Глава 4. В оазисе
25 января 2016 г., 00:16
Когда От меня ничего не останется, Я буду кричать в потолок: «С Вами мы, дай Бог, не расстанемся! К чёрту память и к чёрту Рок! С Вами мы, дай Бог, не расстанемся! К чёрту заповеди и секс!» От меня ничего не останется, Даже мой предпоследний бес, Вы — последний. Мне Вас не выстрогать, Не убить, не искорчевать. Если Вы не способны выстоять, То и мне нет причины ждать. Но я жду, жду и жду безропотно, Через угли Вам глядя вслед. Вы моё бесповоротное Через сотни грядущих лет. «Лоскуток»
Май 2015 С тех пор они мучают злосчастное расстояние их грозного межокеания практически каждый день, впиваясь пальцами в трубку телефона, — их общая тайна, их общая одержимость — её наличие разрушает всякие попытки общеизвестного, преступного отрицания, и подобное притяжение можно было бы с лёгкостью принять за приятную, томительную патологию. Их неспешные прогулки затягивались до утра, разговоры встречали рассветы, когда металлический корпус сотовых напоминал раскалённую сковороду и рука предательски затекала в одном положении. Ещё в апреле Эйл как-то вскользь упомянула о том, что была бы рада видеть Эдварда на пороге своего престранного жилища, на что тот лишь нервно, неумело отшутился; однако, по истечении года их знакомства, переплетённого с пикселями полуразбитых экранов и прогулок до выболевших в холоде лёгких, от подобного предложения Каллен отказаться не мог, да и не хотел. В подтверждение этому факту чистый, пропитанный жженым ароматом песка воздух ударил ему в лицо. Вади-Рам пылал полуночностью. Гайя давно ещё говорила, что живёт в Иордании, под Петрой. — Оазис? — Он самый, — улыбнувшись, кивает она и ведёт его за руку в самую глубь противоестественной пустынному климату чаще. — Здесь бьёт ключ. Мне повезло с местом, — стены ущелья, замершие над ними в безмолвии, вторят её словам гулким, морочащим разум эхом. — Здесь так тихо… Её ладонь по дьявольской случайности в очередной раз соприкасается с его, вынуждая Эйл стыдливо одёрнуть руку. Кажется, её, привыкшую в холоду, пугает подобная близость. Небо сапфировым лоскутом падает на их головы, Каллена распирает на смех. Слова о тишине звучат из её уст практически издевательски; мысли Гайи всегда остаются при ней, и Эдвард даже не делает поползновений в них заглянуть — любая попытка отдаётся в черепной коробке душной, свинцовой тяжестью. Наверное, у неё тоже щит, как и у Беллы. За сравнение стыдно становится. Сжав зубы и отогнав от себя неуместные сейчас догадки и выводы, он старается сконцентрироваться на окружающей его обстановке. Ажурный фасад, высеченный в розовом песчанике, робко виднеется в паутине дрожащей листвы, напоминая чем-то знаменитую сокровищницу Эль-Хазне. Остаётся узнать, кто у кого идею слизал. — Почему ты выбрала именно Петру? — взгляд женщины хлёстко мелькает по его лицу и останавливается на ладонях, в предательской от неё близости. Не дёрнулась. Не отступила. Приняла. Эдвард не объяснит, почему от этого понимания в груди тепло разольётся и сандал ударит по лёгким с больной истомой, щекочущей в глотке. Он уже не хотел ничего объяснять. — Ты знаешь, мне немало лет… — Как минимум, три с половиной тысячи, — смеётся Эдвард неестественно, вспоминая, как огорошило его это знание в одной из их ночных телефонных бесед. — Да-да… — пространно кивая, Гайана спешит продолжить, хотя без труда заметно, что сейчас она с радостью бы зашила себе рот и замолчала б навеки. — Здесь жили мои предки, когда в этих местах не было ещё ни пустыни, ни голых скал. После смерти матери я долго скиталась по свету, жила в поселениях, однако потом… потом вновь сюда вернулась, освоилась, построила дом. — Высекла прямо в камне? — уточняет Эдвард. — Это же… — Заняло очень много времени, — заканчивает за него Гайя со смущением, — в запасе была вечность. Пойдём внутрь, пойдём. — Наверняка я никогда не привыкну к твоему дару трансгрессии, — Эдвард смеётся, в его янтарных глазах беззаботно пляшут огоньки брызжущего через край, как апрель в челноке, счастья, а потому голос её непременно дрогнет в нежности, немой и безудержной: — У нас ещё будет время привыкнуть. Горечь на языке мускусная, сандаловая, тяжёлая и дурманящая. В этом дурмане Каллен бы хотел задохнуться. В голову закрадывается шальная, дёрганная, прыгающая по жёрдочке над бездной мысль о том, что губы Эйл точно такого же вкуса — мускусного, древесного, сладкого, смолянистого и настойчивого, подобно глинтвейну в вечер дурмана-августа. Жжёт на последнем такте, толща горечи этой, цепляющей ещё со ключа скрипичного. Почему-то кажется, что после одной такой дегустации от вкуса этого уже не отмоешься, не отделаешься, не отскребёшься. Он не хотел отскребаться или отделываться. Он хотел, чтобы эта полусандаловая, гвоздиковая горечь скрипела у него на зубах. — В запасе — вечность, — возвращает Эдвард её слова. — Я рада, что тебе не нужно ничего объяснять. Эхо жадно проскрипело ударный слог.***
Её дом оказывается не таким большим, каким издалека морочил воображение. Гайана молчаливо отпирает тяжелую чугунную дверь, проносится в парадную подобно пыльному вихрю и разворачивается к своему гостю почти картинно, делая приглалающий жест рукой. Каллен, озираясь по сторонам, входит в уютное помещение, служащее как и камерным холлом, так и небольшой мастерской, переполненной тубусами, холстами на подрамниках, баночками с масляной краской, ячейками с акварелью; в углу гордо стоит мольберт, на котором по классике жанра незаконченный натюрморт красуется. Упрямые штрихи выдают автора. — Ты художница? — Да, — кивает Гайя, сцепив в замок руки. — Надо же жить на что-то… — Очень талантливо, — говорит Эдвард, кивая в сторону полотна на мольберте. — Спасибо, конечно… — не привыкла она похвалу слышать, — но он ещё не закончен, — критично отзывается женщина и идёт вперёд, в сторону комнаты, смежной с холлом; та разделена каменной инсталляцией на небольшую, комфортную кухню и гостиный зал, где стоит кабинетный рояль, шкафы с книгами и нотами, которые, кажется, никто уже давным-давно не открывал, и даже фонтан, небольшой, но очень изящный, виновник шуршащего шелеста, заползающего в каждый угол. — Он совершенно не практичен, — заметив, что мужчина обращает своё внимание на искусный элемент декора, комментирует Гайана, — Но успокаивает. Иногда я пишу здесь, хоть и нет окон. Тебе нравится хоть? — Ещё бы, — улыбнувшись в ответ, говорит Каллен и вновь следует за хозяйкой дома, возвращаясь в холл, только для того, чтобы подняться по каменной лестнице, вверх, на второй этаж, где скорее всего находятся спальни. Будучи сейчас здесь, с этой женщиной, наречённой им Семиткой с безалаберной фамильярностью и ещё год назад возводящей вокруг себя троянские стены, он понимает, что все мысли о Свон, его прошлой жизни и маниакальном желании умереть, когда-то так настойчиво его преследовавшем, отходят на задний план, что страсть, пагубно привязавшая его к Изабелле более десятка лет назад, навечно останется страстью и никогда не заставит его желать жизни, как он желает её сейчас. Парадоксальные выводы, когда ты бок о бок со Смертью, не так ли? Безжалостно расправляясь с этим оксюмороном, с множеством внутренних увещеваний, Каллен не замечает, как они оказываются на втором этаже, в зале, где множество книжных стеллажей обступают стены в два яруса, где одно-единственное кресло и большой прямоугольный стол стоят посередине, а в углу, как и в холле, находится граммофон и шкаф со стеклянными распашными дверцами, на полках которого ровными рядами красуются пласты винила. Раздаётся едва уловимый щелчок выключателя, и Эдвард запрокидывает голову, замечая под потолком подвесную бронзовую люстру, отбрасывающую на некогда мрачные стены причудливые, геометрические блики. — Эсми бы оценила твой вкус. — Надеюсь, она не назовёт это кичем. — А ты всё отшучиваешься, — парирует Эдвард, следуя за хозяйкой в её спальную комнату, на пороге которой, в чём его даже не приходилось убеждать, вряд ли когда-то был мужчина. — Тут ничего интересного, — поясняет Гайя, перечисляя с подчёркнутым равнодушием. — Кровать, окно… стол. Лучше посмотри, что там, — она указывает в сторону небольшой винтовой лестницы, в самом углу, и добавляет. — Там открытая мансарда, скажем так. Какой же художник без мансарды?.. Каллен так и не смог понять, что было в этой фразе: сожаление или ирония. Поднявшись по лестнице, Эйл толкает незапертую дверь, даже не взглянув, идёт ли он следом. Прохладный, влажный аромат щекочет ноздри, взгляд цепляется за сводчатые потолки и необлицованные балясины (розовый песчаник в разрезе — зрелище удивительное). Подойдя ближе к краю, Гайана опирается на перила и смотрит вдаль, туда, где с живописной высоты видна аллея, по которой они сюда шли, и заметен пыльный камень на поверхности пустынного плато, в одном из ущелий которого и построен этот одинокий, в век умолкнувший дом. — Здесь хорошо писать, — подаёт голос женщина спустя несколько минут нетягостной тишины, — особенно вечером, как сейчас, стоит только принести свечи. Вот моё вдохновение. — Я тебя понимаю, — спустя паузу откликается Эдвард, не найдя слов лучше, и, немного помедлив, подходит к ней, мягко, ненавязчиво беря её руку в свою. Не почувствовав сопротивления со стороны, он крепче переплетает свои пальцы с её, лишь слыша, как рваный вдох срывается с женских губ, и снисходительно улыбается — её попытки скрыть свои чувства так явны и просты, что Каллену даже не приходится читать её мысли, чтобы понять это. Ощутив прилив уверенности, не вынося сомнений, ни её, ни собственных, он решается на долгожданное: — Знаешь… ты удивительная женщина, просто удивительная. Она поворачивает голову в его сторону, удивлённо вскидывая брови, и замирает на полувздохе, не находясь с ответом. Он смотрит в её жуткие, глубокие, неземные глаза, как всегда выворачивающие его наизнанку, но крепится, крепится, не смея отвести своего, наивно веря, что выдержит этот накал, что подчинит себе эту несгибаемую Эйл, чёрт бы её побрал, ворвавшуюся в его жизнь внезапно и бесцеремонно одной сентябрьской ночью, в свете медовых, рокочущих фонарей. Тропы заканчиваются. Тело сводит знакомым, полузабытым спазмом. Сорвать бы с этих непонятных губ громкие, кричащие стоны, освободить хрупкую, костлявую фигуру от оставляющей безграничное место для фантазии одежды, запутаться, задохнуться бы в сандале как в темени, вжать в каменный пол до синяков и вмятин тонкие запястья, нетерпеливо раздвинуть коленом эти стройные ноги и обладать, обладать, обладать бы… любить и брать без остатка. Пусть где-то он читал об обратном, сейчас ему совершенно плевать. Эдвард резко выныривает из этих испепеляющих картин и вновь смотрит в глаза Гайаны, бессмысленно надеясь, что она сейчас не читает его мыслей, хотя не услышать такие громкие просто-напросто невозможно. Каллен знает это по себе. Мужчина сжимает зубы и отводит взгляд, предательски пряча его в материи и толще бесконечного звёздного океана, благотворного к размышлениям. Ему требуется лишь минута. Ещё одна минута, чтобы окончательно осознать, что эта внезапная страсть подкреплена чем-то, кроме похоти. Он хотел бы в это верить. Особенно тогда, в тот самый февральский вечер, когда он впервые дозвонился до неё и понял, что ничто не потеряно. Почему, почему вы бежите сквозь пальцы, мудрость и чёртов хронос? — Почему ты помогла мне лично? — хрипло спрашивает он вместо этого, желая услышать честный ответ. — Ты тогда не сказала ничего вразумительного. У тебя же была возможность просто внушить мне желание жить. И всё. — Я познакомилась с тобой очень давно, ещё когда ты был на Аляске. Ты уже не вспомнишь тот день, ты меня не заметил, но я тебя… — То есть… ты знаешь меня как минимум десяток лет? — Каллен изумленно уточняет, и его разгорячённое небьющееся сердце пропускает удар. — Как минимум, — вторит ему она. — Ты сказала мне… когда мы говорили с тобой, ты сказала, что я нравлюсь тебе, — улыбается он рассеянно, разворачивая Эйл к себе лицом, будто потеря её глаз равносильна самопотере. — Нет… — сдавленно. — Нет? — Я сказала, что ты нравишься мне очень. Он не отслеживает момента, когда вкус её губ становится определённым. Тело сдавливает от нежности, от невыносимой, тянущей нежности и шепчется, там, в груди, шепчется, что всё будет хорошо. По венам бежит и скручивает, веки жжёт непонятливо. Слабость в ладонях, словно всё это в первый раз, а дышать не нужно. Её руки, обвивающие его шею неумело, неловко, колюще, хочется растопить до каления. Зачем Бог создал её, такую холодную? Не объясняйте, молчите, молчите, или вам это небо каскадно-пустынное выжжет язык и щёки. — Ты едешь со мной. Ты будешь жить в моем доме, — после нескольких секунд протянувшейся, передёрганной тишины. Не вопрос, утверждение. Она бы всё отдала за этот не-вопрос-утверждение. — Хорошо… хорошо. — Почему ты плачешь? Его пальцы, смешанные с солёной влагой на её щеках, кажутся ей вечнее Парфенона и дороже сотни собственных картин. — Долго тебя ждала. — Пятнадцать лет. Она отрицательно мотает головой и нервно смеётся, позволяя дрожащим дорожкам потечь по подбородку. Обхватывая узкими ладонями его плечи, словно боясь потерять, отпустить, не успеть и не донести сути, Гайя шепчет сдавленно: — В запасе была вечность. «Мы в ответе за тех…» Б-612 вторил им гомерическим хохотом.
