Глава 12. Равно-великодушие
1 января 2017 г., 03:34
Красота производит совершенные чудеса. Все душевные недостатки в красавице, вместо того чтобы произвести отвращение, становятся как-то необыкновенно привлекательны; самый порок дышит в них миловидностью; но исчезни она, — и женщине нужно быть в двадцать раз умнее мужчины, чтобы внушить к себе если не любовь, то, по крайней мере, уважение. Н. В. Гоголь «Невский проспект»
Слова застревают в горле невразумительным комком. Ломано поднимаясь с круглого крутящегося стула, что стоит у рояля, опираясь ладонью о его обитое искусственной кожей сидение, Эйл только чувствует, как бесцеремонным, своенравным смерчем аромат бензола пронзает от макушки до пят, и сильные мужские руки обхватывают её тело, не позволяя, нелепо пошатнувшись, упасть на каменный пол. В ответ узкие ладони, скользя от его поясницы, по позвоночнику, к лопаткам, до хруста сжимают ткань белоснежной рубашки из хлопка, всё так же пахнущей им, что приходится терпеть ноющую боль в лёгких, где как всегда слишком мало места, чтобы надышаться им сполна. Даже плакать не хочется… наверное, все слёзы исчерпали себя несколько дней назад, после разговора с Создателем, когда Гайана всё также сидела за своим роялем в гостиной, слушала шелест декоративного фонтана, теперь не способного успокоить её истрепавшиеся нервы, и барабанила по клавиатуре, сотрясая каменные стены режущими в диссонансе септаккордами. Эйл била по клавишам так сильно, что даже сломала ноготь, и только тогда, когда фаланги пальцев стало нестерпимо жечь, барабанные перепонки — закладывать, а дыхание под грудью — несинхронно перехватывать после града минувших слёз, она закрыла крышку несчастного инструмента, ни в чём не повинного, но натерпевшегося от её истерики сполна, и ощутила спасительное, опустошающе неправильное равнодушие. С тех пор боль не донимает её. Гайя выгорела, потухла, как свеча, предварительно взорвав гнездо канделябра, и бесстрастно смотрела в глаза солнцу, похожему на кусок сливочного масла, плывущий над головой. В ту ночь, в ночь, когда все чувства разом покинули её, когда она, положив руки на крышку рояля, а голову — на них, не отрываясь смотрела на полотно, всё же написанное маслом против её же воли, против её же сил, смотрела и понимала, что оно, яркое, безумное и больное, не вызывает ничего, кроме странноватой, нездоровой улыбки, отнюдь не смешной, не счастливой и даже безвкусной, в ту ночь, в одно смазанно мелькнувшее мгновение, она, одновременно нажав на «фа» и «си» и получив скрипучий, скулящий тритон, поняла, что потеряла чувствительность к собственной памяти. Словно не её и не с ней. А теперь… а теперь, когда Гайана чувствует его руки на своей спине и ощущает вновь хлещущий по артериям бензол, ей уже не хочется думать. Просто стоять вот так с ним, рядом, очень-очень близко, прижаться к его телу своим, отдать ему всё своё несуществующее тепло, и пусть вместо него — лишь холод. Она так скучала по нему… только сейчас, когда Аро так близко, это осознание приходит к ней в полной мере, накрывая собой с головой, как и тепло, вновь бегущее по ссохшимся венам. Костлявые пальцы всё ещё не разжимают ткань мужской рубашки, и Эйл, обессиленно выдохнув, утыкается носом в его шею, совсем не понимая, что подобным прикосновением делает с ним. Вольтури душит рваный вдох, не позволяя себе шелохнуться, и только чувствует, как по коже, обожжённой её горячим дыханием, колко бегут мурашки. Он мог бы поклясться, что сейчас она улыбается. Тшш. Замри. Просто замри и не мешай ей. — Как ты здесь оказался? — спустя несколько минут спрашивает Гайана вполголоса, всё ещё не поднимая своих потухших глаз, всё ещё не размыкая крепких объятий, зная, что так они могут простоять вплоть до утра. — Майк помог, — хриплым, дрогнувшим голосом отвечает Аро, не имея сил и надобности что-либо объяснять. — А, да… конечно, как же я не подумала, — так же тихо произносит она, не желая нарушать умиротворённую тишину, вакуумом охватившую комнату, и вместо тысячи слов признаётся. — Я скучала по тебе, очень… — и на выдохе, чувствуя, как защемило в груди, — очень. — Я тоже скучал, — дрогнувшим голосом вторит он ей. — Чем ты думала вообще? — Хотела как лучше, — понимая, что эта фраза также глупа и неубедительна, как и все остальные, Эйл почему-то выбирает именно её, — чтобы ты был счастлив и… — Счастлив? — чуть отстраняясь от неё, заставляя посмотреть ему в глаза, Аро говорит громче. — О каком счастье ты говоришь? Ты решила свести счёты с жизнью, да я с ума сходил весь этот декабрь, а когда позвонил Майк… — он резко осекается, поспешно отводя взгляд, и поджимает губы. — Ты едешь со мной обратно в Вольтерру и только вздумай отказаться. — Не вздумаю, — отрицательно замотав головой, Гайана не может сдержать улыбки и, видя бурю эмоций на его вечно спокойном лице, закусывает нижнюю губу, только чтобы не рассмеяться, — теперь нет. Аро вздрагивает и шумно выдыхает, борясь с желанием стереть эту невыносимую улыбку с её лица, каждая черта которого врезалась в его память с особой точностью, заткнуть эти своенравные, выразительные губы своими, чтобы Эйл в один порванный миг растеряла всю свою колкость и саркастичность, сейчас выводящую его из себя, но вместо этого лишь стискивает до боли её хрупкие плечи, заставляя женщину сдавленно охнуть и посмотреть на него. — Тебе ещё и смешно, — сощурившись, цедит он, задерживая свой взгляд то на её глазах, то на губах, а потом, словно сдавшись, произносит на выдохе. — Больше никогда так не делай, — повисает пауза, и Аро рад, что она не спешит его перебить, — я думал, что ты мертва. Я думал, что не успел. — Тшш, — шепчет Гайя, вновь обхватывая его спину руками, и чувствует под рёбрами резкий, почти болезненный укол вины, — всё же обошлось, я здесь, всё в порядке. — В порядке, — передразнивает он, но только сильнее прижимает к себе её хрупкую фигуру, подсознательно боясь отпустить. — Твоя жизнь принадлежит не только тебе, но и тем, кто готов отдать за неё свою. Повисает пауза. Конечно, Аро прав. Он всегда прав. От слов, им сказанных, откровенно хочется плакать, и, чтобы не дать этому произойти, Гайана часто-часто моргает, зажмуриваясь до боли в хрусталике, после чего опускает взгляд на его грудь, с особым упорством считая пуговицы на остром воротнике мужской рубашки. Перед глазами смазанным калейдоскопом мелькают родные лица: Джи, Афина, Челси, Дем, Алек… они все, что они сейчас чувствуют, как пережили её внезапный уход, её вынужденное, горькое непредательство? А сам Аро… рвал из Вольтерры в Амман, из Аммана — в Петру, с севера на юг, сквозь Иорданию, сквозь объятую декабрьским холодом пустыню, не находил себе места, и если она включит телефон, то наверняка увидит с десяток его пропущенных… и всё это ради неё. Ради того, чтобы просто её вернуть, не позволить уйти, сорваться в бездну спасительной амнезии, позабыв и радость, и боль. Он схватил её за руку, рванул на себя, развернув у самого края, отчитал, оставил синяки на плечах, обнял… ценой собственных расшатанных нервов, нескольких часов безумия в дороге, хорошо спрятанного где-то под легкими до сдавливающих спазмов, и этого декабря… одинокого, как и все его ночи, которые приходилось убивать на то, что отвлекает от пустоты. Невозможно игнорировать невосполнимое. Становится до ужаса стыдно; Эйл только крепче сжимает в пальцах ткань его рубашки, понимая, что ненароком порвёт её короткими ногтями, и, уже заранее зная ответ, только с целью разрядить обстановку, спрашивает: — Из какого романа ты это вычитал? — Сам придумал, — глухо отвечает Вольтури, без труда замечая её попытки заставить его улыбнуться. — Прости меня, — дрогнувшим голосом произносит Гайана, упрямо заглядывая в его глаза, и находит в них отражение собственного бессилия, — за всё это прости, я не подумала… — Ты никогда не думаешь, — журит её Аро, пытаясь скрыть за этим свои настоящие эмоции, готовые вырваться из-под контроля и заставить его сделать то, о чём придётся жалеть, — за три тысячи лет пора бы и научиться. — Ещё не вечер, — нервно смеясь, оправдывается она, прекрасно зная, что эти слова всё равно не смогут его убедить — да и нужно ли? — Да-да, на дворе четверть второго, — отшучивается он, чувствуя, как его губы невольно растягиваются в улыбке, — Пойдём домой, Гайя. — А как же трансгрессия? — Сегодня без неё, — отстраняясь, утверждает мужчина и, сощурившись, обхватывая пальцами женский подбородок, резко поднимает её лицо на себя. — Как давно ты пила кровь? Вопрос, скорее, риторический. — Перед Битвой, — шумно сглатывая, ожидая ответной бури, отвечает Гайана, зная, что лгать и утаивать сейчас нет никакого смысла. — Начиталась про три недели, да, — недобро усмехнувшись, утверждает он, сжимая в кулаки руки. — И после этого ты смеешь говорить, что всё в порядке, спрашиваешь меня о трансгрессии? Твой организм сейчас истощён и больше напоминает человеческий, — выплюнув эти слова злобно и отрывисто, словно они жгут ему язык, Вольтури добавляет. — А если бы я не успел? Нашёл бы твой труп у мольберта спустя пару месяцев?! Кричит. Не выдерживает и кричит. Гайана знает причину, а потому и не думает злиться. Ему больно, ему очень больно, это просто защитная реакция. Сейчас его стоит только разубедить, успокоить, дать ему понять, что всё обошлось — по-настоящему, а не наполовину. Она больше никуда не исчезнет, не уйдёт, не оставит его в пустом, безмолвном, пахнущим сыростью одиночестве среди книг и антикварной мебели в библиотеках. Всё обошлось. Она не отдаст Богу свои воспоминания, не вручит Ему свою боль, мнимо избавившись от неё, словно маленький, безответственный подросток, разбивший соседям окно, — от наказания. Она никуда не сбежит, не исчезнет со слезами на глазах, не заставит его разжать объятия, не будет прощаться с ним ломано и неумело, так и не подготовив речь. Всё обошлось. Они снова споют дуэтом, в унисон, разложив тон в октаву, и ещё не раз сотрясут городские стены эхом собственных голосов. Она не раз притащит в его кабинет свой мольберт с неоконченным полотном, не раз включит телевизор и начнёт комментировать полюбившейся ей футбол, как самый ярый болельщик на стадионе. Всё будет как раньше: и ночи на крыше, и вылазки в Гранд-Оперá, — потому что это раньше — единственное из всех, что ей бы хотелось помнить и возвращать. Всё обошлось. Даже страшно становится от мысли, что она могла потерять и это, так опрометчиво, так равнодушно попросив Бога стереть из её памяти лучшее, словно пыль — влажной тряпкой, так же, как страшно и ему, даже сейчас, когда между ними не больше метра, отпустить её в своё ненормальное раньше и ненормальное прежде. Всё обошлось — но люди, живущие без счастья в крови, верить в это не станут. — Я бы всё равно не умерла, — глухо отвечает Гайана, пытаясь его успокоить. — Бог не позволил, мы говорили и… — И что же ты потребовала взамен смерти? — спрашивает он, прекрасно зная, что Эйл всё равно бы не сдалась так просто. — Это в прошлом, — естественно, такой ответ его не устроит. — Я задал вопрос, — строже повторяет Аро, стискивая её предплечье в своих стальных пальцах, и, рванув на себя, заставляет Гайану чуть вздрогнуть и… улыбнуться. Она любит его таким. Не злится, а сердится. Беспокоится. Требует, сносит мозг. Вместо того, чтобы прочитать как открытую книгу, хочет услышать правду из её уст и увидеть, как под его взглядом она превращается в горстку пепла. Мерзавец. Невыносимый и последний, кого бы она хотела терять. — Я просила Его стереть мне память, но он дал срок передумать, — наконец, отвечает она, вынуждая его вздрогнуть и подавить желание сжать её руку сильнее. — Я передумала. — Передумала… — цедит мужчина сквозь зубы, хотя держать на лице невозмутимое выражение становится всё труднее, и только отводит взгляд, борясь с одновременным желанием убить эту несносную на месте. Стереть память. Она просила Бога стереть ей память, а значит, боль, подаренная Калленом, сильнее счастья, причинного Аро. От этого колкого неравновесия он бы с удовольствием сжал её молочную шею пальцами, до характерных отметин, чтобы слышать её хрипы и всхлипы, в то же время понимая, что дело вовсе не в Эйл и даже не в чёртовом Эдварде. А в том, что ему не всё равно. В том, что Вольтури горит и не знает, что со всем этим делать; в том, что сходит с ума и за это ненавидит её, за пожар внутри, за боль и за этот декабрь. Будь она проклята. Будь она трижды проклята за свою улыбку, за холод рук и глаза, в которых он бы с радостью захлебнулся. — Чему ты улыбаешься? — произносит он, переходя на предательский шёпот, но ему вовсе не нужен ответ. Боже, скажи что-нибудь, Гайя, скажи. Иначе он просто заткнёт твои губы своими. — Я счастлива, что ты здесь, — признаётся она, замечая жгучие искры в его бездонных глазах, и, уже в очередной раз за их ломаный разговор сжимая в пальцах ткань его несчастной рубашки, вздрагивает, боясь признаться самой себе, что от его взгляда подгибаются ноги. Даже мысли куда-то пропали. Вместо них — вакуум. Вместо них — два рубиновых огонька, наизнанку выворачивающие душу. К глазам подступает что-то едкое и мокрое, но к Гайе, отвлечённой его магнетическим взглядом, понимание собственных слёз приходит не сразу. Часто-часто заморгав, она разрывает пьянящий зрительный контакт и зло, раздраженно стирает сжатым кулаком аспидно-серые дорожки, оставляя на щеках невразумительные, некрасивые разводы, которые можно будет смыть только тёплой водой. — Да, я знаю, что выгляжу сейчас так, будто вылезла из городских подвалов. Видишь, как больная. Уже биполярное. — Тише… — вмиг растеряв всю притворную холодность, Вольтури, зарываясь ладонью в копну её лохматых кудрявых волос, прижимает Гайану к себе. Его голос звучит на два тона тише, и, обволакивающий её тело от макушки до самых пят, заставляет сбившееся дыхание послушно выровняться. — Ты просто устала и на эмоциях. — Будто с тобой может быть по-другому, — нервно смеётся Эйл, пытаясь отшутиться, и чувствует, как кожа, которой касаются его пальцы, колко, сводяще горит. — Пойдём домой, — отстраняясь, она пару раз шмыгает носом и делает несколько глубоких вдохов и выдохов, надеясь скорее прийти в форму, — а то Майк меня съест. — Или оставит мне на перелёт до Пизы. — Чёрт, у нас же рейс! — мысленно проклиная себя за забывчивость, Гайана испуганно смотрит на Аро, но тот спешит развеять её заблуждение. — Мы на частном самолёте. — Точно, — облегчённо выдохнув, она спускается вместе с ним по невысоким ступенькам ухоженного крыльца и добавляет, — ещё скажи, что фюзеляж покрыт сусальным золотом. — Серебром, Гайя, всего лишь серебром, — смеётся Вольтури в ответ, замечая, как Эйл поминутно становится легче. Он скучал по ней, Боже, как он по ней скучал. — Ты единственный человек, знающий ответ на все мои шутки, — к этой истине даже добавить нечего. — Как там Джи? — Скучает по тебе, — глухо отвечает Вольтури, прекрасно понимая её беспокойство, — как и все мы. Она тебя не винит, я… рассказал ей причины. — Спасибо. — Никто не знает, что я здесь, — продолжает мужчина, — так что мы устроим своим появлением небольшой сюрприз. — Ты неисправим, — мягко улыбнувшись, произносит она, когда они покидают каменные объятия скалистого ущелья, замечая невдалеке и асфальтированную дорогу, и ряд высаженного короткостволого граба с топорщащейся во все стороны кроной. — Если бы ты знал, как мне всего этого не хватало. «Как мне тебя не хватало», — эту фразу Гайана оставит за скобками и за кадром. Промолчит, как молчала всегда, а Аро только снисходительно улыбнётся, зная, что когда-нибудь эти истины слетят с её языка, словно оковы — с сердца. Когда-нибудь — кто только выдумал это слово? Когда-нибудь — и подаренная кем-либо боль померкнет перед их причинённым счастьем, как созвездия наутро — в туман. Всё имеет своё окончание. А если она готова помнить, то он готов подождать.***
С Майклом Гайана прощается ещё в Аммане — несмотря на её слёзные попытки уговорить того погостить в Вольтерре хотя бы несколько дней, он мягко отказывается, уверяя, что обязательно приедет позже. Дело в том, что ему, как мужчине опытному и искушённому, без лишних слов понятно то, что именно происходит между его лучшей подругой и Аро, к поступку которого он не может отнестись равнодушно — ещё ни разу Плонар не становился свидетелем такой горючей самоотверженности, пронзительной и безусловной, с которой Вольтури рвался к Петре, нервно дёргая ногой всю дорогу, с которой держал руку Эйл, когда они ехали обратно, сидя вместе на заднем сидении внедорожника, что у Майкла, изредка поглядывающего в отражение зеркала над лобовым стеклом и смотрящего на этих двоих с почти отеческой полуулыбкой, уже не остаётся сомнений — за Гайю он может быть спокоен. Только бы им двоим хватило смелости всё понять. Он знает об Эдварде, Гайана рассказала о его чудовищной измене в одной из их встреч после Битвы — тогда она держалась на удивление мужественно, даже бесстрастно, и говорила таким тоном, будто это вовсе её не касается. Конечно, Эйл притворялась. Кто знал, что она зайдёт так далеко и что этот разговор, по идее, должен был стать их последним глаза в глаза. После её звонка о выставке в Саудовской Аравии, Плонар почуял неладное, а потому, понимая, что телефон художницы безбожно выключен, набрал номер Аро… свинцовые ноты в его голосе натолкнули на мысль, что ему неизвестно и половины правды. Сорвавшись с места, Майк в спешке покупает билет до Аммана, вылетает из Эр-Рияда, за мучительные два часа добираясь до столицы королевства, изъезженного им вдоль и поперёк, берёт в прокат внедорожник — благо, его не обманули и дали довольно хороший автомобиль, — и делает небольшую вылазку в городской госпиталь, выкрав пару пакетов с кровью, зная наверняка, что Гайе она будет необходима. Благодаря этой хитрости, они на обратном пути смогли благополучно добраться до аэропорта, ведь иначе у Эйл вряд ли получилось бы сдержать обострившуюся жажду в узде, а вырезать половину шоссе в её планы вовсе не входило. Сегодня Майкл спас её. Как она его… полвека назад, в Париже. Палаццо дей Приори, тянущийся в высь затянутого тучами неба, встречает свою беглянку железным потрескиванием парадной двери и светом в окнах. Появляясь вместе с Аро на пороге, подарившем ей и горе, и счастье, Гайана вовсе не ожидает столкнуться с Хайди, как всегда одетой словно на праздник и копошащейся с какой-то бумажной волокитой, забранной со стола смертной секретарши, но Судьба распоряжается иначе. Вскинув брови, девушка быстро потухает, опуская взгляд в пол, и, замечая Повелителя за спиной Эйл, спешно кланяется. — Вы вернулись, — констатирует она, внутренне сгорая от стыда и противоречивого сочувствия. — Вернулась, — вторит ей Гайана, смерив её леденящим, нечитаемым взглядом, — и больше не собираюсь уходить. — Я… — Всё в порядке, не берите в голову, — мгновенно потеплев, Эйл сдержанно улыбается, — прошлое в прошлом, а мы — в настоящем, — и добавляет на два тона тише. — Не вините себя ни в чём. Повисает звенящая, вакуумнообразная пауза перед тем, как Хайди, ощущая внутривенную дрожь — после увиденного ею на Битве, довольно трудно подобного не испытывать, — находит, что ответить: — Я постараюсь. — Постарайтесь, — заканчивает Гайана, делая шаг в сторону каменных парадных ступеней, — хорошего вечера. Аро, не удостоив подчинённую своим вниманием, следует за хрупкой фигурой Эйл, нагоняя её уже только на лестничной площадке. — Твоему великодушию можно только позавидовать, — обращается он к задумчивой, вновь погрустневшей женщине. — Любая на твоём месте размазала бы её по стенке. — У меня нет на это ни сил, ни времени, — забавно сморщившись, отвечает Гайя. — Бессмысленно играть с теми, кто слабее тебя, — и переводит тему. — А где Джейн? — В северном крыле, третья дверь справа, — улыбнувшись, поясняет Вольтури, — она будет рада тебе. — Да, спасибо… — находясь в ощутимой прострации, Гайана останавливается, даже не замечая, что они невольно оказываются в совершенном, пленительном одиночестве. Сейчас самое время сказать то, от чего она раньше так упрямо, опрометчиво отказалась. — Аро, я… хочу стать частью твоего клана. — Ты не обязана… — Знаю, — твёрже повторяет женщина, наконец, поднимая на него полный решимости взгляд, — но меня никто не принуждает и не запирает в застенки. Это то, чего я хочу, — увереннее произносит она, видя, как его тонкие губы трогает плохо сдерживаемая улыбка, а глаза, рубиновые и бездонные, чарующе вспыхивают. — Надеюсь, моя кандидатура достойна твоей коллекции. — А ты всё никак не отучишься от стёба, — беззлобно усмехается Аро, поднимая глаза к потолку, чтобы спустя мгновение вновь взглянуть на стоящую перед ним женщину. — Наконец, твоё имя будет звучать так, как я хотел с самого начала. — Гайана Вольтури, — улыбнувшись необычному сочетанию, к которому ещё придётся привыкнуть, она резко осекается, внезапно понимая, как легко оно слетело с уст и как в отличие от произнесённого чуждо сердцу некогда желанное и столь близкое «Каллен». Гайана Каллен. Как нелепо, жалко звучит. — Буду по-новому подписывать картины. Она не уйдёт — и это единственное, что ему сейчас хочется знать. Она остаётся. В этих стенах, в этих наводящих страх коридорах и ещё не раз будет сидеть на скамейке во внутреннем палисаднике, чтобы чёрной шариковой ручкой сделать на чистом листе бумаги свои тени-полутени. Она остаётся, а значит сандал, въевшийся в его пальцы, уже не причинит боль. Она остаётся. Словно в подтверждение этим словам, прокручивающимся в его голове раз за разом, Аро чувствует осторожное, жгущее кожу прикосновение неизменно холодной ладони к своей, подкреплённое дрожащим и едва слышным: — Спасибо, что не оставил. А она не оставит его.***
1577 год, 4 августа. Средневековая Англия. Графство Саффолк. Бангей, городок в двадцати двух километрах от Нориджа. Что только может сделать с человеком жажда. Особенно, когда он понимает, что дня через три от него останется жалкий труп. Особенно, когда человек уже не является человеком, и вода ему не спасение. Оно появляется на Земле в тот же век, когда было с её лица стёрто. А всему виной простой, легкомысленный случай. В небезызвестном шестнадцатом столетии, когда карта Восточной Англии не напоминает серо-зелёное лоскутное одеяло и территорию её всё ещё украшают леса, когда англо-испанские конфликты на морских просторах уже невозможно списывать на пиратский разбой, а позициям протестантской церкви в Британии может позавидовать даже Рим, Клейтон Уэлл, добродушный сирота, подмастерье местного сапожника, брошенный как недоеденный ужин в лесу, с полузарубцевавшимся укусом на бледной шее, корчится от жажды, варварски скребущей горло, и, шатающейся походкой, бесполезно хватая воздух ртом, мечется между сырых, угольных, пляшущих в тарантелле деревьев, стволы которых больше похожи на торчащие прямо из земли руки и ноги. Обративший его оказывается слишком нетерпеливым — полагая, что мальчишка мёртв, он оставляет его на муки обращения, которого вовсе не добивался. Запах мокрой древесины раздражающе щекочет ноздри, а иглы, вонзившиеся в гортань, выписывают на ней своим остриём невразумительные узоры, вынуждая юношу вопить до хрипоты и истерики, поминутно срываясь на фальцет. Но вот, словно по воле Небес, лёгкие заполняет совершенно другой аромат; горьковато-сладкий, он будоражит его воспалённое, шокированное сознание и буквально на пару мгновений снимает боль, пополам рвущую горло, позволяя несчастному сориентироваться. Несколько ловких движений, резкий прыжок — и он инстинктивно, практически неосознанно обхватывает руками шею огромного волка, держась за чёрную как смоль шерсть, впиваясь зубами в её грубую плоть, ощущая, как мучительные иглы, наконец, отпускают из своих когтистых лап, но… проходит пара секунд, и новообращённый резко отбрасывает полуживого зверя от себя с некой брезгливостью и раздражением, и ему отводя роль незаконченного ужина, потому что запах, третий по счёту, что он чувствует с особой остротой, пьянит затуманенный жаждой крови разум с ещё большею силой. Медленно выпрямившись, Клейтон смотрит в сторону чуть колышущихся, низкорослых кустов, ступая совсем бесшумно, и замечает смертного, пришедшего сюда, кажется, ради охоты; сделав глубокий вдох, до краёв заполнивший изголодавшиеся, охваченные огнём лёгкие, новообращённый в один рефлекторный шаг достигает новую жертву, с рвением и маниакальным страхом прижимающим к себе дуло бесполезного ныне ружья, и уже через десять секунд пьянящего, не знакомого ранее экстаза осушает его кровеносную систему до последней несчастной капли. Поджигая тело, Уэлл, ведомый вновь охватившей его жаждой, даже не удосуживается обернуться. А зря. Очень и очень зря. Наутро говорливо-крохотный городок Бангей, кряхтящий поводьями лошадей и грязными колёсами кебов, охватывает шквалистая, бессовестно-громкая непогода. Ливень, зарядивший ещё в шесть, когда хозяйки, только успевшие разложить свой товар на прилавках, были вынуждены вновь его укрыть, всё не теряет силы, продолжая плодить надоедливые лужи с особым рвением, а громоздкие, грифельно-пыльные тучи неслаженно подпевают бездумно хохочущей грозе, явно радуясь разыгрываемому действу. Местные жители опрометью бегут в свои тщедушные домишки, стены которых всё равно дрожат от каждого громового раската, а некоторые, особо усердные — в церковь Святой Марии, на дневную службу, всегда проводимую здесь по четвергам в десятом часу утра одним приземистым, круглолицым священником. Монотонный голос пастора, подглядывающего в текст стоящей на пюпитре Библии, нередко прерывает звон грязных стёкол в оконных рамах, когда особо сильная звуковая волна атакует зданьице церкви. Из-за постоянного шума во дворе, вызванного и истошными воплями грома, и дрожащей стеной дождя, нередко аккомпанируемой градом, горожане не сразу обращают внимание на трескучий хруст парадной двери. Только тогда, когда она, выломанная, с глухим звуком падает на пол, восторженно и возмущённо поднимая лежащую на нём пыль, горе-протестанты оборачиваются, замечая в проёме взлохмаченное, чёрное, явно извалявшееся в грязи создание, с нечеловеческим, во всю пасть, оскалом, на четырёх мощных лапах, с горбатой, словно выгнутой изнутри спиной, и глазами… глазами, что бросают окружающих в дрожь, ярко-алого цвета. Пара человек буквально падают со скамейки на холодный каменный пол, прямо на колени, и начинают лихорадочно, плача, захлёбываясь слезами животного ужаса, шептать наперебой все, когда-либо выученные ими, молитвы. Зверь, поймавший краем глаза это движение, в один недосягаемый для смертных прыжок оказывается около двух несчастных мужчин, за несколько секунд обескровив их дрожащие от страха и холода тела, после чего, раздраженно чертыхнувшись, покидает жалкую, сотрясаемую громом церковь, растворяясь в плотном, туманном покрове неистовствующего дождя. Эта история разлетается по всей Англии буквально за неделю, обретая с каждым рассказом всё более пугающие черты, и, наконец, становится легендой — жуткого красноглазого зверя позже видят и в других городах, где он по-прежнему устраивает кровавую резню, держа в страхе бессильных горожан и поселенцев, пока однажды не исчезает, теряя собственный след на просторах горной Шотландии. До Италии все эти кошмарные происшествия доходят не сразу, а потому только спустя несколько долгих, невыносимых месяцев Вольтури уничтожают Грима, как его называют англичане, избавляя Туманный Альбион от непреднамеренных жертв; но даже для венценосного клана эта задача не стала лёгкой — двух лучших из стражи волк успел атаковать, перед тем, как ему свернули шею. Укусы оказались смертельными. Претерпев многочасовую агонию, вампиры сгорели буквально за пару дней. Конечно, подобный факт остаётся строгой тайной, сохранённой в стенах Палаццо, Клейтон вскоре был найден и убит, а создание таких чудовищ в законе бессмертных закрепилось в качестве преступления, приравненного к обращению младенцев. Никто так и не разобрался в причинах появления этой нормы, так и не посмев рискнуть… но ведь у каждого правила есть свои исключения.***
Проходит две недели. Эдвард Каллен в третий раз преодолевает этот несчастный маршрут, как всегда, никого не предупреждая. Добравшись пешком сквозь продрогшие леса Форкса до шумного, атакованного снегом и дождём Сиэтла, он приобретает заветный билет, терпеливо дожидаясь рейса, летит, бесцельно смотря в иллюминатор все одиннадцать долгих часов, приземляется на взлётно-посадочную полосу аэропорта Пизы, захлопывает дверь такси и по изученному вдоль и поперёк шоссе доезжает до мрачной Вольтерры. Уверенность в том, что жестокий коллекционер оставил Гайю у себя, не предоставив ей выбора, Эдвард сомнению не подвергает. Наверняка Вольтури давил на её шаткую психику, наверняка что-нибудь наплёл, а потому Каллен просто обязан вырвать свою женщину, хрупкую, лохматую, сломленную, из этих не знающих пощады рук. Им нужно поговорить. Их любовь не может просто взять и закончиться вот так глупо и жалко. Он объяснит ей всё, объяснит с самого начала, будет стоять на коленях, целовать её руки, просить прощения, умолять… чтобы только в ответ не услышать тихого, бесстрастного «нет». Гайя не найдёт в себе сил объявить подобный приговор мужчине, которого любит. А она любит. Она не может не любить. Всё те же скрипучие двери Палаццо, кованые, тяжёлые, затворяющиеся за спиной с ехидной неизбежностью, словно ворота в Ад; обхватив пальцами чугунное кольцо, Каллен входит в парадную замка, только на третьей секунде решаясь сделать вдох. Здесь пахнет ей. Сандал ему мерещится ещё по дороге сюда, на самой площади и вот теперь в этом сыром, холодном, безразличном холле, ненависть к которому могла бы сжечь его дотла — здесь пахнет ей. Он готов поклясться, что это вовсе не мираж, а значит, догадка верна — Гайана осталась в Вольтерре. Наверное, по-прежнему проводила время с Джейн, подшучивала над Деметрием и Алеком, тыкала в бок Феликса, вызывая того на поединок, запиралась в кабинете Аро с мольбертом и акварелью в руках, создавая подобие жизни. С Аро. И вновь с Аро, с этим умалишённым психом, садистом, которому уже давно пора гнить в земле. Он всегда появляется там, где его не ждут, где люди по-настоящему счастливы, и разрушает всё, не принадлежащее ему, до основания. Злобно чертыхнувшись, Эдвард взлетает по каменным ступеням, на свой страх и риск идя в сторону восточного крыла, куда ведёт шлейф любимого, болезненно любимого аромата. Гайана здесь. Гайана буквально за соседней дверью. Сандал, заполонивший его лёгкие, неожиданно сменяет приторный запах вишни. Резко остановившись, Эдвард лицом к лицу сталкивается с Хайди, как всегда одетой с иголочки, в приталенном, коротком платье цвета марсала, что облегает каждый сантиметр её завидной фигуры, — и Каллен может только поморщится, ведь как правило одежду подобного оттенка носит исключительно Гайя, — в замшевых лодочках на тонкой, умопомрачительной шпильке, с броским, явно сделанным по последней моде макияжем и вишнёвой помадой на пухлых губах; её волосы, изящно уложенные, точно такого же вишнёвого оттенка, рассыпаются чувственной волной по хрупким плечам, и лучше даже не думать, сколько на это потрачено лака; руки её, на ощупь, он помнит, подобные соцветию орхидеи, не то, что обожжённые ладони Эйл, сложены на пышной, тяжело вздымающейся груди, а наманикюренные, холёные пальцы барабанят в задумчивости по сгибу острого локтя. Идеальная. Неземная. Фальшивая. Приторная, как и сладкая вишня, которой от неё несёт. Так и хочется взять и окатить водой, чтобы смыть эту деланную безупречность. Боже, и сколько раз он ей обладал, сколько раз кончал между этих стройных, обтянутых тонкой капроновой тканью ног? Только за одну ночь на пятое декабря раз двадцать, не меньше. Те злополучные часы растворились в его памяти, словно строки чернилами на бумаге, неосторожно вымоченной под дождём. Любовь бывает разная, любовь не бывает одна. Есть на вкус как соус бешамель, обволакивающая, душащая горло и дыхательные пути, без всплеска, без яркости, без страсти и острых нот на конце, пресная, рыхлая, пористая, что в неё проваливаешься как во вспаханную землю, в ней тонешь, словно в зыбучих песках, — такая была с Изабеллой и не принесла ничего, кроме дней, напролёт проведённых с пластиной Клода Дебюсси в патефоне. Есть на вкус как физалис… такая же запоминающаяся, подобно его изжелта-красным лепесткам, горько-сладкая, как глинтвейн, пахнущая летом, а именно августом, шквальным звездопадом и первыми неделями сентября, сочная, полнокровная, живая, пылкая, что жжёт пальцы, абсолютная, нараспашку, навзрыд, до конца, что ежемгновенно её становится мало, и если она не находит взаимности и ответа, то уничтожает человека, осуждённого её испытать, — это любовь Гайаны, которую Каллен сам не помнит, вытерло к чёрту, как променял на другую… из вишнёвого марципана, вяжущую язык, синтетически-пластмассовую, начертанную по прописям, безвкусную, никакую псевдолюбовь. На качественный, стабильный секс. На то, что Хайди хорошо сосала. И как ей теперь смотреть в глаза? — Рада тебя видеть, — подаёт голос она, натянуто, слишком неестественно улыбнувшись. — Что ты здесь делаешь? — Хайди, мне… очень жаль, — находится он с ответом, глуша её голос в своей голове — эти тяжёлые, неутешительные мысли ему знать ни к чему. Своих достаточно. — Я всё понимаю, Эд, — её лицо на мгновение искажается судорогой мужественно сдерживаемой боли, но и та исчезает, не смея портить бессмертную красоту, — прошлое… мы все пытаемся его вернуть. Так что, у тебя с кем-то встреча? — С Гайаной. По её лицу пробегает тень обречённого понимания. С Гайаной. Конечно, Каллен приехал сюда не для того, чтобы поговорить с Хайди, попытаться её вернуть или с ней остаться. Ему нужна не она. Тогда он всего лишь с ней переспал, воспользовался телом, наверное, потому что Эйл ему не давала или он её не хотел. Даже сознавая всю эту несправедливость, Хайди не чувствует к этой сильной женщине даже намёка на ненависть… они обе стали жертвами желаний и прихотей одного и того же человека. Нечеловека. — Хорошо… — спустя паузу произносит Вольтури, — подожди здесь. Эдвард, не произнося ни слова, лишь сухо, коротко кивает. В ответ на робкий, троекратный стук из-за двери раздаётся хорошо знакомый, бархатный баритон, от которого Каллена, как всегда, патологически, позорно трясёт: — Входи. Уголь в руке Гайаны замирает над листом, что закреплён на планшете, когда она замечает, кто именно топчется на пороге. Хайди. Девушка, каждый день своим видом напоминающая художнице о том, что её выбросили в урну, как те двадцать злосчастных окурков из ярко-синей пачки французской «Цыганки», что она, второсортная, грязная, может только портить свои лёгкие сигаретами, а пальцы — мозолями от кистей и карандаша, что она, со спутанными волосами и не «с иголочки», заслуживает только сорвавшуюся за пару дней свадьбу и стоптанные в хлам оскфорды на шнурках во время штурмов ночного, объятого декабрём Парижа с Музыкой, что льётся через тонкие провода наушников прямо в мозг. Некрасивая сука. Некрасивая, брошенная сука, от которой воняет черносливовым табаком и болезненным недотрахом. — Повелитель, приехал Эдвард Каллен, желает поговорить с Гайаной. Эйл только вздрагивает, крепче сжимая в пальцах пластмассу планшета. Эдвард. Он приехал за ней, стоит за соседней стеной, и наверняка на его лице написана тонна раскаяния. За миг в её голове пролетают пульсирующим бредом картинки, увиденные сквозь щель между полуприкрытой дверью спальни и косяком, о который она тогда опёрлась всем телом, чтобы не распластаться на каменном полу всеми четырьмя конечностями. Раз-два-три, раз-два-три. Вальс. Я сосчитаю до трёх.* К горлу подкатывает тошнотворный комок, и Гайя распахивает глаза, ощущая, как по черепной коробке издевательски бьют надоедливым молоточком. Нет, нельзя показывать слабость, только не сейчас. Только не в тот момент, когда необходимо бессовестно и бессердечно врать. Сквозь плотный, похожий на вату туман собственных размышлений она слышит родной, успокаивающий голос, несомненно принадлежащий Аро: — Гайя скоро выйдет к нему, — выделяя последнее слово, мужчина делает едва заметный пас рукой, и Хайди выскакивает из кабинета как ужаленная, поспешно закрывая за собой дверь. — Дай мне влажную салфетку, — просит Эйл глухо и бесстрастно, отчётливо чувствуя, что сейчас её словно поведут на эшафот, — будь здесь. Я скоро вернусь. — Держи, — вполголоса отвечает ей Аро, протягивая белую ткань, и Гайя с усердием оттирает подушечки своих пальцев от художественного угля, въевшегося в кожу. Она знает, о чём он хочет спросить её, знает, какие сомнения сейчас гложут его душу, а потому, чуть улыбнувшись, не даёт ему мучить себя лишние пару секунд: — Я не уйду, — в ответ на эти слова его подёрнутые пеленой задумчивости глаза на миг вспыхивают и тут же потухают, сопровождаясь облегчённым выдохом, несдержанно вырвавшимся из груди, — обещаю. Всё хорошо, — и почему она сейчас утешает его, когда ей самой предательски не хватает спокойствия? — Я рядом, — вместо тысячи слов. — Я знаю, — улыбнувшись шире, отвечает Гайана и, сжав в ладони испачканную серыми разводами салфетку, покидает островок своей аро-бензольной безопасности. Каждый шаг — босиком по стёклам. Перед глазами — трещинки в стене, как тогда, в шестнадцать, и красный тоннель, разломившийся надвое. Словно между позвонками титан вкрутили, болты сейчас эти вылетят к чёртовой матери, и она, согнувшись пополам, станет корчится на плывущем под ногами полу, разоравшись как птеродактиль. Слово-то какое идиотское, прямо как «пижма». Почему-то от всей этой невесёлой картины её сейчас распирает на смех. Она свихнётся. Она не выдержит и просто свихнётся. — Гайана… — начинает Каллен, делая шаг навстречу, но Эйл только разворачивается и идёт в сторону чёрного входа, понимая, что здесь не место для подобной беседы. — Я не собираюсь лаяться с тобой в коридоре, — глухо отрезает она, толкая перед собой кованую чугунную дверь. И вот опять палисадник. Место, где очень хорошо рисовать и лить слёзы — на выбор. — Я был не прав, я не понимал, что творю, — начинает оправдываться он, с надеждой заглядывая в её бездонные, полные горького недоверия глаза, — даже не помню, как всё это произошло, как… — Не помнишь, как трахал её? — сузив глаза, шепчет Гайана с иронией и отступает на шаг. Радужка её загорается умалишённым, не предвещающим ничего хорошего пламенем, а голос приобретает пугающий, саркастично-восторженный тон. — А я помню. Каждую секунду помню. Ты над ней, твои руки, красивые, сильные, по обеим сторонам от её лица, такого же совершенного, как и её податливое, требующее оргазма тело. И ты доводишь её, вбиваешься между этих стройных, бесстыдно разведённых ног, у тебя аж в мозгу всё пульсирует от удовольствия, и ты стонешь… — Эйл делает паузу, смерив его едким, забирающимся под кожу взглядом, и, широко улыбаясь, продолжает, — стонешь и стонешь, громко так, восхитительно, откровенно, что я пожалела Ренату за соседней стеной. Вам было хорошо, — кивая собственным словам, Гайана беззлобно произносит, что жутко становится, — а я… а я в этот момент стою и смотрю в щель, — она выставляет большой и указательный пальцы в горизонтальном положении, показывая отрезок в сантиметров десять, прямо перед своим лицом, и улыбается… улыбается и улыбается, что Каллена изнутри от этого оскала начинает трясти, — в щель между косяком и дверью. Безумно сексуальный вид, Эдвард: твоя лохматая макушка, сильная спина и её ноги на твоих ягодицах, стройные и дрожащие… а ты с ней, над ней и в ней, — Эйл смеётся, кусая свои пальцы от бессилия, и бросает взгляд, способный вывернуть наизнанку, на его широкие, укрытые тканью хлопковой рубашки плечи, с нездоровым удовлетворением понимая, что Аро она идёт в разы больше. — Я помню, Эдвард. Всё помню. Ты даже не попытался поговорить со мной за весь этот декабрь: ни звонка, ни крохотного сообщения… ты бездействовал, равнодушно так и расчётливо, ждал, когда я остыну, приду в себя и смогу тебя выслушать без истерик. Нет, нет… — её взгляд становится рассеянным, улыбка пропадает с лица, и женщина, уставившись на какой-то голый, потрёпанный куст, начинает мысленно считать на нём ветки, — в ту ночь, милый, я услышала достаточно… и стонов, и признаний. Теперь будешь слушать ты. — Гайя, прости меня, прости, — беря её руки в свои, начинает Эдвард с жаром, с рвением, не позволяя себя перебить, — это всё не может закончиться так… мы не имеем права. Я не хотел, пойми, я не хотел! — А никто не хочет, просто так получается, — подчёркнуто бесстрастно отвечает она, наконец, фокусируя на нём свой безразличный, потухший взгляд. — Я очень устала, Эд, — её тон смягчается, и Эйл даже позволяет себе улыбнуться одними уголками искусанных губ, — очень. Весь этот месяц… так пусто было и холодно, особенно в пустыне. Пока я не вернулась сюда, — опустив существенные детали, произносит Гайана, — здесь меня любят, здесь я нужна. — Ты серьёзно? Думаешь, что нужна Аро? — горькая усмешка на его губах заставляет её гневно чертыхнуться. — Ему нужны твои способности, он же коллекционер, вертит тобой, как хочет, а ему с тобой удобно — пока ты рядом, он знает, что ни одна тварь не пойдёт против него и клана, а значит, такую марионетку как ты необходимо беречь и беречь тщательно, — Каллен делает паузу, но Эйл не спешит перебить, — тем более, ты сейчас так доверчива и уязвима. Гайя, открой глаза, его черствая душа на большее не способна! — Не смей, — сквозь зубы цедит женщина, сделав шаг вперед, — говорить о его душе. Ты ничего не знаешь, ничего! — она повышает голос, но спустя несколько секунд старательно успокаивается, понимая, что крик — вещь пустая. — Он спас меня и тогда… пятого декабря, был рядом. Рядом, понимаешь, в то время как ты втаптывал нашу любовь в грязь. Почему? — её глаза с мольбой смотрят в его, а дрогнувший голос выдаёт мучительную дрожь, клокочущую внутри. — Почему ты так? Ах да, Хайди… такая красивая, правда? Само совершенство. Просто создана для того, чтобы её трахать, не то, что я, гадкий утёнок, у которого всё лицо наперекосяк и девственность в перечне минусов. Я тебя понимаю, понимаю… — Гайя делает тяжёлую паузу, пытаясь сформулировать свои мечущиеся из угла в угол мысли, и продолжает уже тише, — знаешь… за этот месяц я возненавидела зеркала. Теперь они все завешаны плотной тканью, чтобы даже краем глаза я не наткнулась на свое уродское отражение. Спасибо, что открыл мне глаза на собственную омерзительность. Теперь у меня от себя самой даже грязь на зубах скрипит. — Это не так, — сдавленно шепчет Эдвард, обхватывая её хрупкие плечи своими широкими ладонями, — родная, я приехал за тобой, мне нужна ты, только ты, понимаешь? Элис, Эсми, Роуз… они так скучают по тебе, Гайя, очень скучают. Я осознал свои ошибки, я признаю свою вину и правда не понимаю, что тогда мною двигало. Прости меня, — он зарывается пальцами в копну её кудрявых волос, заставляя Эйл взглянуть ему прямо в глаза и больше их не прятать в кустах (как нелепо) и складках рубашки, — прости меня, пожалуйста. Прости… — он не врёт. Гайана прекрасно видит, что он не врёт и говорит по-настоящему искренне… но внутри, там, под рёбрами, где всё сейчас вроде бы должно порхать от счастья, наоборот, трясёт от скручивающих спазмов и рвущегося из горла «нет». Она не может. Она не хочет. У неё не получится. — Вспомни… — продолжает Эдвард, видя, что женщина и не думает его перебивать, — наши дни, наши прогулки, наше лето… когда мы были рядом, мечты о том, как ты станешь миссис Каллен… моей миссис Каллен. — Быть синьориной Вольтури мне нравится в разы больше, — цедит она сквозь зубы, сжимая их между собой, — ты не предоставил мне выбора, Эдвард. Либо смерть, либо Палаццо. Ты был для меня целым миром, пока тебе не вздумалось сделать миром кого-то ещё. — Гайя, тише… тише, — шепчет мужчина и, крепче сжав женские плечи в своих ладонях, резко наклоняется к ней, затыкая её полуоткрытые губы грубым, требовательным поцелуем. Его язык нагло врывается в её рот, а Эйл рефлекторно, практически неосознанно прикрывает глаза, не предпринимая попыток к сопротивлению. В голове калейдоскопом мелькают картинки прошедших лет — и их встреча у парадной двери Палаццо, и скомканная беседа в археологическом парке имени Энрико Фиуми, и бесконечные телефонные разговоры, протянутые сквозь океаны и континенты, и жгучий поцелуй на крыше её дома в Петре, для неё — первый из всех, и жизнь в Форксе, полная счастливых, безмятежных дней, когда она вновь ощутила себя живой, а не просто живущей, и расставание в конце августа, как тогда они верили, временное, недолгое, проходящее, и вот… день, когда Денали приехали к Калленам, и Таня, не удержав язык за зубами, произнесла свои роковые слова. Именно тогда всё пошло наперекосяк, именно тогда Гайана начала его терять, медленно так, по крупицам, по мгновениям равнодушия и раздражения, по жестокому «перестань», «отойди», «не трогай»… всё это было так сложно признать за истину. Признать за нелюбовь. Словно иглы из кожи вынули, так и предложение Каллена освободило полуживое любящее сердце от тисков интуитивно предчувствуемого конца, когда они ещё несколько часов были счастливы, пока… пока… пока щель между косяком и дверью, пока звон помолвочного кольца, упавшего на каменный пол особенно оглушительно, и черносливовая Житан не выжгли ей все лёгкие, бронхи и трахею. Так, чтобы помнила. Так, чтобы не любила. Некогда желанные губы на своих в какой-то неотслеженный миг становятся особенно омерзительными, и узкие ладони упрямо упираются в широкую мужскую грудь, чтобы прекратить творящееся сейчас безумие раз и навсегда. Так не должно быть, не должно! Он предал её, он предал их обоих! Нет, нет, нет! — Нет! — выкрикивает Гайана, когда, наконец, отталкивает Каллена от себя, и, тяжело дыша, вытирает губы тыльной стороной ладони, чувствуя, что сейчас её определённо вывернет наизнанку. — Нет, — уже спокойнее, — не трогай меня, просто не трогай меня, — она смотрит на него исподлобья, будто ожидая очередного выпада в свою сторону. — Я никогда не поверю в ложь, мне не нужна твоя благодарность. Уходи, уходи… пожалуйста, уходи, — Эйл отступает ещё на несколько шагов, обхватывая себя руками до боли в предплечьях, создавая жалкое подобие безопасности. Эдвард в одно движение сокращает расстояние между ними, но женщина только выставляет вперёд раскрытую ладонь, внутренне сжимаясь в невразумительный, смешавшийся с грязью комок. — Не приближайся ко мне. Эдвард с горечью смотрит в её злые, полные боли, как у забитого зверя, глаза и на выдохе произносит последнее: — Никто не будет любить тебя так, как я. — Не тебе решать Судьбу моего счастья, Каллен, — бесстрастно цедит Гайана и, сделав ещё несколько опасливых шагов назад, разворачивается, скрываясь в тени пыльного дверного проёма. Считая ступени, чтобы только отвлечься, чтобы только не разрыдаться здесь, она оказывается в коридоре восточного крыла и, прижимаясь спиной к холодному камню стен, позволяет себе сдавленно всхлипнуть, стиснув челюсти до боли в висках. От самой себя мерзко. Разжав ладонь левой руки, где всё так же скомканной субстанцией лежит использованная влажная салфетка, потрёпанная, порванная, в серых разводах, женщина усталыми шагами доходит до ближайшей урны и безжалостно выбрасывает туда бело-сизую ткань, понимая одно — её саму месяц назад точно так же втоптали в землю. Самоненависть как последствие нелюбви.
