Обычные люди

Язык булыжника мне голубя понятней, Здесь камни — голуби, дома — как голубятни. И светлым ручейком течет рассказ подков По звучным мостовым прабабки городов. Осип Эмильевич Мвндельштам. «Париж» (1923). Отрывок.

      В комнате, объятой мраком, царит тишина. Стена перед её глазами, шершавая на ощупь, с мелкими трещинками, напоминает кожу старика, коих великое множество можно увидеть на базаре. Сон не идёт. Натянув одеяло до плеч, Гайана удобнее кладёт голову на подушку, положив под щеку ладонь; свободной же она бесцельно водит пальцем по камню перед собой, царапая его до едва уловимого скрипа, как в конце коридора слышит аккуратные, но хорошо узнаваемые шаги отца. Невольно вздрогнув, она прячет руку под одеяло и прислушивается, не понимая, зачем Арикон в глубокую ночь решает ходить по дому. Чуткий слух вылавливает в оглушительной тишине, что шаги затихают у её спальни; скрип двери заставляет Гайю, лежащую лицом к стене, замереть. Шарканье становится громче, растворяется в тишине у её кровати, и девушке становится душно. Рефлекторно прикрыв подрагивающие веки и притворившись спящей, она начинает лихорадочно размышлять, по какой причине отец приходит к ней сегодня и, особенно, в такой час. Тяжёлое мужское дыхание заставляет юное тело внутренне сжаться; отношения Арикона с дочерью всю её жизнь оставляют желать лучшего, несмотря на некоторые, и то недолгие проблески; бóльшую часть детства и юности дочь терпит побои отца, ещё с трёх своих лет, и постоянную дрессуру то изматывающими тренировками её способностей и сил, то оскорбляющим, раздражённым ором, то постоянными придирками, граничащими с безумием. Мать не способна ничего сделать или же, что скорее всего, не желает способной быть. Любя мужа, она потакает ему во многом и лишь успокаивает дочь, говоря, что нужно терпеть и запасаться великодушием — подобные речи не вызывают у Гайаны ничего, кроме глухого раздражения, но она всячески пытается этого не показывать. С детства боясь физического насилия, последняя из рода Эйл, сейчас, зная, что за её спиной с неясными намерениями стоит отец, не может не испытывать прогорклого страха. Ощущение того, что произойдёт нечто отвратительное, никак не желает её покидать, но на обдумывание этого у неё уже не остаётся времени — следующее действие Арикона напрочь выбивает неспящую Гайю из колеи.       Мужчина скидывает на пол тонкое одеяло и сжимает во властной, стальной ладони хрупкое плечо дочери; спустившись вниз, он поворачивает её на живот и стискивает пальцами ягодицу; Гайя громко вскрикивает, заставляя отца вздрогнуть, но он лишь дёргает её за волосы, приставляя к её горлу нож, и рвёт длинную сорочку, в которой она спала, вначале оголяя лишь узкую девичью спину с чередой хрупких, выпирающих позвонков. Склонившись над её ухом, издавая удовлетворённый рык, он цедит сквозь зубы:       — Закричишь — перережу глотку, — и в качестве наглядного доказательства чуть дёргает за рукоять ножа, и его лезвие ощутимо впивается в кожу её шеи. Ошалелый пульс бьется в глотке. Ощущая, как немеют руки, а ухающий страх, подобно ежовым иглам, колет каждый участок тела, Гайя знает, что нельзя медлить. Мысли лихорадочно бьются в припадке. Она сглатывает, чувствуя, как к трахее все сильнее прижимается ножь, доставляя тупую, распространяющуюся по всей черепной коробке боль. Надо действовать. Аккуратно, стараясь действовать чётко и координированно, незаметно для мужчины, занятого её ночной рубашкой, прижимая свою правую ладонь к поверхности кровати, ведёт ею вверх, туда, к шее, быстро продумывая в голове последние детали: схватить рукоять ножа, развенуться, воткнуть лезвие в солнечное сплетение. Только бы он не заметил, только бы он не заметил её хрупкую ладонь! Перед глазами, в хрусталике которых стоят испуганные слёзы, дрожат трещинки в стене: раз-два-три; раз-два-три; это отец вначале рвёт её одежду, далее до боли сжимает пальцами оголившуюся кожу, а потом ещё раз, и так по кругу. Прокручивая раз за разом собственные действия, Эйл чуть приподнимает голову, поворачивает ладонь внутренней стороной к себе, подстрекаемая тем, что мужские руки уже шарят в районе её поясницы, и между ударами сердца, задержав дыхание, прокрадывается ею между своей шеей и лезвием ножа. Нащупав холодный металл под фалангами, она ведёт по нему и доходит до рукояти — там стальные мужские пальцы уже чуть ослабили хватку, так как их обладатель явно занят картиной перед своими глазами.       «Это его левая рука, она не такая сильная, как правая», — мысленно успокаивает себя Гайана, внутренне содрогаясь: «Это его левая рука, левая рука, левая… Схватить, развернуться, воткнуть. Схватить. Развернуться. Воткнуть. Схватить! Развернуться! Воткнуть! Всё нужно делать быстро и чётко, в один миг, чтобы он не опомнился. Давай же! Давай, чёрт побери, у тебя нет времени!»       — Ты создана для того, чтобы тебя трахать, — слыша пахабное рычание над своим ухом, дочь внутренне содрогается. Боже, и это её отец. Скользкие, вдруг ставшие ненавистными пальцы скользят по юному телу, клокочущему изнутри от отвращения. — Сука!       Вновь чувствуя треск разрываемой ткани, Гайя хватает стиснутую на рукояти ладонь мужчины пальцами своей цепкой правой и, напрягая все мышцы тела, резко разворачивается, выставляя руку вперёд — действие имеет свою цель, и заточенное лезвие ножа входит до самого своего конца в солнечное сплетение резко вдохнувшего мужчины. Ужас застывает на его лице, в глазах — вместо похоти теперь горит самый настоящий страх, который мгновение назад его дочь испытывает на собственной шкуре, сильные руки отпускают из захвата девичье тело; вглядываясь в искажённое гримасой боли лицо, Гайана сжимает губы, до дискомфорта в подбородке, и делает ещё несколько резких движений рукой — нож последующие пять раз входит в тело мужчины, и резко брызнувшая кровь окропляет грудь и туловище его несостоявшейся жертвы. С ненавистью оттолкнув ногами тело отца, Гайя, от стресса не сумев разжать пальцы, резко забивается в угол, обнимая левой рукой колени и не смея взглянуть на труп, упавший с глухим стуком на пол. Сотрясаясь от ещё не прошедшего ужаса, бегущего по венам, чувствуя как полуразорванная сорочка неприятно впивается в ягодицы, Эйл во всю глотку кричит, понимая, что сейчас ей одной не справиться:       — Мама! Мама, пожалуйста! — в голосе хорошо слышна подступающая истерика, а неразомкнутый кулак, в котором была ладонь отца, сжимающая нож, нервно, безвольно трясётся вместе с остальным телом, и напряженную руку сводит болезненной судорогой. — Мама!       Гайана плачет, растирая по щекам горячие слёзы, и мелко-мелко дрожит. В конце коридора она слышит спешные шаги Айры и ещё раз зовёт:       — Мама, я здесь!       Холод стены с мелкими трещинками заставляет Гайю вмиг продрогнуть и, сорвавшись на всхлип, ещё больше сжаться, до боли в коленных суставах. Сегодня она впервые лишила человека жизни, и этим человеком стал её собственный, родной отец.       Арикон желал убить дочь исключительно по той же причине, по которой Эйлы воевали друг между другом в изнурительных войнах — он не хотел отдавать Гайане свою власть, несмотря на волю Бога. Желание воспользоваться юным девственным телом напоследок приходит к нему только тогда, когда он закрывает двери своей спальни и направляется в конец коридора, думая, что дочь будет крепко спать и поначалу не окажет сопротивления; а когда она проснётся на втором или третьем его толчке, сильному мужчине не составит труда пресечь всяческие попытки ему помешать. А что же Айра? Наверное, он сотрёт ей память о Гайе. Да, он сотрёт ей память, чтоб не устраивала истерик. А Бог? А с Ним Арикон точно договорится — неужто смерть какой-то девчонки может помешать ему выполнять его работу, которой он заведует сотни лет? Даже если эта девчонка — его родная дочь, которой сам Создатель поручил властвовать над жизнями смертных и бессмертных. Кто бы мог подумать, что в Гайане будет столько силы и что она даст отпор, несмотря на угрозы и практически нулевые шансы выбраться живой из собственной комнаты? До сих пор Эйл не понимает, как ей в ту страшную ночь удалось сохранить и холодность разума, и координацию собственных действий. Быть может, всему виной адреналин, инстинкт самосохранения и накопившаяся за годы ненависть к отцу. А Гайане тогда было всего лишь шестнадцать лет.       Невольно вспоминая всё это, произошедшее множество лет назад, Гайя идёт босиком, в бесформенном рубище, натирающим грубыми швами бледную кожу, по мягкой траве измрудных полей, что через множество веков нарекут итальянскими. После смерти матери месяц назад, Эйл покидает ненавистный дом, полуразвалившийся, опостылевший, уничтоженный ею до фундамента, зная, что больше она никогда туда не вернётся. Когда Айра отходит в мир иной, её дочь, пронеся её тело в саване до самой гробницы, где покоятся Эйлы, тела которых сохранились после Войны, понимает, что не станет её хоронить. Положив на холодный камень труп родной женщины, Гайя обессиленно оседает на пыльный пол и душит в горле вставшие комом слёзы. Пятьдесят лет назад она, защищаясь, убивает отца и неосознанно обретает ту самую власть, за которую потомки Эмира бились двадцать сотен веков, сегодня же умирает её мать — быть может, Арикону стоило её убить, быть может Бог зря помешал ему осуществить его замысел, но… о Его воле спорить бессмысленно и безрассудно. Создатель так решил. Неизбежное не меняют.       Гайана, бросив злой взгляд на сокрытый от глаз труп женщины, встаёт с пола и, выйдя из гробницы, зарывается пальцами в волосы — за её спиной слышится знакомый треск, и жар огня, охватившего гробницу, печёт тонкую кожу запахом горящей прогнившей человеческой плоти. С ненавистью чертыхнувшись, Эйл оборачивается и, со слезами на глазах смотря на пламя перед собою, сжимает ладонь правой рук в кулак — с оглушительный грохотом каменная махина, нависшая над гробницей, обрушивается на землю, поднимая столб пыли, и слышится скрежет падающих камней, трещащих и бьющихся друг о друга подобно позвонкам. Гайана, не выдерживая натиска собственных эмоций, кричит что есть силы, протяжно и жутко, что любой, кто только мог бы слышать этот вопль, наверное, перехотел бы жить. Боль, заполнившая ее до самых краёв, вырывается вместе с этим ором наружу, во мглу иорданского ночного неба, беззлунного, звёздного; и Гайя резко выныривает из своих недавних воспоминаний, вдруг сознавая, что слышит вовсе не свой крик в омуте памяти, а настоящий, реальный, рядом с ней, такой же надрывный и страшный, услышав который однажды, уже никогда не сможешь выкорчевывать из головы. Побежав к источнику звука, надеясь, что это не игра разума, женщина замечает там, вдалеке, лежащую в траве фигуру, изгибающегося под неестественным углом в невыносимых муках. Наконец, оказавшись рядом, Гайя падает на колени и, совершенно не понимая, что происходит с бедным молодым мужчиной, лет тридцати, лежащим перед ней, берёт его за дрожащую руку, снимая всякую боль — его сбитое дыхание постепенно выравнивается, а конечности перестаёт трясти. Тепло его пальцев заставляет Гайю поёжиться — это тепло холоднее тепла людей — и вспомнить старые книги, прочитанные ею давно; там говорилось о бессмертных существах — вампирах, отличительной особенностью которых в числе прочих является и мраморообразная кожа; а боль, претерпеваемая человеком, которому не повезло пережить обращение на себе, практически невыносима, настолько, что сердца некоторых укушенных не выдерживают подобного натиска, и его обладатель умирает в муках, не дождавшись собственной вечности. Наверное, с этим несчастным происходит сейчас то же самое.       Спустя несколько долгих минут мужчина открывает глаза и, посмотрев по сторонам, поспешно фокусирует свой взгляд на Гайане:       — Кто… кто ты? — хрипло шепчет он, чуть хмуря брови.       — Это не важно, — растерявшись, отвечает Эйл, спеша его успокоить. — Главное, всё закончилось.       — Зачем? — так же сипло спрашивает новообращенный, смекая, что к чему. — Зачем ты спасла меня?       — Я не знаю, — в тон ему отвечает женщина. — Скоро тебе понадобится кровь, наверное… тут много шальных голов, тебе хватит.       Мужчина хмурится и смотрит на свою руку, переплетённую с пальцами незнакомки.       — Что ты делаешь?       — Забираю твою боль, — так же тихо отвечает Гайана, внимательно вглядываясь в черты неизвестного ей лица.       — Ты одна из них? Из тех, кто пришёл сюда? — Эйл в ответ на эти слова смотрит в сторону деревни, полыхающей огнём, крики людей доносятся до чуткого уха и заставляют вздрогнуть. Кажется, вампиры пришли сюда, а этот человек чудом спасся.       — Нет, — отвечает на его вопрос женщина. — Они обратили тебя. Первое время тебе будет сложно себя контролировать.       — Как им? — спрашивает он.       — Да, как им, — кивает она и аккуратно отпускает его руку, ощущая, как место прикосновения к ней едва ощутимо жжёт. — Мне нужно идти. Боли больше не будет, обещаю.       — Постой, кто ты? Как твоё имя? — чуть привстав с земли, спрашивает мужчина, заставляя её обернуться.       — Гайана, — произносит она и добавляет напоследок. — Крепись, Аро.

***

      Все эти воспоминания проносятся в голове художницы, когда мужчина на том конце провода называет своё имя — для неё в этой вечности уже во второй раз. Конечно, Гайе после становится известно, какое положение в мире бессмертных занимает человек, которого она много веков назад ей довелось спасти; и теперь, спустя столько лет… столкнуться с ним лицом к лицу. Тяжело выдохнув, Эйл понимает, что должна продолжить их разговор — тишина не выход.       — Синьора? — слышит она голос из трубки. — Всё в порядке?       — Да, синьор Вольтури, — глухо отзывается Гайя. — И… — смеётся, — Я пока ещё синьорина.       — Я понял, — улыбается мужчина. — Так каково ваше отношение к нашей сделке?       — Я согласна, — произносит женщина не колеблясь. — Но, думаю, нам стоит встретиться лично.       — Разумно, — говорит Аро, — где вы сейчас? Я могу приехать.       Гайана знает, что называть своё истинное местоположение Вольтури — опрометчиво и неразумно; под контроль сразу же попадут Каллены, а открывать Аро тайну своей личной жизни совсем не хотелось бы, как и ставить под удар семью. Немного поразмыслив, она произносит:       — Вы не могли бы приехать в Париж?       — Прекрасно, — отвечает Вольтури. — Где и во сколько?       — Place de l'Opéra*, дом пять, на углу с Rue** Обер, — вспомнив место, связанное с одними из лучших её воспоминаний, говорит Гайана. — Завтра… в шесть вечера. Вам удобно?       — Удобно, — улыбнувшись, соглашается Аро. — До встречи, синьорина Эйл.       — До встречи, синьор Вольтури.       Дождавшись коротких гудков, Гайана откладывает телефон на подоконник и тяжело выдыхает. Конечно, она ничего не скажет ни Эдварду, ни остальным Калленам — им не стоит знать, к чему лишний раз волноваться. А Эд уж точно не отпустит её одну к этому мужчине из-за собственного страха за её безопасность. Эйл достаточно просто притвориться смертной — необходимо только избежать прикосновений, ведь её руки парадоксально холоднее рук бессмертных, и Аро в любом случае заметит эту странность. Конечно, рукопожатия она не минует, но вот потом… следует вести себя как можно более непринуждённо, чтобы не вызвать у него подозрений. Аро не должен знать, что она имеет какое-либо отношение к Калленам, он просто не должен ничего знать.       Пройдя в уборную, Гайя умывает лицо тёплой водой и вновь садится за мольберт, хотя сердце всё ещё клокочет в груди от недавнего разговора. Взяв в руки кисть, Эйл продолжает свою работу, в то время, как её мысли совсем далеко отсюда: там, в толще десятков веков назад, на том итальянском поле, когда она, в своем седьмом десятке, была молода и ненавидела жизнь так же сильно, как и Аро Вольтури, волей судеб оказавшийся там, где она; и хоть в сердце её — родной и любимый Эдвард, перед глазами сейчас совершенно другой мужчина… рядом с которым ей в завтрашний вечер суждено оказаться вновь, на том самом месте, перед Парижской Оперой, где полторы сотни лет назад она видела двух влюблённых, и руки Её были холоднее Его рук… хотя всё по парижской догме должно было быть иначе. Они обрели счастье — и никто не сможет предположить, что станется сейчас, спустя столько лет, с двумя не принадлежащими друг другу сердцами в результате сугубо деловой встречи.       Однако, Судьба распорядится иначе, как и Рок Гайаны, решивший столкнуть её лицом к лицу с мужчиной, с которым она не должна была увидеться снова… кто бы мог подумать тогда, сколько бед и радостей может наделать одно-единственное полотно, по приглашению арт-директора Галереи так неосторожно и необдуманно выставленное в Милане.

***

На следующий день       Поставив будильник на семь часов, Гайана просыпается в девять. Ругая себя за сонливость, она встаёт с кровати и бежит в ванную, чтобы принять тёплый душ и, наконец, уложить непослушные волосы. Провозившись со всем эти около двадцати минут, Эйл бросает цепкий взгляд на натюрморт, дописанный ещё вчера, и улыбается — всё-таки вышло довольно неплохо. Сбегав на кухню и наскоро приготовив завтрак, она задумчиво пьет кофе, в очередной раз замечая, что в турке он получается не таким вкусным, как из кофемашины, зерновой и свежемолотый. Отвлекая себя мыслями об ароматном напитке в чашке, она пытается избежать главного — пары голубых (тогда еще голубых) глаз Аро и памяти о его ладонях: широких, тёплых, шершавых. Что сталось с ним сейчас? Конечно, ей приходится «следить» за жизнью правящего клана: Эйл — частый гость в Вольтерре, однако теперь, когда приходится раскрыть все карты, увидеть его лицо и сказать свое имя… Сама не зная от чего, она борется в учащенным сердцебиением и сосущим под ложечкой холодком волнения и страха. Чего ей бояться? Чего ей стыдиться?       Наскоро вымыв посуду, она поднимается в свою узкую и уютную, как запятая, комнату. Надо одеться, встреча уже через час. Открыв шкаф, она внимательно осматривает калейдоскоп тяжёлых и струящихся тканей и, поборов знакомое лишь женщинам замешательство, останавливается на чёрном платье-пиджаке из лиоцелла с длинным рукавом. Может, и не лучший выбор для знойного августовского парижского вечера, но из привычного, практичного силуэта и цвета вылезать не хотелось. Покопавшись в обуви, она выуживает с полки кожаные остроносые лоферы Prada, купленные ею на радостях в Милане после успеха той самой судьбоносной выставки, когда они с Майком решили пройти по бутикам после получения гонорара. Спешно одевшись, она хватает легендарную стеганную сумку-конверт, дизайнер которой не нуждается в представлении. Конечно, Аро не узнает её — он, скорее всего, не помнит обстоятельства своего обращения настолько хорошо, насколько помнит она, но то и не важно — главное, что не забыла Гайя, главное то, какими глазами она будет смотреть на него. Однако даже Эйл не было ведомо, что именно предречет эта встреча и её камерная коллекция пейзажей — такая маленькая, безобидная сделка. Сделка с Судьбой?..       На новость о деловой встрече Каллены отреагировали весьма дружелюбно, не понимая до конца, с кем конкретно Гайана суждено увидеться сегодня — она, несмотря на то, что изнутри её точат угрызения совести за недоговоренность и скрытие факта её «делового партнера», старается провести этот день как можно более безобидно и беззастенчиво. Её счастье, что Эд не способен прочитать её мысли, а Джаспер — уловить эмоции, но последний всё равно замечает в её движениях и жестах некоторую нервозность, что выдаёт её с головой.       — Ты в порядке? — спрашивает он.       — Да, Джас, не беспокойся, — взяв из корзины с фруктами яблоко, говорит Гайя и садится рядом с ним на диван, бросая мимолётный взгляд на часы. Ещё немного, и ей пора.— Просто немного волнуюсь.       — Скажи, кто этот итальянский предприниматель? — прищурившись, спрашивает Хейл, чутко ощущая, что его собеседнице как-то не по себе. — Вы знакомы?       Сердце Гайаны сбивается с ритма, и она с подстреленным ужасом смотрит на названого брата. Только не это. Понимание того, что врать сейчас невозможно, да и бессмысленно, а фраза мужчины требует ответа, Эйл тяжело выдыхает и произносит:       — Я не хотела говорить об этом… чтобы за меня не волновались, — повисает пауза, и Джаспер лишь ободряюще прикасается к её плечу, побуждая продолжить. — Это Аро.       — Аро? — вскинув брови, удивляется он, вздрагивая. — И… ты согласишься продать ему полотна?       — Конечно, соглашусь, — сдавленно усмехнувшись, говорит Гайя. — Ему бесполезно отказывать. Просто… просто я довольно хорошо знаю его и немного волнуюсь.       — И ты молчала… — покачав головой, журит её Джаспер, — надо было сразу мне сказать.       — Кто бы мог подумать, что ты окажешься таким внимательным, — смеясь, отвечает Гайя. — Только не говори никому, пожалуйста. Просто молчи.       — Я-то молчу, но Эд…       — Тогда думай о другом, — просит Эйл. — Иначе сейчас возьму и сотру тебе память.       — Всё, боюсь-боюсь, — подняв руки в примирительном жесте, смеётся Джаспер, вызывая у нее тёплую улыбку. — Всё будет хорошо, обещаю.       — Всё будет хорошо, — вторит ему она и, крепко обняв мужчину, встаёт со своего места. — Я пойду, мне пора. И спасибо, что не остался равнодушным.       — Обращайся, — не сумев сдержать улыбки, отвечает Хейл, с тёплой задумчивостью глядя вслед удаляющемуся костлявому, хрупкому силуэту — Эдварду с Гайей повезло несказанно; она даже чем-то напоминает ему его Элис, когда они встретились много-много лет назад по воле самой Судьбы. Даже история с Беллой теперь кажется Джасперу похожей на его — с Марией; Эдвард, как и он когда-то — последнюю, любил Свон до беспамятства, совсем не понимая, что он ей был нужен исключительно для того, чтобы она, неказистая, блеклая девочка, вырвалась из дождливого Форкса, из своего домишко, из маленькой спаленки на втором этаже, из мирка, где в гостиной её отец, Чарли, смотрит бейсбол, а мать, любящая отчима Фила, далеко-далеко, разъезжает по всему свету, оставив дочь на попечение бывшего мужа. Марии же Джаспер также был нужен для её корыстных целей, несколько отличающихся от стремлений Беллы — эта женщина хотела завоевать всё больше и больше земли, территории для своего государства — возможно, она хотела превзойти даже самих Вольтури и свергнуть их с престола подобно тому, как они в своё время разбили румынский клан. Тогда Джаспер ушёл сам, не выдержав боли в глазах тех новообращённых, которых был вынужден тренировать для войн, а после убивать, когда они теряли свою несокрушимую силу, необходимую для Марии; здесь же, в случае Эдварда, ушла Свон к другому мужчине для покорения новых вершин и восхождения на новые пьедесталы, и в его Судьбе, как и когда-то в безрадостной вечности Хейла, появилась женщина, которую он полюбил навсегда: для Джаса — его дорогую Элис, для Эда — Гайю.       Всё-таки, правы смертные, говоря, что пути Господни неисповедимы, даже если те, в чью жизнь они вторглись, не верят в существование Бога. В любом случае, кто-то там, на Небесах, смотрит на нас всех и без конца смеётся над трагикомедией смертной, непредсказуемой жизни — наверное, вот он, лучший кинематограф современности, прелесть которого нам ещё предстоит осознать.

***

      Париж встречает Гайану гостеприимно и шумно, как и много лет назад, в двадцатом веке, и ещё раньше — в девятнадцатом, когда она жила здесь и писала акварелью пейзажи французских бульваров, не пропуская ни одной постановки в Гранд-Опера. Тёплый ветер невесомо ласкает бледную, холодную кожу, а сердоликовое заходящее солнце прячется за медными крышами Palais Garnier, золотя прощальными лучами позолоченные скульптуры на его крыше; время на несколько мгновений замедляет свой ход, позволяя шуму автомобилей, проезжающих мимо тротуара avenue de l'Opera, смешаться в один монотонный гомон, и где-то там, далеко, на безоблачном, градуированном голубым топазом и родолитом небе летит крошечный самолет, оставляя на предзвёздной нетронутой глади свой тонкий жемчужный след. Август. Август царит. Август течет по венам. Боже, если бы вы только знали, как художник любит Париж… как всякий творец любит этот непонятный, ненавидимый и пьянящий город, вы, возможно, поняли, почему с этим местом связано столько историй, разрывающих сердце.       Продолжив движение, пересекая бульвар Капуцинок, переходящий в бульвар Итальен, Гайана проходит тёмно-зелёные маркизы знаменитого Café de la Paix и, вглядываясь в стройную фигуру мужчины, стоящего чуть поодаль, без труда узнаёт Аро. Резко остановившись посреди многоликой толпы, Гайана выравнивает дыхание и пульс, споткнувшийся о взгляд Вольтури, устремлённый в сторону выхода со станции Opéra — он, наверное, ждёт, что она едет сюда на метро, и вовсе не подозревает что точно такая же пара заинтересованных глаз сейчас обращена к нему… Рвано дыша, сжимая пальцы в кулаки, сквозь бессмысленную массу людей, аляпистую и разномастную, смотря на его профиль, Гайя ощущает на губах улыбку и поднимающееся в груди предвкушение. Ощутив толчок какого-то неосторожного прохожего, Эйл слишком резко отрывает свой взгляд от Вольтури и машинально смотрит на золотые часы на левом запястье. Нужно идти, не стоит заставлять его ждать.       Вдохнув больше для решимости, чем надобности, Гайана лавирует между пешеходами, неумолимо приближаясь к мужчине; ветер играет в её кудрявых волосах, портя укладку, и женщина машинальным движением поправляет её, минуя первый фонарный столб, второй, ступает по бордюру, обгоняя стоящую на тротуаре группу людей, и, наконец, оказывается в необходимом месте — здесь и ждёт её Он, несмотря на все его попытки слиться с толпой, всё равно из неё выделяющийся.       — Синьор Вольтури, — говорит женщина, поравнявшись с ним, и его взгляд мгновенно устремляется в её сторону, оценивающе скользя по стройной фигуре, но всего лишь секунду, и вновь возвращается к глазам. — Добрый вечер.       — Добрый вечер, синьорина Эйл, — улыбнувшись, благосклонно приветствует Аро и протягивает непривычно горячую и цепкую ладонь для рукопожатия; Гайя уверенным движением вкладывает в неё свою и твёрдо обхватывает её костлявыми пальцами; пара мгновений — и их физический контакт прекращается: женщина отступает от него на один небольшой шаг и поднимает глаза, скрывая за радужкой объяснимое волнение.       — Давайте обсудим картины, которые Вы желаете приобрести.       — Давайте, — вторит ей Аро и, согнув локоть, невольно заставляет Гайану положить на него ладонь; уже во второй раз её бьют мурашки, а внезапный порыв ветра врывается в её лёгкие тонким, сладковатым ароматом бензола… его ароматом. Улыбнувшись этому наблюдению, Эйл следует за мужчиной вдоль Rue Auber в неспешной, несуетной прогулке. С правой стороны на пару величественно и монументально взирает фасад Гранд-Оперá, скрывающий собою заходящее солнце, а с левой — здание небезызвестного le Grand Hotel.       — Подождите… а сколько времени у вас есть? — спрашивает Аро.       Так хочется иронично ответить «вечность», но Гайана сдерживается и произносит:       — Не думайте об этом, в нём нет недостатка.       — Может, пройдём в Сад Тюильри?       — О, там восхитительная карусель и зелёные стулья, — не удержавшись от комментария, с жаром говорит Гайана, вызывая у Аро тем самым улыбку. — Я совсем не против. Тогда нам нужно развернуться и пройти на rue de la Paix, она ведёт прямо на парк.       — Вы живёте в Париже? — идя под руку с женщиной, спрашивает Вольтури, направляясь в обратную сторону.       — Жила, — ностальгически вздохнув, говорит Гайана, на мгновение предаваясь воспоминаниям. — Здесь такие вечера, такие картины… если бы вы только знали. Кстати, одну из миланской выставки я писала здесь; Бульвар Капуцинок, вы, наверное, видели.       — Видел, — подтверждает Вольтури, — и мне очень понравилось. Всё-таки… вы согласны продать их всех мне или нет?       — Вы же не будете перепродавать? — спросив больше для вида, чем из надобностями, Гайя смотрит на него.       — Что вы, — улыбка трогает тонкие мужские губы, — если беспокоитесь об этом, то не стоит. Подобные шедевры отдавать — преступление.       — Вы мне льстите, — пытаясь скрыть румянец, появившийся на щеках, говорит Гайана. — Не стоит.       — Вы самокритичны, — небрежно возражает Вольтури. — Я ценю живопись и ваша меня поразила больше, чем что-либо, выставляемое в Миланской галерее среди современных холстов.       — Казимир бы сейчас рыдал, — метко шутит Гайана, вызывая у мужчины тихий смех, — и понял бы, что его кубизм не спасла бы даже акварель. А если к делу… — сделав паузу, женщина бегло оглядывает фасад плывущего мимо здания, подталкивая Вольтури к повороту направо, — нам туда, — и вновь замолкает, не сумев скрыть странной, тихой улыбки, тронувшей губы. — Я согласна.       Её бездонные нефритовые глаза, выгодно подчёркнутые заходящими лучами солнца, вновь сталкиваются с его, сейчас находящимися во власти тёмных линз, сделавших радужку практически чёрной, и Гайана ловит в них неподдельный, хорошо скрытый интерес — конечно, такую яркую игрушку, как Эйл, он просто не может оставить без внимания. Так думает она, несмотря на свою проницательность, не сознавая, что за этим скрывается отнюдь не страсть коллекционера к экспонату. Его мысли заняты сицилийским пейзажем, увиденным на пленившем его полотне, и тем, что художница, непринуждённо ведущая с ним беседу, не так проста, как кажется на самом деле; и видимая открытость, и холод её рук, и тот факт, что он не увидел и толики её воспоминаний при рукопожатии, без всяких ненужных слов говорит, что его собеседница знает то, чего знать не должна… на первый взгляд. Её старательная попытка скрыть от Аро что-то очень важное, значимое, неизбежное не остаётся для него незамеченной и лишь вызывает грустную улыбку — наверное, внутри этой женщины гораздо бòльшая бездна, чем он мог бы представить себе, ведь иначе просто невозможно писать такие полотна; и та старательно замаскирована благородным дружелюбием и добродушной, неприкрытой простотой фраз, шуток и её изречений. Говорят, если хочешь понять художника, взгляни на его картины. А он взглянул. Взглянул и увидел в них не просто мастерские городские пейзажи, в движениях кисти — гений одиночества исстрадавшейся, измотанной души; если честно, он ожидал встретить вместо Гайаны женщину болезненного вида, в бесформенной одежде, скрывающей фигуру от головы до пят, с невыразительными чертами лица, даже некрасивыми, и мягким, низким голосом, в котором прячется страх, почти что детский, и только глаза, такие же стеклянные и прозрачные, будут говорить за художницу лучше любых посторонних слов. Аро ошибался. Наверное, это только портрет её души, а на деле синьорина Эйл оказывается совсем не такой, какой он себе её представлял из полотен и телефонного разговора; разве что насчёт её глаз он был прав — они и правда довольно красноречивы.       — Мне пришёлся по душе ваш «Вид на Этну», — нарушает молчание Вольтури, идущий по тротуару в сторону Вандомской колонны, минуя ряды классический парижских домов. — Вы были там?       — Довольно часто, чтобы писать это место, — уклончиво отвечает Гайя, прекрасно понимая, что на самом деле скрыто в словах Вольтури — ей известно и его прошлое, и тайна настоящей родины. — Там хорошие крыши, знаете… я перепробовала штук десять перед тем, как нашла необходимую перспективу.       — Значит, писали с натуры…       — Да, — подтверждает Эйл. — Непередаваемое удовольствие — видеть, как перед твоими глазами реальное оживает и на холсте. Наверное, это именно то, за что я люблю пленэры. Но хватит обо мне. Было бы интересно выслушать и ваш рассказ.       — Он не столь занимателен, синьорина.       — Думаю, мне всё равно будет интересно. Как вы оказались в Миланской Галерее?

***

      Конечно, Аро не ожидал, что их встреча будет именно такой… слишком похожей на человеческую. На самом деле, ведь именно он настоял на ней — можно было обсудить всё по телефону, но нет… ему было любопытно увидеть эту особу своими глазами, и, что сказать — он не жалеет. Что для него кажется странным, так это факт отсутствия страха и трепета перед ним у смертной синьорины Эйл — неужели ему стоит только надеть цветные линзы, и весь пугающий шарм словно рукой снимает? Конечно, Вольтури сознаёт, что это не так. Смертные по определению боятся бессмертных, благодаря инстинкту самосохранения, а поведение Гайаны ему объяснить нечем.       Безусловно, ни один слащавый мальчик не назвал бы Эйл красавицей, но что ему до их представления о красоте? Уставший от идеального, смазливого лица супруги в его постели, покоях, кабинете, глупых глазок накрашенных секретарш и неосторожного совершенства в лице многочисленных девушек, входящих в состав его клана, а после — в число любовниц, Аро находит в неидеальных, немного неправильных чертах художницы нечто, приковывающее внимание. Кажется только, она совсем этого не замечает… или наоборот, но объясняет себе это совсем другою причиной, нежели на самом деле есть.       Их прогулка затягивается вплоть до восьми вечера, хотя цена полотен была обговорена ещё в первый час; наверное и он, и она теряют счёт времени, а Вольтури, искушённому, познавшему жизнь «от» и «до», подобное кажется несколько весёлым и разгоняющим скуку. Так думает она, решив даже не заглядывать в его мысли. Что она там увидит? Похоть или чувство голода, которое Аро приходится старательно скрывать? Игрушка для секса или еда — Гайане не хочется быть ни тем, ни другим; а потому она, хорошо понимающая властный склад ума этого мужчины, решает не подтверждать своих догадок. Может, так даже к лучшему, ведь она и правда не заметит того, что Вольтури по-настоящему скрыл.       Ибо когда они расстанутся на набережной Сены, и её хрупкий силуэт скроется среди многочисленных других, он будет ещё долго стоять на всё том же месте с таинственной, тихой улыбкой, понимая лишь две позорные, парадоксальные вещи — с этой странной женщиной они обязательно встретятся вновь… и она не будет вылезать из его головы ещё долгое время, вместе со своими шутками, сарказмом, простотой фраз, как и её хрупкие руки… которые из-за их низкой температуры, а может и по другой причине, так предательски хочется согреть.