глазом или осмыслить только что произнесённые слова, Эдвард замечает секундную чёрную вспышку, обнявшую его веки, а после, буквально через секунду, находит себя в камерном, меднофонарном сквере, явно находящимся вдали от шумной Пьяццы.       — И что это было?       — Не бери в голову, — отмахивается Семитка, старательно скрывая за напускным снисхождением собственное замешательство. — Думаю, следует вернуться к рассказу.       — И, всё-таки, кто ты? — вряд ли ответ что-либо даст ему, но оставаться «в безымянных» казалось, как минимум, неуместно.       — Гайана Эйл, — отвечает она. — Если подумать, не совсем обычный человек… что-то, вроде тебя, только с живым сердцем. У нас даже способности в чём-то идентичны.       — Ты телепат? — оживившись, удивляется Эдвард.       — Да, однако не совсем смертная, как кажется поначалу.       — Тогда… — ответ балансирует на грани воображения и осознания и решает поиграть с Каленном в прятки, что так не вовремя.       — Не думал же ты, что вечностью обладают только вампиры и волки. — Гайана смеётся, явно находя своё высказывание крайне забавным. — Моя задача — следить за балансом жизней, это если коротко, а ты, придя сюда, нарушаешь его. Поэтому… прости, конечно, но это моя работа.       — Ты так к каждому самоубийце приходишь? — улыбнувшись, шутит Эдвард.       — Нет, иногда им нужно просто внушить, что жизнь — вещь полезная, а с тобой… с тобой так не сработает.       — Тяжёлый случай, да? — смеётся он.       — Очень тяжёлый, — в тон ему отвечает Эйл, почувствовав, что рядом идущему мужчине становится чуть легче. — Хотя, если подумать…       — Так кто ты? Если не вампир и не… — перебивает, вынуждая её чертыхнуться.       — Часть инопланетной цивилизации в поколении с цифрой в миллиард, — поясняет Гайана. — Мои милейшие предки переубивали друг друга в междоусобных Войнах три тысячи лет назад, а вот я осталась и, как говорится, всё ещё живу, — повисает пронзительная пауза, в которую Каллен не решается вставить ни одной колкой реплики и ни одного неуместного вопроса, за что новая знакомая ему заочно становится благодарной. — Ладно, не бери в голову.       — Как там… она? — произносит он, решая перевести тему, хотя попытка его, стоит признать, довольно неразумна.       — Как Белла? — поняв всё без слов, заканчивает Эйл и едва заметно морщится. — Рассталась с этим Мэттом, скитается. Скорее всего, опять приползёт к вам в следующем месяце и будет молить о прощении.       — Мы не примем её, — на грани слышимости признаётся Эдвард, и губы Гайаны по непонятной причине трогает едва заметная полуулыбка. О чём она думает?       — Рада, что так, — сдержанно отвечает та, бросая бессмысленный, сыгранный от начала и до конца взгляд на мостовую. — Ты никогда не пробовал пожить в одиночестве? Без этих бесконечных… баб вокруг тебя, просто позаниматься творчеством, отправиться в путешествие? Тебе сто лет от роду, пора обрести самостоятельность, ты не находишь?       — Откуда тебе знать, каково это? — Каллен пытается звучать жестко и убедительно, но вместо этого невразумительно хрипит и теряется; медные и бронзовые блики на мостовой дурманят его голову, и он поджимает губы: эта странная Эйл, каким-то чудным образом подчиняющая его своей воле, говорит правильные вещи. — Хотя ты, наверное, и не такое знаешь.  — Эдвард, я знаю, что это звучит резко, но попробуй послушать меня, — она заглядывает в его глаза внимательно, будто игла, будто спица, цепляющаяся за нить шерстяной, ветвистой пряжи, — слетай в Черногорию, там сейчас дожди, и ты сможешь не бояться людей. Отдохни, развейся, в конце концов… никогда не понимала, как у вас хватает терпения жить в одном доме годами напролёт. Ты хочешь покончить с собой по той причине, что тебе в собственной жизни не хватает жизни. Ты подчинен монотонности, привык оскорблять вечность за необратимость, но какой в этом смысл… когда ты последний раз был в Париже? Ты думаешь, я не пыталась покончить с собой, ты думаешь, мне не приходили мысли о спасительной мёртвенной панацее? Тебя это не спасет. Там еще холоднее, холоднее, чем у тебя под ребрами. Повисла пауза. Иссиня-черные волосы странно и причудливо отливали в бронзовом свете старых, проржавевших фонарей, от них мучительно-сладко пахло сандалом и кардамоном; итальянский вечер будоражил сознание и раздражал ноздри терпким и мускусным ароматом смоляной и масляной листвы. Всё, что сказала Гайана, было чистейшей правдой. Только откуда у нее это знание?.. Три тысячи лет, чему удивляться. Каллен закусил губы и порывисто взглянул на нее, чеканящую своим строгим шагом хоженую мостовую. Так обстоятельно с ним умел разговаривать только Карлайл; и ее почему-то очень сильно хотелось слушаться. Может, она обладает даром внушения? Каллен отбросил эту мысль.  — Ты тоже самоубийца, значит, — пытаясь разбавить повисшую паузу, неуверенно добавляет Каллен, замечая горькую и очаровательную в своем некрасивом совершенстве улыбку на губах женщины. — И немножко психолог.  — Ты прав, — bittersweet — едва слышно добавляет она, — сейчас не время для смерти, Эдвард. Посмотри, как здесь красиво. У Аро есть много других дел, кроме как откручивать тебе голову. А тебе необходимо пожить для себя.  — Ты тоже живешь для себя? — улыбнувшись, спрашивает он.  — Несмотря на социальный характер моей работы, — усмехнувшись, говорит Гайана, — да, я живу для себя. У смертных это называется гедонизмом. Почитай, у французов об этом много хороших книжек. Перестань посвящать себя женщинам, так в тебе ничего не останется.       — Проповедуешь полезный эгоизм? — он и сам не заметил, как начал с ней заигрывать. И откуда это взялось, черт возьми?       — Что-то около, Эдвард, — она останавливается и робко, порывисто берет его за руки, настолько неожиданно, что его окатывает резкая, одновременно приятная дрожь. — Вслушайся в то, что я тебе говорю. Только вздумай вернуться сюда, в Вольтерру, с этой целью. В жизни много смысла, если его искать. Поищи получше, — она криво улыбается и опускает глаза. — Прости, что звучу неумело, ты первый мужчина за долгое время, с которым я разговариваю.       — Значит, ты не такая неуязвимая и умудренная, как может показаться, исходя из твоего возраста… — улыбается Эдвард ее простой, безыскусной прямоте, — ты первая женщина, которая разговаривает со мной настолько честно. Я и не знал, что вы так умеете.       — Ты просто не так часто встречался с хорошими женщинами, — смеясь, добавляет она.       — Склонен тебе верить, — отвечает Эдвард, чувствуя, как по венам бежит что-то полузабытое и, кажется, зовущееся мужским интересом; будто решаясь на что-то, он, наконец, произносит, уже заранее обвиняя себя в непроходимой тупости. Однако, от мысли, что он эту лохматую Эйл больше никогда не увидит, у него почему-то предательски тянет в жилах. — Гайана, нелепый вопрос, конечно, но… можно твой номер телефона?       — Представляешь, даже у таких старух, как я, он есть, — смеётся она и достаёт из кармана своих брюк маленький блокнот и ручку, быстро черкает на нём заветные цифры, отрывает крохотный листок, машинально складывая его пополам, и протягивает мужчине.       — Держи, как просил, — скомканно отступая на шаг, она смотрит на чёрное, на удивление звёздное небо и хмурится, боря в себе желания простоять здесь вот так ещё минут двадцать. — Поспеши на самолёт, твой рейс через час отбывает.       — Спасибо, — отвечает Каллен и кладет листок во внутренний карман своего плохо глаженного пиджака. Бумага почему-то жжёт пальцы. — Мы ещё встретимся?       Ответ ему — тишина. Скрылась. Ушла, не попрощавшись. По-доброму усмехнувшись, он ещё несколько секунд стоит, замерев посреди небольшого сквера, прокручивая в голове слова Семитки с таким необычным именем и такими некрасивыми, но чарующими чертами, после чего разворачивается и идёт в сторону широкой улицы, к которой ведут указатели. Конечно, он знает и так, что Гайана ответила бы на его последний вопрос о новой встрече, хотя и в ответе необходимости нет — за неё говорит лежащий в его кармане жалкий, вдвое сложенный лист, обитый круглопрорезанной бахромой блокнотной спирали.