Глава 7. «Вторая» встреча
25 сентября 2021 г., 14:42
Я больше не ревную, Но я тебя хочу, И сам себя несу я, Как жертву, палачу. Тебя не назову я Ни радость, ни любовь. На дикую, чужую Мне подменили кровь. Осип Эмильевич Мандельштам (1920)
После встречи с художницей Вольтури охватывает меланхолия, подкрепляемая трагическим и родным сицилийским пейзажем, ныне висящем в его кабинете напротив рабочего стола. Все пятнадцать картин, которые он выкупил в прошлом месяце, в целости и сохранности были доставлены до владельца и теперь трепетно хранятся в своём большинстве в его личной библиотеке — там Аро часто бывает по вечерам, не имея желания возвращаться в покои и видеться с женой. До чего же слащавая, до патоки, женщина! — эта слащавость скрипит на зубах после их поцелуев. После встречи с Гайаной и своим прошлым в лице её полотна, для Аро эта патока становится еще невыносимее и явственнее, чем прежде — почему, он не понимал сам. Он знает её номер, знает, как её найти — стоит лишь попросить Деметрия, знает и то, что он ведёт себя как пятнадцатилетний мальчишка, каждый день возвращаясь мысленно ко дню их встречи. Пытаясь уверить себя лишь в том, что всё это помутнение связано только с его яркими воспоминаниями о детстве, которые воскресила талантливая кисть синьорины Эйл, но никак не она сама, Повелитель пытается обмануться. Просто Гайана — первая женщина, которая не интересуется, сколько у него в кошельке, и не пытается выглядеть перед ним привлекательной, как это делают не только смертные, но и бессмертные дамы, знающие о его положении. Вершина, покоряемая с трудом, всегда ценнее доступной добыче. Его безрадостные, беспорядочные размышления прерывает стук в дверь. Втянув носом воздух, Аро удивлённо усмехается и произносит: — Входи, Деметрий. Дубовая дверь отворяется с лёгким скрипом, и коренастый мужчина входит в кабинет Повелителя, учтиво склоняя голову. — Я был в Форксе и должен доложить… — О чём же? — ощущая аромат очередного происшествия, которое могло бы разнообразить его будни, Вольтури улыбается одними уголками губ. — С Калленами живёт смертная. — Как занимательно, — иронично говорит Аро, беззвучно усмехаясь. — Ты видел её? — Нет… слышал пульс и чувствовал аромат. Определённо, женщина. — Понятно, — задумчиво тянет Повелитель, откидываясь в кресле. — Можешь быть свободен. Деметрий коротко кланяется и удаляется из кабинета, оставляя мужчину наедине со своими не имеющими конкретной цели мыслями. С Калленами живёт смертная? Неужели мальчишка Эдвард опять нашёл себе подружку, так и не осознав, что у смертных аллергия на вечность. Аро осведомлён, что Изабелла Свон покинула их пару лет назад, и сей факт не вызвал у Повелителя ничего, кроме сдержанного смеха — какой, всё-таки, ценный у этой девочки дар, но как глупы её действия. Взяв из верхнего ящика стола лист бумаги и ручку, Аро, бесцельно выдохнув, принимается писать… в конце концов, на эту смертную нужно глянуть хоть одним глазком и ещё раз напомнить Карлайлу о соблюдении законов.***
Гайана, возвращаясь с пленэра вместе с Эсми, по обыкновению, подходит к почтовому ящику, решая его проверить. Открыв ключом жестяную дверцу, она с удивлением находит там помимо прочего личное письмо, запечатанное в плотный конверт из желтоватого картона; на нём нет обратного адреса и подписи, которая бы оповещала адресата о том, кому направлять ответ. Нахмурившись, Гайана подносит конверт к носу и втягивает аромат, как в лёгкие ударяет хорошо знакомый бензол… который она уже теперь ни с чем иным не сумеет спутать. Живое сердце пропускает пару ударов, и Эсми, заметившая это, ободряюще касается её плеча, надеясь поддержать. — От кого оно? Что Аро нужно от них? Что ему нужно? Может, он всё узнал и теперь потребует чего-нибудь… чего-нибудь… Боже, об этом у неё сейчас даже нет сил думать. Только бы всё обошлось. Нехорошее предчувствие подтачивает Эйл изнутри, заставляя вздрогнуть. — От Вольтури, — глухо отвечает Гайана, увидев в глазах женщины плохо скрытый испуг. — Не волнуйся, я вас защищу, всё в порядке. Пойдём в дом, нужно зачитать его всем. Миссис Каллен лишь спешно кивает, и подруги направляются к стеклянным дверям, любезно открытым Эмметом, заметившим их приход ещё с балкона на втором этаже. — Мама… Гайя, — обращается он к ним, видя на лицах явственное беспокойство, — что случилось? — Вольтури случились, — отвечает Эйл, заставляя Элис и Розали, стоящих в углу гостиной, испуганно ахнуть, Джаспера и Карлайла — вздрогнуть, а Эдварда — подскочить со своего места, как обожжённого, и в два шага подойти к вошедшим. Приняв из их рук мольберты, он усаживает напряжённую Эсми в кресло и, вновь обратившись к Гайане, ободряюще обнимает её за плечи, замечая в её крепко сжатых пальцах характерный конверт. — Они прислали письмо. С тяжёлым вздохом раскрывая послание, Гайана пытливым взглядом цепляется за строки, написанные небрежным, рваным почерком на идеальном плотном листе. Кашлянув для уверенности, женщина переминается с ноги на ногу и, тяжело выдохнув, начинает читать: — Мой дорогой друг Карлайл, рад знать, что ты находишься в добром здравии. Спешу сообщить, что приглашаю тебя в Вольтерру, ведь мы, как ты знаешь, уже давно не виделись, — на этом голос женщины запинается, и она с трудом заставляет себя продолжить, — также ко мне поступила информация, что у вас проживает некая смертная, и мне, знаешь ли, не терпится с ней познакомиться. Тебе известно, что любой человек, знающий нашу тайну будет либо обращён, либо убит. Больше не смею задерживать тебя, мой дорогой друг, — Гайя поднимает взгляд на присутствующих и говорит. — И далее инициалы «А. В.» Всё оказывается не так уж и страшно, — желая хоть как-то разорвать гнетущую тишину, говорит Эйл. — Вам ничего не угрожает, я обещаю. Аро всё поймёт и отступит. — А если он пожелает взять тебя в свой клан? — настороженно спрашивает Эдвард, принимая из её холодных рук судьбоносное письмо. — Он не может меня принудить, — мягко улыбнувшись, обещает Гайана, — он ничего не получит. Нам не стоит бояться и затягивать с визитом. Идём хоть сейчас, идём, — уверенность в её голосе поначалу одобряет только Карлайл и Джаспер, но после к ним присоединяется и Эммет, кивнувший в знак согласия, и Розали с Элис, сказавшая за них двоих одно короткое «да», и Эсми, понимающая, что предстоящее для них неизбежно.— Эта разборка касается только меня, вы не при чём, — пытаясь в этом уверить, кажется, больше себя, чем своих родных, произносит Гайя. — Карлайл, кто пойдёт туда? — Ты, я и Эдвард. Остальные остаются в Форксе. Вести туда маленькую армию в виде клана в полном составе будет неправильно. — Может, я всё-таки пойду? — подаёт голос Эммет, с энтузиазмом вставая со своего места. — Если этот Феликс опять вздумает распускать свои руки… — Я с ним разберусь, — мягко перебивает его Гайана. — Заодно Вольтури увидят и мою силу в действии, уж если будет в том надобность. Тебе не стоит беспокоиться. — Хорошо… — тяжело вздохнув, соглашается Эммет и лишь заключает свою названую сестру в крепкие объятия. — Возвращайтесь скорее. — Обязательно, — говорит Эдвард, до того не желающий отпускать из рук костлявые плечи любимой, — Всё будет хорошо. Попрощавшись со всеми трепетно и спешно, трое берут друг друга за руки и за мгновение до шумной трансгрессии лишь слышат дрогнувший голос Эсми: — Берегите себя… Лишь бы всё обошлось. Их встречает главная площадь Вольтерры, дважды судьбоносная, насквозь прогретый воздух и отчаянно палящее солнце Италии — эта картина, кажется, не сменяется никогда. Гайана борется с пугающим волнением, что охватывает её тело при одной лишь мысли о реакции Аро при её виде — его слова теперь даже трудно предугадать. Как говорится, Судьба явно решила пошутить, и Эйл, наверное, стоит принять её вызов достойно. Чувствуя себя преступницей и в глазах Вольтури, и в глазах Эдварда, Гайана, спотыкаясь каждые семь шагов, наконец достигает главного входа в Палаццо. Величественный, равнодушный к судьбам оказывающихся здесь, холл встречает прибывших приятной прохладой, создающей резкий контраст с обжигающей температурой на улице, и тем самым заставляет женщину немного прийти в чувства. Ей необходим расчёт. Словно из ниоткуда перед гостями появляется торопливая Хайди, метнувшая скомканный взгляд вначале в сторону Эдварда, а после — Гайаны, и холодно спрашивает у Карлайла причину их появления в Палаццо. Каллен отвечает, что они прибыли по личной просьбе Аро, и девушка, едва заметно дёрнувшись от услышанного, говорит им ожидать здесь. Вернувшаяся через две минуты, она едва заметным кивком головы указывает прибывшим следовать за ней. Хайди провожает всех троих к кованым дверям тронного зала, вид которых в одночасье вызывает табун непроизвольных мурашек не только у Эдварда, стальной хваткой держащего руку Эйл, но и у неё самой. Конечно, страх ей испытывать бессмысленно и как минимум стыдно, но встреча с человеком, которого она никогда не должна была больше видеть, сейчас не может вызвать приятных чувств. Стража распахивает пугающие резные двери, и Каллен, стараясь унять дрожь в конечностях, на мгновение прикрывает глаза, по рефлексу прижимая её к себе сильнее. Он ненавидит вынужденные точки невозврата, но кажется теперь им предстоит пережить эту мясорубку ещё раз. Остаётся только надеется, что Аро сразу перейдёт к делу отложит излюбленную драматургию на полку собственной порядочности. Хотя приходится сомневаться, что этим качеством Владыка когда-либо обладал.***
В момент, аккомпанируемый лёгким шуршанием распашных дверей, Аро, уже собиравшись произнести изрядно избитую фразу, выражающую крайнюю степень дружелюбия, одаривает взором вошедших, как вдруг слова, застрявшие в горле невразумительным комком, вышвыривают его из колеи на сотую долю секунды, которой достаточно для того, чтобы фасад мнимого равнодушия, сооружаемого перед зеркалом мучительными веками, дал трещину. Конечно же, Вольтури приходится мгновенно собираться и, нацепив фирменную притворную улыбку, синоним вежливого равнодушия, лёгкой и непринуждённой походкой пройти к вновь пришедшем, но внезапная встреча с женщиной, месяц назад заинтересовавшей его меткий взгляд, хорошенько встряхивает нервы. Он терпеть не мог, когда что-то шло не по плану, и отвык от внезапных происшествий. Трёхтысячелетний порядок его существования изредка нарушается смехотворными стычками с румынским кланом, что теперь уже больше напоминает игру детей на площадках в парке, а не серьёзную Битву, а теперь… а теперь… ни румын, ни Войны, ни нарушения сводов и кодексов… а почему-то от этого неизвестного, выходящего из ряда вон «теперь» бросает в жар. Взгляд рубиновых глаз задерживается в глубине изумрудных омутов дольше положенного. Это «положенное» мы придумываем себе сами. Чувствуя себя уязвимой, Гайана старается не терять в глазах твёрдости и смотрит на мужчину впереди себя открыто, прямо, почти равнодушно, ничем не выдавая их обоих, и лишь замечает лёгкую улыбку, коснувшуюся его губ — совсем другую, нежели ту приторную, которой он наградил их поначалу. Это происшествие заставляет кровь предательски прилить к щекам, и Эйл, ощутив себя глупой школьницей перед преподавателем, пытается сохранить на своём лице крайнюю степень бесстрастности. Что ж, ей это удаётся. Практически удаётся. Замешательство этих двоих замечает лишь проницательный Маркус, выгнувший в удивлении бровь. Благодаря своему дару, он видит весь калейдоскоп чувств, что сейчас так старательно скрыты и самим Аро, и вошедшей женщиной — так вот, с кем связана непривычная рассеянность первого весь последний месяц. Сдержанная улыбка трогает губы Марка, и он с хитрым прищуром смотрит на Гайану, а после и на Эдварда… теперь всё становится ещё более запутанным, чем он предполагал. Кому-то из этих троих определённо придётся сочувствовать… и Маркус даже понимает, кому. Каллен-младший сурово смотрит на трёх Правителей, лишь сильнее сжимая руку любимой, а Гайана в это время уже отводит глаза от Аро и смотрит на Маркуса, прекрасно понимая, что факт её маленькой тайны с Повелителем ему уже известен. Из размышлений её вырывает бархатный голос последнего: — Карлайл, я рад видеть тебя, и ты, Эдвард, к счастью, почтил нас своим присутствием, — Аро внимательно смотрит на вампира, держащего руку Гайи, а дальше переводит взгляд и на неё, пряча пережитое потрясение настолько глубоко, чтобы его не заметила даже она. Сейчас ему придётся играть и играть довольно правдоподобно. — И вы, юная мисс… — Эйл. Гайана Эйл, — брюнетка учтиво склоняет голову, соблюдая все правила приличия; отлично, она не подводит. Наверное, весь первый шок она прожила ещё тогда, когда увидела письмо в собственном доме, а значит, эксцессов не будет. — Мисс Эйл, — непривычно обращаться к ней так, после того как всю свою странную и отнюдь не деловую встречу в Париже они проговорили на итальянском. — Вы знаете нашу тайну, а ваше сердце до сих пор бьётся. Не могли бы вы объяснить мне столь странное обстоятельство, — кажется, теперь ясно, почему её в тот раз не испугал холод его рук. Она была предупреждена, она знала, кто он… но как? Судя по лицам Карлайла и Эдварда, они и понятия не имеют, что они знакомы. В любом случае, с её стороны очень занимателен тот факт, что их личная беседа была непринуждённа; любая другая смертная не смогла бы и двух слов связать, а здесь… вопросов у Аро сейчас больше, чем ответов, да и думать над ними не стоит — рядом Эдвард, а значит, его мысли сейчас принадлежат не только ему. — Вы же понимаете, что будете либо обращены, либо убиты? — Не пытайтесь меня напугать, синьор, — с мягкой улыбкой говорит Гайана точно с такой же интонацией, с какой общалась с нему ещё тогда, в столице Франции, когда у него не было обязанности вершить над ней суд. Сказанная ею дерзость щекочет нервы до приятных судорог, и губы Вольтури трогает улыбка — эта удивительная женщина совсем не поменялась. — Я это понимаю прекрасно. Можете удостовериться, — и протягивает ему руку, — самостоятельно. Её ладонь, парадоксально холодная, шершавая, мозолистая, вновь оказывается в его, как и тогда, четыре недели назад, когда приветственное рукопожатие совсем не дало ему никаких результатов. Сейчас же он есть; миллиарды тяжёлых воспоминаний, обрушившихся на его сознание подобно обвалу в горах, заставляет Аро немного поёжиться от непонимания — откуда у смертной, которой от силы тридцать, их может быть так много? Не смея поддаваться власти недоумения, Вольтури мастерски отыскивает начало, скрытое от него шлейфом множества ярких картинок, и начинает медленно, постепенно вникать в шокирующую суть. Вначале он видит разбросанные на плодородной, влажной почве камни, разноцветные, совсем небольшие, и маленькую детскую ручку, собирающую их всех в маленькие ладошки подобно ягодам. Тонкие пальчики проворно выкладывают камни, словно самые главные драгоценности, в причудливые, несовершенные фигуры — вот какой-то цветок с пятью лепестками, вот дерево с пышной кроной, вот птица с нарядным хвостом; круг, треугольник, куб, параллелограмм и нечто, так похожее на знак бесконечности. На краю сознания он слышит заливистый детский смех, которому вторит греющее под небосводом солнце, добродушное, счастливое — вот первые годы её детства… первые три. Далее всё сменяется болью. Аро слышит женские крики и плач девочки, складывающийся лишь в одну-единственную, рвущую душу пополам мольбу: «Не надо, папа, не надо!» Вольтури не видит побоев, но слышит, как человеческий череп с глухим стуком сталкивается с каменным полом; сейчас мужчина чувствует себя слепым, бессильным и уязвимым; такое ощущение, словно за дверью, что перед тобой, творится кошмар, но на ней — замок, который ты сломать не можешь, чтобы прекратить всё это — подобное сродни отчаянию. То же самое чувствовала и маленькая Гайя в свои невинные, не заслужившие жестокости три года, когда видела тяжёлую руку отца, изредка поднимающуюся на мать и чаще — на неё. Чертыхнувшись от скрытой агрессии, вызванной увиденным, Аро следует дальше. Он видит и её слезы, вызванные физической болью, и пылающий на детских руках огонь, который она пока что не способна контролировать; неужели пирокинез — один из её даров? Но она же… смертная. А если нет? — Соберись, мразь, — слышит он бесстрастный мужской голос, видя перед собой только пламя и сидящую на коленях девочку, ладони которой обожжены. — Я сказал, соберись! — нога отца удушливым пинком бьёт беззащитное тело, и Гайана падает на траву, глухо плача, всё равно пытаясь встать. Сжав ладони в кулаки, несмотря на то что это причиняет адскую боль, девочка останавливает пламя, исчезнувшее так же внезапно, и внутренняя сторона её ладоней несколько секунд спустя рубцуется, оставляя на ней только еле заметные мозоли — так вот, откуда они. Дальше Аро видит маленькую комнатку, где за столом сидят красивая женщина, судя по всему мать, и сама Гайана, лет восьми-девяти. Мягкий, приятный голос начинает своё повествование от старых легенд, наконец, раскрывая для Вольтури всю суть происходящего: и тайну рода Эйл, и факт многочисленных Войн, унесших жизнь всех, кроме двоих из её участников — Арикона и Айры; и то, какая роль во всём этом кошмаре выпала Гайане, на самом деле совсем не претендующей на подобную власть. Маленькой дочке хочется плакать, но она крепится, стараясь не падать духом и не показывать матери слёз — Гайя обязана сделать всё для того, чтобы она ей гордилась. Находясь в своей комнатушке, девочка в очередной раз, но уже добровольно начинает свои тренировки, кусая от боли слизистую щёк, но всё равно не сдаётся, веря, что когда-нибудь её труд даст свои плоды. Последующие воспоминания, одинаково тяжёлые, полны теми днями, когда Гайана, уже подросшая, идёт на базар и, встав в углу, незаметно и скрытно, заставляет себя проникать в мысли каждого, кто попадается ей на глаза. Поначалу это приносит только головную боль и лишь какие-то обрывки поверхностных сиюминутных мыслей, ничего не значащих, но потом, спустя изнурительный час волевых стараний, Гайану ждёт успех. И только самому Аро заметно, как по алебастровой щеке совсем невидимо и пронзительно течёт несдержанная слеза. Следующая картина относит его к её пятнадцати годам и очередной трагедии в её короткой жизни, осужденной длиться вечно. Гайана, с малышом, беспрестанно плачущим и кричащим, пытается его успокоить, покачивая на хрупких руках, и Вольтури лишь слышит обрывками её дрогнувший в мольбе голос: — Андир, ты будешь сильным. Брат мой, пожалуйста… Злым вихрем его относит к следующему воспоминанию: маленькое тельце, завёрнутое в саван, лежит на каких-то камнях, перед ним на коленях стоит Айра, плечи которой содрогаются от рыданий; Гайя же находится чуть поодаль, напротив — её отец, Арикон, и из глаз девушки не льются предполагаемые слёзы, несмотря на то, что весь её вид выражает глубокую скорбь. Аро понимает это чувство — Гайана физически не может показывать свои эмоции при отце, всю жизнь бьющим её за какие-либо проявления слабости, а потому сейчас стоит здесь, перед трупом брата, не дрожа, не плача, не крича — и только пальцы, короткие ногти которых впиваются в фаланги друг друга, выдают сильную девушку с головой. Как же это всё больно. Но вот перед его глазами та самая ночь — та самая, когда Гайана убила ненавистного отца, отстаивая своё естественное право на жизнь и честь, ночь, когда свершилась месть и восторжествовала справедливость, все шестнадцать лет жизни Эйл-младшей молчащая, не подающая и намёка на звук. Схватить. Развернуться. Воткнуть. Схватить! Развернуться! Воткнуть! Крик в голове Гайаны складывается только в эти три слова и леденит душу. Весь ужас, бегущий по венам девушки, сейчас Аро чувствует на себе, всё тошнотворное омерзение к прикосновениям отца, к его рукам, к его грубым ладоням, к его запаху, голосу, телу смешивается в один неразличимый комок под названием ненависть. Это необратимость. Это необратимость, которую Гайане всё-таки удаётся обратить. В размытых, нечётких деталях Аро видит пять последовательных толчков, вгоняющих острое лезвие в мужское тело по самую рукоять, и слышит, как труп ударяется о каменный пол. Ему знаком этот звук. Сколько раз он казнил неверных, сколько раз их оторванные головы точно так же падали на мраморный пол тронного зала Палаццо. Но сейчас… наверное впервые от этого характерного звука в его мёртвых жилах начинает стыть кровь. Со скоростью смерча он теряет и это воспоминание, обращаясь к следующему, поначалу вызвавшему недоумение, а после… а после… после первобытную дрожь. Он слышит собственный крик, видит целящую руку женщины в его цепкой ладони, искажённое гримасой боли лицо, понимает бессвязный, бессмысленный диалог, заостряя своё внимание лишь на её ответе: — Гайя… Имя, которое он пронес через всю свою вечность, так и не вспомнив его. Господи, неужели… неужели тогда это была она? Аро тысячи лет пытается воскресить в памяти обстоятельства своего обращения и только сейчас… оборотом златокрылой Судьбы он смог осознать очевидное. Сильнее сжав женскую ладонь в своих, стараясь не выдать предательскую дрожь и вырвавшиеся из-под контроля эмоции, мужчина заставляет себя идти дальше, несмотря на внезапное желание оставить при Гайане все оставшиеся воспоминания, не тронув их. Всё потому, что каждое из них, а особенно последнее, им увиденное, — отражение боли, так сильно напоминающее ему его собственных демонов, зарытых в совершенной памяти под прикрытием равнодушия. Хрупкая рука водит, рисуя, по скале маленьким цветным камешком, напоминающим мел, увлекаясь своим занятием; после вместо него появляется карандаш, дальше — кисть и холст, натянутый на подрамник, шаткие мольберты, запах масляных красок, акрила, мокрого от кисти листа… даже через воспоминания Аро может почувствовать, как в эти мгновения счастлива Эйл, наконец, нашедшая свою отраду. Полотна, сливаясь в одну ярко-пёструю ленту, кружат в вальсе, в то время как художница сидит перед чистым холстом, в очередной раз продумывая сюжет своей картины, и, трепетно взяв в руки кисть, начинает писать, как всегда, с лёгким испугом делая первый мазок. Встреча с Калленом в Вольтерре не вызывает у Повелителя ничего, кроме глухого раздражения — этот сосунок всегда получает блага по собственной же глупости, в то время как остальные состоят в браках с нелюбимыми, даже в мыслях не позволяя себе такой роскоши, как самоубийство. Грёбаный мальчишка — ему всю его чертову вечность достается на блюдечке с голубой каёмочкой, хотя он к этому не прикладывает никаких усилий. Эдвард не способен ценить — разве Гайана не видит, что его так называемая любовь является лишь хорошо замаскированной благодарностью за своевременное спасение? Всё просто: Аро — собственник, даже (и особенно) по отношению к тому, что ему вовсе не принадлежит. Воспоминания женщины об их совместной встрече, давности в месяц, вызывают у Вольтури лёгкую полуулыбку. Ныне, будучи свидетелем её томимого ожидания, нервозности, волнения, причиной которому — лишь он один, Аро ощущает, что вся скупая ревность, вызванная предыдущими картинами, отходит на второй план, уступая место мужской инстинктивной гордости. Да, в тот вечер Гайана горела не меньше его самого; ей просто удалось это замаскировать, так же как и сегодня, когда двери тронного зала распахнулись, позволяя ему увидеть её уже совсем в другой ипостаси. Теперь недавние слова о «казни и обращении», адресованные Эйл, ему самому кажутся до неприличия смехотворными. Надо же так проколоться. Чувствуя пьянящее опустошение, Аро мягко покидает её сознание, медленно отпуская холодную ладонь из своей, более тёплой, понимая, что его вердикта сейчас ждут не только члены его клана и стоящие перед ним Каллены… но и она. Бросив на Эйл трудночитаемый взгляд, Повелитель отходит на несколько шагов от женщины, ощущая, что в горле становится сухо, и говорит, сложив ладони вместе: — Гайана не обязана отчитываться перед нами. Достаточно того, что я всё увидел сам, — он выжидает существенную паузу, повинуясь безумной идее, вторгнувшейся в его сознание, — но, думаю, будет разумным, если мисс Эйл останется в Вольтерре хотя бы на полгода, чтобы узнать наш мир лучше, — Аро смотрит в её глаза, зная, что сейчас поступает дерзко, зная, что его выпад эгоистичен и безапелляционен, а Гайана, с мягкой улыбкой ответив на этот спокойный, полный власти взгляд, замечает в нём совсем другое — то, что за всей этой мишурой на самом деле прячется. Он правда хочет, чтобы она осталась. Что ж, она не станет отказывать ему в этом «сомнительном» удовольствии. — Не стану вам возражать. — Гайя, ты с ума сошла! — Эдвард порывисто дёргает её за руку, привлекая к себе, обхватывая стальной рукой хрупкую талию, зло смотря на впереди стоящего Аро, чтобы только лишний раз показать ему, что Гайана — его женщина. Понимая ревностные намерения возлюбленного без всяких слов, Эйл душит в себе желание рассмеяться и кладёт свои хрупкую ладонь поверх его, прошептав мягкое: — Я знаю, что делаю, Эдвард. Мне ничего не угрожает, — успокаивает она, перехватывая его ладонь, и, встав на носочки, едва ощутимо касается губами его щеки. Эдвард порывисто обнимает её, тут же резко отпуская из плена своих рук; к ней подходит Карлайл, еле слышно сказавший, что ей следует быть осторожнее, и крепко прижимает к себе, после чего они оба, кинув внимательный взгляд вначале на Аро, а потом и на Гайю, покидают тронный зал под едва уловимый аккомпанемент шороха закрывающихся дверей. Когда они уходят, Аро усмехается, отыгрывая роль до конца, и говорит, обращаясь к оставшейся среди них Гайане: — Чувствуйте себя как дома, — и тут же дает распоряжение Джейн. — Дорогая, отведи синьорину Эйл в её комнату. Всех остальных прошу покинуть зал. Братья, вы останьтесь, — миниатюрная блондинка ведёт за собой Гайану, стрельнув глазами в её сторону, а Деметрий, Алек и Феликс моментально выскальзывают за дверь, не желая гневить Повелителя. Когда в зале не остается никого, кроме трёх правителей, Кай подаёт голос, как всегда, в своей агрессивной, фальцетообразной манере: — Аро, разъясни мне одну вещь, это поставленное тобой представление? Неожиданно подхватывает и Маркус: — Именно, — его голос выражает безучастность, хотя вновь загоревшиеся глаза говорят об обратном. — Ты же видел её мысли и знаешь всё. Рассказывай. Аро вальяжно улыбается, явно пытаясь этим скрыть полное нежелание рассказывать братьям то, что на самом деле увидел, а потому произносит: — Нет, Марк, я знаю далеко не всё, и я могу тебе пообещать, что эта женщина всегда будет для нас загадкой. Что до фактов, то… она вовсе не смертная, её корни уходят в конец другой галактики; Гайане столько же, сколько и нам. Вернее, даже больше, — усмехнувшись своим мыслям, продолжает Вольтури. — Она Смерть. Та самая, о которой писали в Библии, — углубляясь в свои размышления, которых у него теперь, после увиденных воспоминаний, вдоволь, Повелитель не сразу слышит удивлённый вопрос Кая: — Разве ты не собираешься забрать её в наш клан? — Нет… — меланхолично, одними губами отрицает Аро, а потом, придя в себя, уже твёрже повторяет, — нет. Если она захочет, то придет сама, хотя не думаю, что она покинет Калленов. — Она любит Эдварда, — тихо говорит Маркус дрогнувшим голосом. — Любит… — вторит ему Аро, зная это не хуже брата, и, встав со своего места, подобно вихрю вылетает из тронного зала, понимая, что сейчас ему просто необходимо побыть одному. А в голове крутится одна мысль, складывающаяся в разящее, невозможное противоречие: «Гайана Семра Эйл, Гайана Семра Каллен… нет. Гайана Семра Вольтури.» У него есть только полгода для того, чтобы её имя звучало именно так.***
Из раздумий Аро выдёргивают приближающиеся шаги, что так не вовремя. — Сульпиция… — с раздражённой досадой думает Владыка, ведь точно сейчас не имеет никакого желания с ней говорить, и вовсе не потому, что завал по работе, вовсе не потому, что новоиспечённый клан не даёт покоя на Севере — вовсе не по этим банальным, объяснимым причинам, которые уже и за причины считать-то нельзя. Стоит признать одно-единственное, непривычное и простое — его мысли сейчас заняты совершенно другой женщиной, и вряд ли их ход Аро стал бы так безалаберно и безответственно прерывать, размениваясь на мелкую и скупую вещь под названием женская ревность. Королева входит в кабинет супруга, не постучавшись, что настораживает того ещё больше; обычно этот дистанцирующий элемент вежливости соблюдается ей без лишних напоминаний, но сейчас… Откинув волосы за спину, она плотно закрывает за собой дверь и спрашивает мужа с томной, сладковатой интонацией — наверное, ей кажется, что так она выглядит сексуальнее, — а потому Вольтури от такой уловки едва заметно передёргивает: — Что за особа была в тронном зале? — Сульпиция, к чему тебе это? — спрашивает Аро устало и слегка раздражённо. Произошедшее её не касается. — Почему я не могу знать, кто эта женщина? Она же смертная, а ты оставил её в живых, неужели тебя не прельщает идея сделать её закуской? — Сульпиция едва слышно садится в кресло напротив мужа и наклоняется чуть вперёд, позволяя вырезу на блузке продемонстрировать все прелести своей хозяйки. Всматриваясь в по-настоящему красивое лицо супруги, не имеющее и малейшего изъяна, в её большие миндалевидные глаза, останавливаясь на правильных скулах и идеальной форме женских умелых губ, сложившихся в полуулыбке, Аро ещё раз ловит себя на мысли, что всё это совершенство не стоит и ломанного гроша, когда за ним не стоит ничего, кроме хорошего, качественного секса и эгоистичного желания сохранить свой статус за чей-либо счёт. Это вовсе не делает женщину женщиной. А сравнение Гайаны с едой, из уст Сульпиции, и вовсе заставляет Повелителя поморщится, сжав губы в тонкую полосу… после всего, увиденного им в воспоминаниях Эйл, подобные слова вызывают стойкое отвращение. Да кто дал Сульпиции право произносить такое? — Она не подобна смертным и скоро будет обращена. Я ответил на все твои вопросы? — Да, Аро. Я пойду, — понимая, что муж вряд ли горит желанием говорить с ней сейчас, она спешно выскальзывает из кабинета, тихонько затворяя дверь. Устало выдохнув, Аро встаёт из-за стола и подходит к стрельчатому окну, из которого открывается роскошный вид на главную площадь старого города. Под его цепким взглядом расстилается картина, практически никогда не претерпевающая изменений — солнечная Вольтерра и множество суетящихся туристов, гружённых сумками, рюкзаками и иной ручной кладью, вовсе не понимающих, что в паре шагов от них — сосредоточие смерти. Аро пространно смотрит поверх ярких черепичных крыш, терракотовыми пятнами разбросанных по сети узких, извилистых переулков, и не сразу замечает, что его губы трогает едва ощутимая, но, всё же, улыбка. Вторая осознанная и третья по факту встреча с Гайаной возрождает в его душе, спрятавшейся за стеной безразличия, нечто, схожее с приятной задумчивостью. Наверное, раньше он бы рассудил, что это ощущение обусловлено азартом и его жизнь, наконец, разнообразит очередная захватывающая игра, где он является кукловодом… Хотя ему, как бы ни хотелось отказаться от истины, понятно без лишних слов, что происходящее сейчас — отнюдь не театр. Гайана спасла его — факт, с которым нельзя ничего поделать. Он не привык быть благодарным и не привык платить по счетам; в конце концов, первой и последней, делавшей для него что-либо без цели получить выгоду, была его мать — единственный человек, после смерти которого он рыдал в голос, будучи двенадцатилетним мальчишкой. Когда погибла Дидима, он плакать уже не мог. А сейчас ему приходится чувствовать себя должником, не способным достойно отплатить за бесценное… а может быть — всего лишь мужчиной, чёрт знает почему заинтересовавшимся женщиной, которая, в отличие от всех остальных, никогда не будет ему принадлежать.***
Тем временем, Сульпиция, твёрдым шагом покинув кабинет мужа, идёт по длинному, величественному коридору, предаваясь тягостным размышлениям. Аро не хочет говорить о прибывшей женщине, значит, в ней есть то, что он вынужден скрыть: либо дар, либо еще что-то… обычно муж всегда говорит своей ей об одарённых, которых принимает в свой клан, но эта гостья смертная и вряд ли станет Вольтури, если об этом даже не было сказано. Раз незнакомка смертная, с какой стати её вообще оставили в живых… чтобы потом обратить и не взять в свиту? Что за глупость! Королева покидает замок и, сузив от злости глаза, выходит во внутренний палисадник… неизвестность, незнание и застилающая холодный разум ревность раздражают в данной ситуации больше, чем что-либо. Кто ему эта женщина? Может, любовница? Эта мысль как гром среди ясного неба пронзает Сульпицию и тут же въедается в сознание, закрепляясь в нём на подкорке. Королева сжимает руки в кулаки и зло садится на близстоящую скамейку, принимая решение узнать о недавно прибывшей абсолютно всё. Нет, она не даст ей житья в Палаццо, не позволит приблизиться к супругу, не потерпит никакой угрозы по отношению к их браку… а если быть точнее, к своему венценосному положению. А лучше… лучше всего будет уничтожить эту незваную конкурентку. Физически уничтожить. Эта мысль упоительно греет чёрствую душу синьоры Вольтури, даже не подозревающую, с кем хочет связаться, против кого пойти, и что вся эта затея — прямой путь к самоубийству. Конечно, если взглянуть на Гайану, а после — на Сульпицию, то даже неискушённому будет ясно, что первая, не соответствующая идеалам красоты, не уступает, а даже проигрывает последней. На этом преимущества себя исчерпывают. Да и какое это преимущество — мастерски намазанное лицо, если душа сыплется, как штукатурка? Самодовольная женщина резко встаёт со своего места и направляется в покои восточного крыла; сегодня она рассчитывает на горячую ночь со своим законным супругом, чтобы заставить его забыть чёртову синьорину Эйл… хотя бы на время. Только вот секс — блюдо не основное. Помнить бы это лучше.***
Тем временем в западном крыле Джейн летит вдоль коридоров, и гулкий стук её каблуков отдаётся эхом от величественных, мрачных, средневековых стен. Гайана следует за ней, осматриваясь по сторонам практически безучастно — она несколько раз была здесь, так, решила заглянуть, забавы ради, а потому пугающий камень, сейчас окружающих их, совсем не удивляет её. Джейн подходит к одной из многочисленных дверей, со скрипом её отворяя, и медленно разворачивается к Гайане: — Это Ваша комната, — повисает пауза. — Вы же знаете свою участь? Вольтури не дают второго шанса, — скорее, эта коронная фраза сказана сочувствующим тоном, нежели привычным озлобленным, и такая перемена не остается для женщины незамеченной. — Да, мне это известно, — уставшим голосом заверяет Гайя и выжидающе смотрит на серьёзное, нахмуренное лицо блондинки — последняя явно хочет что-то сказать, но почему-то медлит, — Джейн, спрашивайте, не стесняйтесь. Чуть вздрогнув, девушка с осторожностью произносит, ощущая дискомфорт от натиска печальных хризолитовых глаз собеседницы: — Вы давно знакомы с Аро? — Давно… — не скрывает Гайана. — Он не ожидал меня здесь увидеть. — Тогда Вы не смертная? — Вы проницательны, Джейн. — А Ваше сердце? Тепло… — удивлённо вскидывает брови синьорина Вольтури, замечая на губах Гайаны беззлобную улыбку. — Тепло? — риторически переспрашивает она и протягивает девушке руку; та, чуть помедлив, прикасается к ней и, ощутив под своими пальцами вместо привычного жара пугающий холод, понимает всё без слов. — Тогда как? — любопытство берёт неоспоримый верх над гордостью и опасениями. — Это долгий рассказ… — повисает небольшая пауза; Гайана всматривается в черты лица своей собеседницы, предлагая неожиданное. — Если Вам правда интересно, то завтра вечером мы можем собраться где-нибудь вместе, и в спокойной обстановке… — Это хорошая идея, — легко соглашается Джейн, удивившись дружелюбию загадочной гостьи. — Давайте тогда уж на «ты». — Давай, — кивает Эйл. — Близкие называют меня «Гайя». — А меня «Джи», — тепло улыбнувшись, блондинка протягивает новой знакомой ладонь для рукопожатия, и женщина с благодарностью принимает этот приятный жест. — До завтра, Гайя. — До встречи, Джи, — Гайана видит, как девушка, ответив на её улыбку своей, покидает западное крыло, отправляясь в восточное — Повелитель говорил, чтобы она зашла к нему после собрания. Как оказывается, Джейн не всегда жестока к тем, кто является гостем её замка, стоит лишь сравнить два случая: встреча с Изабеллой и встреча с Эйл… — да и стоит ли, если это события совершенно разного порядка? Свон напоминала запуганную мышь, дичилась коридоров, звуков, шорохов, дрожала как осиновый лист, прижималась к Эдварду в поисках защиты — она, смертная и глупая, вела себя соответствующе, в то время как Гайя… а что Гайя? Аро видел её воспоминания и, даже зная о том, что она имеет щит, не пожелал нужным устраивать то же представление, как тринадцать лет назад с Беллой. Если в тот раз вся свита могла вдоволь посмеяться над ускользнувшей из их рук девушки, то в этот раз… это была личная встреча Гайаны и Аро, а остальные так, побоку. Это прекрасно понимают пятеро: сама Эйл, бесцельно замершая в коридоре после неожиданного разговора с новоиспечённой приятельницей, Повелитель, находящийся в неспокойной задумчивости и замешательстве вследствие увиденных им воспоминаний, Маркус, понявший всё без лишних слов и дополнений уже тогда, когда Аро запнулся на полуслове при виде вошедшей женщины, Джейн, с лёгкостью заметившая отсутствие привычного блеска в глазах Господина, когда он обратился к ней с приказом: его взгляд пуст и глубок, нечитаем, подёрнут пеленой запутанного размышления, чуть взволнован, он не чувствует себя игроком, победителем, вершителем судеб… видя всё это, блондинка не может не понять, что Гайана не случайный человек, появившийся в тронном зале Палаццо по какой-нибудь чудовищной ошибке, как Свон, и определённо имеет отношение к Аро самое непосредственное; также отсутствие попыток Вольтури сделать пришедших к нему гостей актёрами собственного театра не оставляет без внимания и Карлайл… ему Аро известен «от» и «до», как и его рычаги давления, но… он отступил. Неужели его испугала сила женщины, которую он по ошибке нарёк смертной в своём письме? Вряд ли. Каллен прекрасно понимает, что дело совсем в другом, но вот в чём — вопрос без ответа. Резко вынырнув из омута размышлений, Гайана, спохватившись, вспоминает, что Эдвард и Карлайл остались без телепортации в Форкс, а потому сейчас блуждают по улочкам Вольтерры, наверняка в поисках такси. Ругая себя за рассеянность, Эйл в мгновение оказывается у выхода из Палаццо, которому суждено стать её домом на ближайшие полгода, и спешно толкает дверь, оказываясь на главной площади средневекового города, в жаркой, суетящейся толпе гуляющих и спешащих куда-то горожан и приезжих. Стараясь определить направление ветра, она улавливает в воздухе тонкий аромат любимого, наконец, находя ориентир, потому что иначе найти двух вампиров, умело затерявшихся в путанной системе узких переулков, просто-напросто невозможно. Спустя три минуты скрупулёзных поисков, Гайя с облегчения ощущает, что родной запах усиливается в разы — это значит, что она на верном пути, — и в последующие тридцать секунд, наконец, отыскивает переулок, в конце которого заметны два стройных мужских силуэта. — Карлайл, Эдвард, — негромко говорит Эйл, зная, что этого более чем достаточно для их совершенного слуха. — Гайана! — восклицает Эдвард, резко разворачиваясь. — Тебя отпустили? — надеется глупо, но хуже не делать и этого. — Меня и не запирали, чтобы отпускать, — смеётся она. — Я вас не телепортировала домой, обратно. Пошли. Я ещё смогу побыть с вами до вечера. Спустя несколько секунд все трое бесшумно исчезают, вновь оказываясь на пороге родного особняка, где их ждут остальные члены семьи, не имеющие пока понятия о том, что Феликс всё-таки сегодня руки распускал и что Гайя теперь полгода будет жить за океаном… но это, всё-таки, лучше, чем Война или же очередная несостоявшаяся битва.***
После непростого разговора о том, что Гайане придётся гостить шесть месяцев подряд совсем на другом континенте, и завершённом лишь благодарю тому, что Эйл уверила всех близких, что каждый день будет их навещать, Элис тянет её за руку на второй этаж, в комнату, с целью собрать весь гардероб названой сестры в чемоданы, как всегда причитая на тему того, что Гайя не поддерживает идею одеться в Versace. На втором этаже уже во всю кипит жизнь: пока Элис возится с одеждой, Гайана с тепетом складывает свои кисти в футляры, а баночки с краской — в специальные сумки с жёсткими стенками, в своём объёме занявшими места больше, чем тот же чемодан, на что ясновидящая лишь сочувственно вздыхает — к холстам, подрамникам и мольбертам Эйл всегда будет относиться ответственнее, чем к новым коллекциям, хотя стиля у Эйл не занимать. Управившись где-то за полчаса, женщины спускаются на первый этаж, в пустующую гостиную: — Ну всё, теперь ты готова, — говорит Элис. — Нет, не все. Нам с Эдом нужно время, я пойду, найду его. Спасибо за помощь. Ясновидящая тепло улыбается, понятливо кивая, и, чтобы более не мешать Гайе, удаляется в кабинет Джаспера, зная наверняка, что он находится сейчас именно там. Эйл выходит из особняка, направляясь в сторону леса — Эдвард ушёл на прогулку совсем недавно, и женщине остаётся лишь нагнать его. Вновь следуя за его ароматом, она в скорости оказывается на небольшой поляне, которую плотным кольцом обступают широкие крепкие деревья, и замечает самого Каллена, сидящего на макушке одного из таких. — Эд, — зовёт Гайана, спустя долю секунды чувствуя лёгкое дуновение ветерка — мужчина в тот же миг оказывается рядом, прямо перед ней, заключая её в крепкие, надёжные объятия. Влюблённые садятся на тёплую от солнечных лучей траву, неосознанно замолкая. Сейчас слова не нужны. Эдвард, жадно вдыхая в лёгкие уже давно ставший ему родным аромат, нежно дотрагивается до её холодной щеки своей горячей ладонью, заставляя женщину посмотреть ему прямо в глаза. Бьёт искра. Одно мгновение, и их губы сливаются в трепетном, осторожном, подобно первому, поцелуе, от которого, словно в юности, начинают полыхать щёки, а руки — слабеть. Каллен едва касается её, словно боясь надавить, сделать больно, но потом, не выдерживая, сжимает любимую в крепких объятиях, и опрокидывает её хрупкую фигуру на траву, властно нависая сверху. Гайана углубляет поцелуй и, нетерпеливо царапая его плечи, издаёт тихий стон, чем ещё сильнее распаляет Эдварда, побуждая того к решительным, незамедлительным действиям. Забыв о голосе разума, он быстро срывает с любимой тонкую блузку и наклоняется к ее оголенной ключице, как в тот же миг рука Гайи уверенно перехватывает его быстрые, умелые пальцы, чуть отстраняя. Пытаясь восстановить сбившееся дыхание, Эйл сдавленно шепчет: — Тише… Мы же потом пожалеем, оба. Эдвард, вздрогнув, медленно отстраняется от Гайаны, стараясь не смотреть на ее обнаженную грудь, вновь садится на траву и подаёт ей блузку, откинутую в порыве страсти немного дальше, чем он предполагал. Пока она одевается, борясь с маленькими пуговицами и своими неслушающимися пальцами, Каллен произносит, пытаясь разорвать нить неловкого молчания: — Прости… — в голове за один короткий миг проносятся беспринципные картины того, что бы он сделал с Гайаной, если бы не вовремя остановившие его руки; и она, видя все его мысли от и до, краснеет до корней волос. Проклиная модельеров за неудобные пуговицы, женщина отвечает спустя небольшую паузу: — Не извиняйся, ничего же не произошло. Всё в порядке, — она садится рядом и обнимает его свободной рукой, доверчиво кладя голову на мужское плечо, — ты просто потерял самоконтроль… в этом нет ничего предосудительного. Эдвард в ответ трепетно прижимает её к себе и спустя несколько секунд едва слышно произносит, что у Гайи от его бархатного, хрипловатого тембра по телу невольно бегут мурашки: — С тобой о самоконтроле не может быть и речи, — и касается губами её виска, падая в бездну этих ощущений повторно; не смея ступить дальше дозволенного и перейти черту, не смея проявить слабость к своей… единственной слабости.***
Проходит томительный час — Гайя понимает, что нужно возвращаться в Вольтерру. Нехотя покинув ароматный, гостеприимный луг, чета медленно направляется к дому; и лишь когда они уже подходят к крыльцу особняка, Эдвард задаёт любимой терзающий его вопрос: — Ты точно будешь нас навещать? — в голосе надежда. — Конечно, каждый день, в половину второго. Жди меня, — она целует его в щеку и добавляет, — и никогда не сомневайся во мне, слышишь? — Не сомневаюсь, — вполголоса отвечает ей Каллен, и они в обнимку доходят до стеклянных дверей своего дома, что за это время становится ей родным. В гостиной — вся семья, собравшаяся, чтобы её проводить. Крепко обняв каждого с обещанием скоро вернуться, взяв в руки сумки, чемодан и мольберт, Гайана целует Эдварда на прощание. Отстранившись, она едва слышно шепчет ему ту самую фразу, что сказала ему ещё на крыльце: — Жди меня. Грустно, задумчиво улыбнувшись, Эйл с тихим хлопком покидает это место, бесследно и, как бы хотелось верить, не навсегда.
