Обычные люди

      Эдвард не любил возвращаться. Действительность — штука изобретательная, а ему от этих изобретений изо дня в день приходилось бежать: от жизни — в бессмертие, от догмы приёмного отца — по кровавому следу, от несчастной любви — дважды за океан. Теперь бежать не хотелось. Был тому виной разговор с Эйл или же всё дело в его собственных умозаключениях — нет смысла знать. Связь причинно-следственная.       Он невольно тянется к внутреннему карману пиджака, с иррациональным удовлетворением нащупывая в нём сложенный вдвое листок с её номером. Не потерялся. Семитка была права — его рейс отошёл через час после их прощания, и оставалось только догадываться, на какой чёрт она рыскала по Интернету расписание самолётов, если он мог посмотреть его сам. Подобная забота кажется противоестественной, а его размышления — беспочвенными. Они едва знакомы, а голова его, часов восемь назад гремящая суицидальными потрохами, теперь забита Гайаной Эйл. Можно смело записывать себя в дурку.       Перед глазами — её лицо в медовом отблеске уличных фонарей, некрасивое, с тяжёлыми скулами, подчёркнутыми носогубными складками, которые лучше было бы стереть и забыть как сон страшный; выразительные, потрескавшиеся, видимо, от волнительного покусывания, губы, родинка над верхней, длинный нос, яркие смоляные брови, цепкие, скребущие изнутри глаза, в которые страшно и одновременно хочется всматриваться, — от всей этой ретроспекции дух невольно захватывает и, словно после кокаинового отравления, тянет получить ещё — и пусть это «ещё» обратно пропорционально возможности выжить. Наверняка, Эйл что-нибудь внушила этому бедолаге, иначе нет объяснения тому, что сейчас ему хочется хохотать и выплюнуть с этим хохотом всю черноту из лёгких. Наверное, это истерика, подозрительно тянущая на биполярку, или как там её. Каллен никогда не разбирался в психиатрии, за что было вечно стыдно перед отцом. Боже, даже страшно подумать, что теперь творится с Карлайлом.       Дефектный день. Эдвард и сам не смог бы объяснить себе, почему не ощущает чувства вины, вполне разумного и объяснимого, как лет десять назад, когда он точно так же сорвался с места, ввалился в стеклянные двери аэропорта Сиэтл-Такома, перед этим измерив хаотичными шагами шумный Депарчерс Драйв. Быть может, это — бунт, быть может — побег. Он устал брать на себя ответственность за нежелание продолжаться и продолжать. Его никто не спрашивал, хотел ли он видеть Солнце, а потому нет смысла объяснять им всем, что оно, безмолвно-газообразное, погасло давным-давно. Они всё равно не заметили бы.

***

Спустя три месяца. Начало декабря.       К счастью, никто не устроил ему допрос. Вышеупомянутый Карлайл только крепко обнимает сына, увидев его следующим утром в одном из коридоров особняка, Эсми и Элис решают отмолчаться, Эммет устраивает безыскусный «морской бой» в один из летних вечеров, отрывая несчастного Эда от клавиатуры рояля, Роуз, как и следовало ожидать, выглядит обиженной, а Джас, в свою очередь, предпринимает всяческие попытки улучшить эмоциональное состояние брата, что, стоит признать, ему удается на славу. Хейл знает, что Музыка действует на Эдварда гипнотически, а потому, в кои-то веке вынув из пыльного чехла свою акустическую гитару, принимается за разбор знаменитой «Killer Queen», которую Каллен до дыр затирал на виниле когда-то. До минор не желал поддаваться его промозоленным пальцам, долгое время струны упрямо соскальзывали с фаланг, с противным звуком ударяясь о деку, однако недели через две, аккорд за аккордом, виртуозная Музыка покорилась ему, терпеливому, пускай и не владеющему инструментом так, как тот же Эдвард. Их дуэт, струнно-клавишный, подкреплённый вокалом, сильно контрастирующим с бессмертным оригиналом, был далёк от совершенства, да они и не гнались за этим; Джас в тайне надеялся, что за «Killer Queen» последует «House of the Rising Sun», «Yesterday», и не прогадал — Эдварду только дай повод сесть за инструмент, потом уже не оттащишь. Они играли и пели тогда сутки напролёт, Каллен перерыл все свои шкафы в поисках необходимых нот и вынудил не-пианиста Хейла разбирать с ним Джоплина. Джас знал, что ему нужно кому-то выговориться. Выиграться. Вызвучать. Выплеснуть на си-бемоль, через Queen и соул, забросив к чертям Дебюсси. И язык не повернулся бы сказать, что он не сможет и не сумеет.       Эдвард рассказал ему о подробностях своего краткосрочного «путешествия» к тосканским землям только спустя два месяца. Хитрая ухмылка на лице брата заставила Каллена смутиться, замолкнув окончательно, о чём Хейл потом ещё долго жалел. Он слышал, как раз в три дня Эдвард звонит Гайане, как мерит шагами пол, норовя продырявить несчастный ковёр своими ботинками, и отбрасывает трубку на дубовый стол с кипой бумаг каждый раз, когда голос автоответчика сообщал ему, что абонент выключен и находится вне зоны действия мобильной сети. Тем днём в душу Каллена закрадывается смутное сомнение, что Эйл дала ему ложный номер, не имея никакого желания смешивать «работу», как она выразилась, со своей личной жизнью. Хотя, судя по её нечеловеческим, одиноким глазам, можно было сказать с уверенностью, что она глубоко несчастна.       Верить в то, что его выбросили за ненадобностью, Эдвард не собирался, а потому не оставлял своих настойчивых попыток вновь услышать голос некрасивой женщины, с которой виделся всего лишь раз. Что двигало им — мужская гордость, благодарность или упрямство — он и сам не мог определить с точностью. Скорее всего, в этом всём была необходимость, глупая и человеческая, — душа ждала… кого-нибудь.       — Ноль, три, четыре… — проговаривает он вслух, хаотично проверяя, правильно ли набрал заветный номер, и нажимает на значок вызова, загорающийся на экране неизменным зелёным светом, верить в который он давно перестал.       Внезапно, вопреки предыдущему полугоду, Каллен слышит вместо трёх последовательных раздражающих гудков один, долгий, приведший все внутренние органы в состояния мучительного тремора.       Она в сети. Она может ответить!       Вздрогнув, Эдвард медленно сглатывает, чувствуя, как язык прилипает к нёбу и холод бежит под ногтями.       Один гудок, второй…       — Не молчи, чёрт тебя побери, — шепчет он, обхватывая дрожащими пальцами трубку и начинает, словно загнанный в клетку зверь, как и всегда мерить комнату шагами. — Не молчи!       За окном по-змеиному неистовствует февральская вьюга, обручившаяся с ветром в начале декабря, и яростно качает оледенелые деревья, заставляя тех безвольно жаться друг к другу голыми, замёрзшими ветвями; метель, укутанная в шаль, вновь витийствует жалобным си-минором, сотрясая доминантой и тоникой окна особняка. Эта буря — зеркало его самого, бесцельно бродящего по небольшой комнате и кусающего прутья-карнизы. Секунды, которые длится злосчастный гудок, вновь кажутся непозволительно долгими; некогда светлая спальня, ныне освещённая белым омутом гневного снегопада, мрачно отбрасывает кривые тени на серо-голубой дощатый пол, а жуткие очертания ветвистой, лесной паутины скребутся своими руками за его плечи, словно желая урвать себе кусок бессмертного недо-тепла.       — Здравствуйте, я слушаю Вас, — доносится из трубки мягкий, знакомый голос, и Эдвард, рвано выдохнув, обессиленно садится на кровать, опираясь спиной о стену. Она ответила. Она здесь. Эта некрасивая, непонятная женщина.       — Гайана, — отвечает он спустя короткое мгновение и слышит, как она на том конце провода вздрагивает, едва слышно ахнув. — Это я, Эдвард… Эдвард Каллен, — зачем-то добавляет он, прекрасно понимая и так, что Эйл узнает его голос из сотни других. — Прости, я… — он сглатывает, — я звонил тебе на протяжении всего этого времени, но у тебя был отключен телефон.       — Господи… — стушевавшись, отвечает женщина. — Прости, я совсем забыла, что дала тебе номер. Мне просто мало кто звонит, я не думала, что и ты будешь. Прости, — повторяет она, чем вызывает у него несдержанную улыбку.       — Да ничего, всё в порядке, — слова застревают в горле. — Главное, что мы сейчас… расскажи, как ты там? Я слышал, что зимой холодно в пустыне.       — Я не мёрзну, — засмеявшись, отвечает Эйл, и он мог бы поклясться, что сейчас её щёки тронул румянец. Ей наверняка непривычно принимать чью-либо заботу. Какая, к чёрту, личная жизнь. Повисает напряженная, натянутая сквозь все эти одиннадцать с лишним тысяч километров пауза, и она спешит её нарушить, неумело подбирая слова. — Я правда не думала, что ты позвонишь. Так непривычно… — повторяет Эйл его мысль, — не молчать.       — У тебя будет время привыкнуть, — на полтона тише.       — Мне бы хотелось верить… я счастлива, что ты здесь.       Здесь. Не за Атлантикой у чёрта на куличиках, а здесь. И только посмейте сейчас трясти перед этими двумя ненормальными картой и линейкой.       — А как по-другому, — врёт он, будто не знает сам, что может быть иначе, — я сам боялся, что ты уже не помнишь и что дала мне неверный номер. Глупо, да?       Наверняка, с ней происходит то же самое, что и с ним. Мир на части. Один голос, одно сплетённое сквозь километры дыхание. Пара металлических трубок, натянутый провод, необорванная, еле видимая, как леска, нить. Ему всю жизнь не хватало таких разговоров и женщины, которая будет слушать его бескорыстно — слушать и слышать. Изабелла нашла в нём источник роскоши, бессмертия и красивое тело, с которым удобно спать, как и все его предыдущие мадемуазель и мадам. Что нужно Эйл, имеющей, в отличие от него, весь мир под своими ногами? Даже стыдно предполагать, что она может быть с ним бесчестной.       — Глупо, — смеётся она, — но хватит обо мне. Лучше расскажи, как ты там, в эти полгода?       — У тебя в долгу, — не сумев сдержать улыбки, произносит Каллен, — за то, что свободен, не связан и не убит. До встречи с тобой даже не думал, что смогу оклематься, — он делает паузу, словно размышляя, стоит ли говорить ей, на том конце провода, что крутится на кончике его языка. И так уже сказано много. Уж если говорить, то до конца. Уж если прощаться с прошлым, то до последнего. — Я, ошалелый, играл со смертью как с ребёнком, а тебе хватило терпения меня разубедить.       — Тебе хватило терпения это продолжить, — выдохнув, отвечает она, — не знаю, что здесь сложнее. Это не даётся легко — улыбаться, когда отучили. Наверное, мне стоит тобой восхищаться, — он слышит, как дыхание Эйл в тот же миг сбивается со своего привычного ритма, и только улавливает среди иных звуков её нервный, как сухой кашель, смех. Ему от этого некрасивого, не-заливистого смеха всё равно становится теплее, настолько, что по мёртвым, пропитанным ядом венам колко и несинхронно бежит что-то, смутно напоминающее эликсир счастья, от которого он и правда отвык. Для этого нужно так мало. Его вечность — его пустыня, в котором Свон была миражом. Четырежды любимая, четырежды глупая безнадёжность. Он бы верил, он бы с радостью верил, что Эйл для него — оазис, пусть и протянутый через сотни разъединяющих лет. Теперь это не имело никакого значения. Он так рвался к ней, так отчаянно рвался и ждал, что теперь растерял все силы нестись от правды. Если правда — в Эйл, он готов был её принять; если же нет, то и смысла нет в этой правде.       — Знаешь, Эд, — вдруг начинает Гайана. — Когда я была совсем маленькой, давно еще, когда рядом была… — она замолкает; голос предательски ломается на последнем слоге и не заканчивает фразу. — Мама всегда называла меня «Гайя», поэтому… если хочешь, можешь ко мне обращаться и так.       Вновь повисает пауза, явно ожидающая единственно возможного сейчас, как и когда-либо, ответа.       — Какое необычное у тебя имя, всё-таки, — стараясь успокоить и себя, и её произносит Каллен. — Спасибо… за доверие.       — Не благодари, — отвечает она скомканно и спешно меняет тему, словно стыдясь своей откровенности. — Ты пел с Джаспером Queen… знаешь, я думаю, Фред бы вами гордился.       Стена, последняя стена из безнадежно скупого холода, ломается, как и мир его год назад, на части, на две, три, на десять несобранных, упрямых частей, до центра земли провалившихся. Подхватив в свои тонкие, костлявые руки сгоревшее одиночество, ветер сыплет его над луной, но и та, отмахиваясь от назойливых подношений, выглядывая из-за подёрнутых млечной пеленой туч, ступает на небосвод. Только попробуйте трясти перед ними двумя памятью о последствиях. Пусть и не солнечный — это хотя бы свет. Пусть и неправильный — разве здесь есть другой.