Обычные люди

Спустя месяц. Сентябрь 2015.       Вернувшись в замок после очередной прогулки с Джейн, Гайана быстро поднимается на нужный этаж и привычными коридорами доходит до своей комнаты. Осторожно положив пальцы на массивную латунную ручку, она слегка надавливает на неё, и большая дверь с шуршащим, жалобным скрипом отворяется, пропуская её внутрь. Поставив сумку на резной комод и уже желая принять долгожданный душ, женщина останавливается около широкой двухместной кровати, как внезапно чувствует посторонний запах — едва уловимый аромат женских духов зловеще наполняет атмосферу мрачной комнаты. Dolce & Gabanna — одно дело их коллекции, которые еще можно воспринимать, другое — парфюмы и социальная позиция бренда. Последние два пункта их авторства Гайя всегда терпеть не могла.       Здесь были, это очевидно. Но кто?       Гайана пытается вспомнить, где же могла чувствовать этот знакомый цветочный, приторный аромат, и вспоминает, что галстук Аро, которого она видит за этот месяц довольно часто, едва отдаёт таким.       «Но это же женский парфюм, чёрт побери», — усмехнувшись, думает Гайана, и неутешительная, простая догадка приходит к ней так же внезапно, как и ответ. Это аромат Сульпиции… что ж, подобное обстоятельство весьма занятно и интригующе.       Но что могло потребоваться главной женщине клана в спальне гостьи? Пока это остаётся загадкой. В любом случае, она не найдёт здесь ничего, кроме кистей, холстов и красок.       Конечно, можно проникнуть в мысли Королевы, но сейчас Эйл откровенно не готова разбирать ворох воспоминаний, касающийся их личной жизни с Аро, и искать в нем первопричину, а потому решает выкинуть это происшествие из головы и, наконец, отправиться в душ.

***

В это время в Форксе       Эдвард Каллен, уставившись в одну точку, сидит в гостиной, ощущая непривычную меланхолию; после встречи с Гайаной, стоит заметить, он думает совсем не о ней, а о предстоящей встрече с Денали, которые собираются к ним ехать уже совсем скоро. Особенно занимает его мысли Таня, глава родственного им клана, — именно по причине её страстного интереса к нему Каллены покинули Аляску и перебрались в городок под Сиэтлом. Сейчас же заинтересованность Денали оттолкнула бы Эдварда ещё больше.       Грудную клетку гложет дурное предчувствие. Если бы только Гайя была сейчас рядом с ним, его бы так не колотило. В ней — спасение. Но именно сейчас, когда Эдвард чувствует, как колкие иглы сомнения впиваются под кожу, её нет рядом. Нет, хватит, надо просто набраться терпения и в конце концов перестать вести себя как ребёнок. В конце концов, ей сейчас тоже не сладко, и то вокруг него — родная семья; ей же остается лишь пустая комната и полотно на мольберте.       С этими мыслями мужчина покидает особняк и в одно мгновение оказывается в лесу, вновь забираясь на одно из деревьев, чтобы только убить скуку, и, оглядывая давно изученные лесные просторы Форкса, отправляется мыслями далеко-далеко, в солнечную Италию, где сейчас находится единственно дорогой ему человек.

***

      Тем временем Гайана, обмотавшись большим махровым полотенцем, выходит из ванной комнаты, понимая, что сегодняшняя ночь — её последняя и единственная возможность «отоспаться» за вечность. В подтверждение своим мыслям она замечает на прикроватной тумбочке из красного дерева вчетверо сложенный листок бумаги, и, развернув его, бегло читает написанное:       «Синьорина Эйл, завтра в полдень жду вас в своём кабинете.        А.В.»       Листок пах чернилами, самим Аро… и с каких это пор аромат бензола заставляет её улыбаться? Смущаясь подобному замечанию, Гайана спешно откладывает короткую записку обратно на тумбочку и начинает думать. Он написал ей, что ждёт, и причину тому не стоит искать — он обратит её, завтра, в полдень, в своём кабинете, в том самом, где висят её холсты с миланской выставки.       — Наверное, ему надоело слышать мой пульс, — вслух произносит женщина, пытаясь развеселить себя саму подобной шуткой, но выходит довольно плохо. Какой бы волевой ни была вечность, текущая по её венам, и каким бы страшным ни было её прошлое и детство, которое ей пришлось переломать — Гайана боится боли. В конце концов, она обычный человек, понимающий, что завтра ей придётся кричать… и кричать довольно громко. Аро её боль не снимет, он не способен. Ей вообще никто не поможет; этот кошмар придётся пройти добровольно, самостоятельно, от первой до последней капли. Тяжело сев на кровать, Эйл скидывает со своего тела полотенце и, не имея сил отнести его обратно в ванную, ложится поверх одеяла, только потом понимая, что им стоит укрыться. В голову вместо паники врывается калейдоскоп воспоминаний, содержащий в себе все её, если до запятой, три тысячи пятьсот пятнадцать… лет. Гайана перестаёт считать свой возраст уже очень давно, но всё ещё хорошо помнит год рождения, а потому стереть из памяти точные числа всё никак не может, хотя эта информация не даёт ей ничего, кроме понимания, как она стара. Однако, наверное, именно сейчас в её бессмысленной жизни наступает период, именуемый у смертных юностью… всё потому, что она чувствует, что её любят… наконец, по-настоящему. Всегда удивляясь тому, что смертное желание быть нужной кому-то так и не исчезло за все одинокие тысячелетия, Гайе остается лишь улыбаться. Остается верить, что с Эдвардом она пройдет этот путь до несуществующего конца. Он — ее единственный шанс.       Взгляд цепляется за недописанное полотно, и губы художницы невольно трогает улыбка. Боже, что бы она делала, если бы не живопись и графика… наверное, всё-таки нашла бы лазейку и покончила бы с собой от бессмысленности бытия. С теплотой в груди Гайя вспоминает и Майкла… ему стоит завтра позвонить и сказать, что теперь он никогда не услышит, как от очередной их выставки у неё замирает сердце. Да и вообще, им лучше встретиться лично, посидеть, поговорить… им есть о чём, они давно не виделись. Майк, наверное, улыбнётся при встрече и как всегда крепко-крепко обнимет. Потом как всегда придется идти по бутикам — Эйл давно грезит найти ему идеальный костюм от Ива Сен-Лорана.       За этими мыслями Гайана забывается тихим, безмятежным сном, на удивление, без кошмаров; видимо, в последний раз подсознание решило дать ей роздых и не мучить картинками прошлого, от которых уже тошнит.

***

      Солнце медленно, но верно пробирается в скромную обитель спящей женщины. Лишь спустя несколько минут внутренних уговоров, она заставляет себя открыть глаза и тут же недовольно жмурится от ярких утренних лучей, отворачиваясь от окна и натягивая одеяло повыше.       Взгляд вновь натыкается на тумбочку, где лежит записка от Аро, а цепкая рука хватает телефон, нажимая на кнопку включения. На дисплее — половина двенадцатого, и Гайя в очередной раз ругает себя за неспособность ставить будильник… ничего, теперь, после сегодняшнего дня, её эта проблема беспокоить перестанет. Окончательно убедив себя в необходимости встать с кровати, Гайана вылезает из-под одеяла. Ежась от резких движений, женщина заскакивает в ванную комнату, прихватывая с прикроватной тумбочки полотенце, понимая, что у неё, как всегда, времени в обрез. Наверное, это следствие того, что Эйл никогда не приходилось вставать в полседьмого утра, чтобы к девяти приходить на работу, и покидать офис в шесть, идя домой, чтобы лечь в кровать около десяти-одиннадцати. Нет, Гайана не любит расписания и спешить. К сожалению, этот день становится для неё исключением.       Покинув уборную, она наскоро заправляет постель и резким движением распахивает платяной шкаф, стоящий в углу комнаты. Останавливая свой взгляд на чёрных брюках-палаццо и рубашке из шелка цвета бордо, Гайана торопливо одевается, подходя к овальному зеркалу у выхода. Расчесав спутавшиеся за ночь волосы, женщина пытается уверить себя, что выглядит более-менее сносно, и с взволнованным вдохом, наконец, покидает свою одинокую, пропитанную запахом масляных красок и сухой пастели комнату. Оглянувшись по сторонам, чтобы удостовериться, что в коридоре, кроме неё, никого нет, она уверенно выходит за пределы западного крыла и, оказавшись на главной лестнице замка, что странно, абсолютно пустующей, смотрит на большой циферблат массивных настенных часов, мерно покачивающийся маятник которых вторил её пульсу. У неё остаётся ещё четверть часа до обращения. Ещё пятнадцать долго-кратких минут её сердце будет биться.       Неспешно спустившись по стёртым каменным ступенькам, Гайя направляется в палисадник, предусмотрительно разбитый на территории внутреннего двора Палаццо, и, заметив под кроной раскидистого дерева изящную скамейку, присаживается на неё, решая остаться здесь ещё минут на пять. Уже жалея, что не взяла с собой блокнот и шариковую ручку, чтобы зарисовать окружающий пейзаж, Гайя обещает себе, что обязательно вернётся сюда завтра, и решает насладиться последними минутами своего прошлого бессмертия. В любом случае, она ничего не теряет.       — Синьорина Эйл, — слышит она со стороны и вздрагивает, выныривая из своих беспорядочных размышлений. Это же надо быть такой рассеянной, чтобы не заметить Аро, кажется, наблюдавшего за ней ещё с самого её появления. Его взгляд задумчив, тяжёл, выражает хорошо скрытую за спокойствием заинтересованность; точно так же он смотрел на свою жену в самом начале их супружеской жизни, но как бы то ни было, Сульпиция глупа и крайне эгоистична — всё это хлестко перечеркивает для Аро какие-либо достоинства, поэтому её внешнее очарование бесследно исчезает для него деланным шлейфом уже к пятому году их абсолютно бесчувственного брака. Господи, ну, вот правда, что в нём есть, кроме, как уже говорилось, хорошего, качественного секса? Даже тот — всего лишь вспышка недолговечной похоти, проходящей после её сиюминутного утоления.       — Простите, я вас не заметила, — оправдывается она, решая не отводить своих глаз от его, и старается успокоить бешено колотящееся сердце. — Думала, что здесь одна.       — Извините, что помешал вам, просто проходил мимо, — отвечает Аро и садится рядом с ней, а от его бархатного баритона, как и прежде, ещё тогда, при их первом телефонном разговоре, её тело сводит лёгкой, но ощутимой судорогой. Да что же это такое, чёрт побери, с ней происходит! Она готова даже поверить в завуалированный обман, скрытый в его словах. Ничего просто так не бывает.       — Вы просили меня прийти к вам в кабинет, — пытаясь разорвать образовавшуюся тишину, говорит Гайана, физически чувствуя, что балансирует на лезвии ножа.       — Ах, да… пойдёмте, — отвечает мужчина задумчиво.       Они синхронно встают со скамейки; Аро, согнув локоть, на который Гайана, чуть дёргаясь, кладет свою лёгкую кисть, продолжает движение, от чего ладонь женщины слегка сжимается. Пара идёт в абсолютной тишине, но вот в разуме Гайаны этой самой тишины вовсе нет — лихорадочные мысли заставляют сердце сбиваться на каждом неустойчивом выводе.       Зачем Аро пришёл сюда? Следил? Определённо, следил или же логически подумал, что художнице в Палаццо нет иного места, как живописный палисадник… может, ещё, конечно, крыша. Гайана поднимает голову и смотрит на живописную аутентичную башню, с которой, скорее всего, очень красивый вид на город… туда тоже обязательно нужно сходить с мольбертом, палитрой и кистями в руках. Отрываясь от созерцания крыши, Эйл возвращается мыслями к недавней встрече с Аро, ощущая, как в груди поднимается колющее, пугающее волнение — такое чувство бывает всегда, когда понимаешь, что натворил что-то плохое. Этим «плохим» является её же дрожь, её же мурашки и неравнодушие, скручивающее низ живота каждый раз, когда она видит Вольтури и слышит его низкий, обволакивающий голос… это ненормально! Она же любит Эдварда, любит больше жизни и шестнадцатью долгими годами выстрадала эту любовь, претерпев и его знакомство с Изабеллой, и их неосторожный брак, не имея никакой надежды и никакой гарантии. А сейчас? Почему тогда, почему с ней всё это происходит? Наверное, Аро просто действует на неё магнетически, не более… их связывает общее воспоминание, полное великодушия и отчаяния, похожее детство, пусть у Гайаны и «начавшееся» чуть раньше, одинаково пустая вечность, где она лишь разностью в сорок лет старше него, и тот факт, что они знали друг друга до того, как стали такими, какими являются сейчас — Аро был двадцатисемилетним мужчиной, чудом выжившим после нападения вампиров на его поселение, мучающимся в муках обращения, а Гайя, полусломанная, семидесятилетняя, совсем ещё молодая, — потерявшей всех родных женщиной, взамен получившей могущественную силу и власть, которые поначалу терпеть не могла. Наверное, вот и весь секрет этого «магнетизма». Во всяком случае, она пытается в этом себя убедить.       Продолжая думать об этом всём столь увлечённо, она совсем не слышит мыслей самого Аро, бесшумно идущего рядом с ней, а он, в свою очередь, старается в её присутствии вовсе не размышлять, чтобы не выдать себя и всю подноготную с потрохами. Да ему сейчас и нет смысла думать — лишь ощущать… ощущать, как женская рука, лежащая на его согнутом локте, начинает предательски теплеть. Интересно, почему?       Он не знает ответа. Подумает об этом позже, но не при Гайане. Да и вообще, зачем ему ответ. Когда-нибудь Аро признает для себя крутящийся на языке ответ, но… только не сейчас. Сейчас это опасно.       Гайя же, стараясь переключиться от своих тяжёлых, не приносящих успокоения мыслей на ожидающее её обращение, спотыкается об одну и ту же мысль — и вот, опять боль. Она её боится, вопреки свои векам, воле, силе, опыту и терпению — она боится, как обычная земная женщина, как смертный человек, не имеющий всей этой лежащей на её плечах ответственности. Она боится и, чтобы только не выдать свою позорную слабость, сжимает челюсти, до крови и зуда между деснами, кусая кожицу пухлых губ. На языке остается терпкий, синтетический привкус собственной помады… и какой чёрт дёрнул её за ногу воспользоваться косметикой? Любимый привкус 470 Rouge Coco на эти мгновения становится невыносимым. От понимания неизбежности предстоящего кошмара Гайю мутит, и внезапная жажда сковывает её горло стальными тисками. Нужно держаться. Нужно держаться!       — Всё в порядке? — внимательно следя за состоянием женщины, спрашивает Аро.       — Всё хор… отлично, — поправляет Гайана и старается выдавить из себя улыбку — получается лишь её жалкое подобие, но мужчине её природа понятна и так. Свою внутреннюю борьбу она никому не покажет. Надо просто быстрее её обратить, чтобы это закончилось, и она перестала мучиться. Видеть серое от стресса лицо Гайи становится невыносимым… а он, к сожалению, не обладает талантом снимать физическую боль так, как много веков назад она нейтрализовала его.       — Может, воды? — желая ей помочь, предлагает Аро.       — Меня это уже не спасёт, — грустно улыбнувшись, отвечает Гайана, следуя за стройной мужской фигурой в замок через чёрный ход — совсем неприметную дверцу на углу средневекового здания. Бесшумно взлетая за ним по каменной винтовой лестнице, она вглядывается в каменные пыльные барельефы по правой стороне стены, стараясь хоть как-то себя отвлечь, но эти жалкие попытки вызывают лишь глухое раздражение. Эйл мотает головой, пытаясь собраться.       «Да где, чёрт побери, эта хвалёная выдержка и самообладание?! Соберись!» — гневно шепчет она в мыслях самой себе, неосознанно сжимая ладонь на локте Аро сильнее. Он, естественно, замечает это — неосознанно его рука дёргается, чтобы своими пальцами накрыть её, сжавшиеся до побеления костяшек, но мужчина резко останавливает себя, пряча ладонь в карман, отчаянно борясь с желанием подарить ей своим мёртвенно холодным телом, всё равно более теплым, чем её, хотя бы толику необходимой поддержки. Но, нет. Он не может этого себе позволить. Ему нельзя. Нельзя переступить черту. Пока что нельзя, пока ещё не время.       Наконец, пара взбирается по мрачным, крутым ступеням до конца и доходит до небольшой металлической двери. Аро толкает её, та со скрипом отворяется, и они, чуть нагнувшись, проходят коридор… в коридор восточного крыла, вход в который так тщательно и трепетно охраняется от посторонних глаз оравой головорезов у входа и выхода.       О, да, Гайана помнит свою «вылазку» в восточное крыло двухсотлетней давности и, оглядывая хорошо знакомые коридоры, понимает, что здесь за время её отсутствия практически ничего изменилось — года и века не властны над этой внушающей ужас крепостью, так же как и над бессмертными жителями её холодных, каменных стен. Коридор восточного крыла — один из самых широких в Палаццо; с каждой его стороны расположено по три двери: слева находятся покои правителей и их жён, справа — кабинеты и смежные с ними библиотеки; именно в сторону последних двух Гайана и Аро сейчас направляются чеканным, безымянным шагом. Пара мгновений, и мужчина, наконец, отворяет тяжелую, массивную дверь, пропуская гостью вперёд; и щелчок глухо закрывающегося замка оглушает и заставляет вздрогнуть. Женщина отходит в сторону и бегло оглядывает кабинет, в котором никогда не была: дубовые книжные шкафы, где от множества корешков разбегаются неопытные глаза, рабочий стол того же материала с кипой бумаг, лежащей на ней, лампа, нефункциональная, но красивая, связка непрочитанных писем… Гайана переводит свой взгяд на противоположную от стола стену, и её губы внезапно и неосознанно трогает теплейшая из улыбок — её картина, в безыскусной, простой, но как нельзя подходящей рамке висит на стене… его кабинета. Заметив перемену в её настроении, Аро следит за её взглядом и, отыскав причину внезапной радости, улыбается сам.       — Это полотно совершенно, — слышит Гайана его голос и чуть отшатывается, выныривая из процесса рассматривания написанных ею же деталей катанской via Etnea.       — Я счастлива это слышать, — тихо отвечает она. — И то, что она у вас, здесь…       Ей и не нужно говорить больше, Аро видит всё по глазам, загоревшимся и преисполненным благодарности. Боже, ей так мало нужно для счастья — лишь знание того, что её труд ценится и кому-то важен. Ему важен… особенно, ему. Взглянув на мужчину, Гайана садится в кресло, ей предложенное, и тщетно пытается расслабиться, вместо этого чувствуя себя как на операционном столе.       Ощутив на своём запястье тёплые мужские пальцы, Эйл вздрагивает. Слишком резко подняв взгляд на Аро, она ловит в его глазах понимание и даже сочувствие, такое контрастирующее с его вечно бесстрастным, равнодушным лицом, и улыбается одними уголками губ, пытаясь выразить свою благодарность. Вольтури садится напротив неё, чуть наклоняясь, подносит её хрупкую кисть к губам, ощущая пленительный холод в непосредственной близости от своей горячей кожи, и дрогнувшим от напряжения голосом произносит:       — Закройте глаза.       Подчиняться такой абсурдной просьбе нет никакого желания, но Гайя не споря зажмуривается, сосредотачивая все свои ощущения на своём запястье, находящемся во власти тёплых мужских рук. Мгновение, и она чувствует, как его зубы вонзаются в её кожу, ещё одно — и внезапная боль режет по сухожилиям, заставляя резко сжать челюсти между собой. Только сейчас Гайана понимает, что не поставила оглушающее на дверь… а это значит, что весь Палаццо будет слышать её истошные крики. И как можно было так проколоться? Но и эта мысль покидает её напряжённое, воспалённое сознания, когда в него тягучим, свинцовым, мучительным ручьём вливается боль.       Несмотря на пьянящую кровь, хлынувшую в горло, Аро хватает сил отстраниться от хрупкого женского запястья спустя пару долгих, растянувшихся мгновений и тяжело вздохнуть. Вольтури вздрагивает, за окном вместо солнца, что было ещё минут семь назад, раздаётся режущая слух громовая канонада, и блеск молнии слепит глаза. В тот же миг он переводит взгляд на Гайану — она жмурится, до скрежета стискивая зубы. Ей больно.       «Ей больно, чёрт возьми, а ты не можешь ничего сделать», — довольно совестливая мысль приходит ему в голову, и заставляет ощутить полную беспомощность в сложившейся ситуации… может, всему виной именно факт того, что в своё время Гайя сняла его боль, а сделать что-либо подобное в отношение неё он просто-напросто не способен. И с каких это пор в нём проснулось эдакое благородство? Об этом Аро не думает и думать не желает, если ответ и без того ведёт к одному.       Эйл невольно сжимает мужскую руку сильнее; он вздрагивает и смотрит на их стиснутые пальцы, неосознанно накрывая её свободной ладонью. Кажется, они становятся теплее. По её лицу вновь пробегает судорога боли, губы, плотно зажатые между зубами обеих челюстей, напоминают тонкую линию. Аро понимает — она пытается не кричать, пытается сдержать рвущийся наружу ор. Она не хочет, не хочет, чтобы даже он слышал это, не хочет, чтобы кто-либо видел её нынешнюю уязвимость.       Ногти Гайаны со всей силой впиваются в руку Аро; наверное, останутся следы в виде небольших, памятных вмятин. Она зло шипит, взамен крику, и это шипение заставляет небьющееся сердце болезненно сжаться, а трепещущую в районе солнечного сплетения душу — похолодеть. Глушащим метрономом вновь раздаётся гром, и возникает ощущение, что этой звуковой волной к чертям выбьет стекло из оконных рам. Яростный ливень, не дав роздыху гудящей земле, нещадно бьет черепицу крыш древней Вольтерры; стук нескончаемых капель, бьющих по крепким ставням, сравнявшись с пульсом Эйл, способен свести с ума. Её сердце бешено заходится в ритме, подобно тарантелле, больно и гулко стуча о грудную клетку, и внезапно Аро пронзает мысль о том, что обращение для Гайаны, не являющейся обычным земным человеком в полной мере, может пойти не так. Эта мысль заставляет внутренне сжаться и только сильнее стиснуть руку женщины, словно пытаясь тем самым удержать её, не дать уйти, не дать погибнуть, не дать покинуть этот надоевший мир — вновь покинуть его, ничего не объяснив.       Внезапно сердце её замирает. Рука, потеряв былую твердость, уже не сжимает пальцы Аро… А Гайя так и не закричала, пронеся эту боль в себе.       Удар.       Её лицо расправляется от пугающей гримасы, и зубная эмаль выпускает из своего плена стёртую в кровь кожу пухлых губ.       Последний удар.       Щит падает. Гайана не может его держать — разве мёртвые способны защищаться? А она так много не успела сделать за всё отведенное ей Существованием время.       Уже знакомые ему воспоминания опрокидываются на Аро сносящей всё на своём пути волной, но он выпускает руку женщины, чтобы их не видеть. Его волнует сейчас совершенно другое. Её жизнь, которую, кажется, уже не спасти.       Отпущенная им рука безвольно свисает с широкого подлокотника. Надежда умирает последней, и… всё же, умирает. Пульса нет. Ничего нет. Никаких признаков жизни.       Вольтури это понимание окатывает подобно ушату холодной воды. Ощущая горький, едкий ком, поселившийся в солнечном сплетении, он начинает лихорадочно размышлять, что делать… а и правда, что? Сердце Гайаны банально не выдержало обращения, такое бывает довольно часто, это же так просто, тысячу раз Аро видел собственными глазами как горе-новообращённые умирали, так и не обретя бессмертие. Но он не верит, нет… Эйл же не может вот так заурядно, так бесславно уйти, нет, не может!       Мужские руки невольно тянуться к женской, и понимание этого прикосновения приходит слишком поздно… Аро видел её воспоминания, сейчас, когда спал щит, когда её не стало, значит… значит… её сознание живо, потому что память мёртвых закрыта для живых, даже бессмертных, даже для него… её сознание всё ещё способно мыслить, значит, надежда пока ещё дышит, пусть блекло, в пол-лёгких, но дышит… значит ещё есть шанс её вернуть. Наверное, сейчас Гайана в состоянии, напоминающем кому у смертных. Если вытащить разум, то тело пойдёт за ним — это Аро читал в одной из книжек по психологии в библиотеке Карлайла.       Вольтури тяжело выдыхает, не надеясь на успех, и переплетает её костлявые длинные пальцы со своими. Теперь его черёд вытаскивать её с того света.

***

      Холодно. Здесь очень холодно. Гайана цепляется за плечи, обхватывая себя руками в поисках тепла, но тщетно — так по коже лишний раз бежит колкий, въедливый мороз. Она видит снег — снег повсюду, он на земле, вокруг неё, обнимает ноги, бёдра, колени, и своим холодом уже причиняет ощутимую боль, жгучую, горячую в своем холоде. Эйл смотрит по сторонам, но там — только белая стена, закручивающаяся вокруг неё подобно безумному вихрю. Ей страшно. Последнее, что она помнит — невыносимая боль, дерущая пополам тело, предпоследнее — кабинет Аро и своё запястье в его стальных, тёплых пальцах. Что с ней сейчас? Где она? Почему? Может, может… её сердце не выдержало, а сейчас она в загробном мире? Нет, вряд ли бы Бог дал ей, Его соратнице, умереть просто так и остаться здесь навечно. Этого же просто не может быть.       Гайана пытается встать на негнущиеся ноги, опираясь ладонями о холодную, насквозь промёрзшую землю, но, чувствуя предательскую дрожь в коленях и боль в голеностопах, будто их кто-то сковал или обхватил руками, ощущая резкий троеобразный толчок, такой знакомый, такой ненавистный, падает плашмя, не успевая выставить руки, но оказывается не на холодной земле, как предполагала, а на… своей маленькой кроватке, ещё той, на которой спала в детстве, в уничтоженном ею же доме, в доме, где скопилось всё худшее за её бессмертную жизнь. Перед глазами — стена с трещинами, со всё такими же знакомыми, пересчитанными множество раз, а руки вдоль тела… вдоль тела, по которому водят чужие ладони, раз-два-три, раз-два-три — отец опять рвёт её одежду, опять сжимает в пальцах её бледную кожу, опять пошло рычит, опять, опять, опять!       — Нет! — кричит Гайана, пытаясь выпутаться из ненавистных рук, пытаясь оттолкнуть мужчину от своего тела, пытаясь, как и тогда, развернуться и воткнуть чёртово лезвие в его чёртово тело… но понимает, что её ноги всё так же скованы, ещё на уровне колен, а потому она не может сделать ни одного движения. Зажмуривая глаза, пытаясь убедить себя, что это лишь игра её сознания, и весь кошмар ей удалось предотвратить ещё в свои шестнадцать, она зажмуривается, рефлекторно продолжая барахтаться, сознавая, как всё, сейчас происходящее с ней, реалистично. Нет, так же просто не может быть, она же не вернулась к этому моменту, и вся её жизнь не могла быть просто очередными фантазиями, такими, что она впала в сон, и ей перед обращением всё-таки снится кошмар, ведь… нет, ей сейчас не может снова быть шестнадцать!       Но скользкие чужие руки на её теле говорят об обратном.       Холодно. Сейчас очень холодно. Этот холод цепкими пальцами проникает внутривенно, подкожно и начинает колоть нервные окончания словно ёж. Зажмуриваясь от бессилия, продолжая себя убеждать, что это всё — игра разума, одна из многих игр, что случались в её вечности, Гайана терпит, надеясь скорее выбраться из состояния бреда. Нож, приставленный к горлу, мешает сглотнуть от страха, мешает пошевельнуться, а руки, которые когда-то так умело схватили его рукоять в мужских пальцах, сейчас скованы за спиной. Нет, это не реальность и не одно и то же, это просто другой мир. Может, это только её размышления, её очередные воспоминания, из которых она просто-напросто не может выбраться — подобное свойственно людям, имеющим за спиной вечность или боли несколько тонн; может, она в бреду и сейчас всего лишь сидит в кресле в кабинете Аро, после обращения, после… после…       Резкий удар заставляет Гайю припечатать подбородок к груди, через несколько мгновений вновь услышать вой жалобной, ноющей метели и ор бесчинствующего бурана, такой, что хочется заткнуть уши. С облегчением понимая до конца, что отец сейчас был только игрой её разума, но никак не настоящим, Гайана, воодушевлённая, хоть и испуганная, вновь рискует встать на ноги, теперь заставляя себя держаться на земле ровно, не позволяя себе упасть или оступиться. В кромешной метели, где она не видит ни выхода, ни пристанища, ориентироваться невозможно; обнимая себя за плечи, боря желание сдаться и замёрзнуть здесь до смерти, Эйл неуклюже, нелепо, словно в первый раз, передвигает ноги, где-то там, внутренне, хохоча над тем, как глупо сейчас выглядит, и пусть это совсем не весело и не смешно.       Из собственных размышлений её выдёргивают чьи-то руки, крепко обхватившие хрупкие плечи поверх её ладоней, и обнимают со спины, крепко-крепко прижимая к себе, к своей груди, будто желая согреть и укрыть от неистовой, клокочущей вьюги. Почему-то из этих рук не хочется вырываться, как обычно, и Гайана, втянув носом морозный воздух, чувствует аромат бензола, защекотавший ноздри приятным, терпким, знакомым теплом. С Аро ей всегда тепло. С Эдвардом… с Эдвардом — горячо и небезопасно, скоманно и непостоянно, его тепло смущает ее и часто кажется постыдным… может, всему виной любовь. А с Аро… с Аро тепло. Не хочется бежать, не хочется скрываться и одёргивать руку от того, что обожглась. Как только он выносит её холод, буквально смертельный? На это Гайана не станет искать ответы. Сейчас хочется остаться вот так, с ним, и немного согреться, совсем чуть-чуть… не думая о том, как он здесь оказался, отрицая, что это, возможно, сон и обращения ещё не было, сбежав от обострившихся воспоминаний о холодных руках отца на её спине, переключившись на другие, тёплые, ненавязчивые, надёжные… и почему они принадлежат именно Ему? Это хорошая иллюзия, хороший самообман, но почему сейчас, когда Гайя по какой-то чудовищной причине оказывается в этом Богом забытом месте, её мозг рисует вместо рук любимого мужчины руки другого… не принадлежащего ей и которому не принадлежит она? Об этом она так же не успевает подумать, ощущая, как стремительно теряет и равновесие, и землю под своими ногами, лишь слыша обрывками произнесённые бархатным баритоном фразы:       — Вы говорили сами, вы не имеете права… — в сдержанной интонации мужчины вместо раздражения и агрессии явно слышится тревога, перемешанная со… старательно скрываемой паникой, — … нужны этому недоумку Эдварду, вас не достойному, Калленам, всем этим глупым смертным, чёрт побери, — слышится рваный вздох, в котором даже нет необходимости, — … недописаны полотна, вас ждут холсты, ваш мольберт, кисти… вы многого не успели, понимаете, не успели… вы не должны, — дрогнувший шёпот, прямо над её ухом, заставляет Гайану покрыться мурашками и на мгновение зажмурится от тепла, окутавшего тело; перед глазами плывёт земля, холодная, полная снегов и метелей, с бураном, вьюгой, февральским ознобом и с тысячей ледников, и женщина не боится того, что всё, её окружающее, будто замешанное чьей-то властной рукой, напоминает сейчас, как в калейдоскопе, разноцветное, разномастное тесто, ещё не схватившееся комом, но уже густое, в большом-большом чане, где лучами расходится плотной консистенцией воронкообразный мир. Голова от сменяющихся, ведомых в обезумевшем танце картинок начинает кружится, и до сих пор оставаться в осмысленной реальности не дают лишь сильные руки, обнимающие её со спины, и мужской, до боли знакомый голос, за которым она сейчас готова идти до конца:       — Я не позволю вам уйти, синьорина Эйл, — о, как бы Гайана хотела казать что-нибудь в ответ, но с губ срываются лишь жалкие, бессмысленные, сиплые хрипы, не складывающийся в слова. Ощущая, видя даже с закрытыми глазами, как мир переворачивается верх дном, а тело становится ватным, как последний холодный сгусток в её нервных окончаниях сменяется животворящим теплом, а мужские руки, вытаскивая из всего этого кошмара, обнимают её лишь крепче, Эйл слышит на границе сознания то, во что раньше не стала бы верить. — Вы необходимы мне, понимаете… — вот пауза, в которую, кажется, даже дьявольски обезумевшая стихия отступает на пару шагов, затихая, позволяя Гайе услышать ярко и чётко, как будто в своей голове, фразу, которую, наверное, не слышала из этих уст ни одна женщина. — Ты нужна мне, чёрт бы тебя побрал.

***

      Щурясь от света, тяжело выдыхая, закрывая ладонью лицо, Эйл открывает глаза, ощущая, как левая кисть находится в плену чьих-то сильных, не выпускающих её рук. Бросив взгляд на пальцы мужчины, переплетённые с её, Гайана вздрагивает, и Аро, ощутив это, спешно выпускает её хрупкую кисть из своего захвата, но женщина специально, сознательно крепче сжимает фалангами его жилистую ладонь, едва слышно прошептав ещё не восстановившимся голосом:       — Нет, — и старается выпрямить спину, отрываясь от кресла, но, ощутив прилив усталости, вновь опирается на него. Обратив свой взгляд в сторону мужчины, увидев на его совершенном лице неподдельное беспокойство, сопряжённое со сдержанной, облегчённой улыбкой, Гайана продолжает, желая звучать твёрже. — Спасибо… Аро, — она решает произнести его имя, чувствуя его подобно лакрице на своём языке, чувствуя, как её лицо, которое раньше, до обращения, непременно залилось бы краской, всё равно начинает пылать, а пальцев, зажатых в его пальцах, едва заметно касается предательская, выдающая с головой дрожь. — Вы помогли мне, Вы… вытащили меня оттуда. Не знаю, что было вообще… но это страшно, — её тяжёлый взгляд цепляется за какую-то деталь интерьера, пока её внимание не будет вновь привлечено мужскими пальцами, осторожно, даже ласкающе водящими по её кисти. Гайана вздрагивает и смотрит Аро прямо в глаза, цепляясь за их глубину, и её губ касается благодарная, счастливая улыбка. Кто бы мог подумать, что этот мужчина способен на такую самоотверженность.       — Я думаю, нам стоит опустить формальности, — и без паузы, не давая ей возразить. — Как ты себя чувствуешь? — борясь с морем слов, которые могли бы сорваться с его языка, Вольтури спрашивает о том, что сейчас действительно важно.       — Всё хорошо, — уверяет она, покидая кресло, и он встаёт вместе с ней. — Всё в порядке, — повисает пауза, а перед глазами их обоих мелькают картинки недавних событий, — теперь я наверняка в долгу.       — Нет, — сдержанно улыбнувшись, отвечает Аро. — Теперь мы квиты.       — Спасибо, — опустив голову, Гайана зажмуривается и присаживается на подлокотник кресла, не позволяя жадным воспоминаниям взять верх. — Спасибо, что… я пойду, да, я пойду, — часто закивав, она отступает на несколько шагов от него, неловко скрещивая руки, и отходит к двери, затравленно посмотрев в его подёрнутые пеленой задумчивости глаза.       — Тебе идёт такой оттенок, — тихо произносит Аро спустя паузу в несколько красноречивых минут тишины.       — Быть может, — пожав губы говорит она и переводит тему. — Тебе стоит принять душ, смыть мой аромат. Сульпиция тебя хватилась.       — Ты так и не выяснила, зачем она заходила к тебе?       — Из любопытства, думаю.       — Я понял, — заторможенно кивает он и, обходя свой рабочий стол, садится в кресло, скрещивая на груди руки. — В подвале находится хранилище с кровью, если что.       — Мне в любом случае придётся телепортироваться в Форкс, — поясняет Гайана. — Пора привыкать к крови животных.       — Да, да, конечно, — улыбается он, бесшумно сглатывая при упоминании городка Калленов, и собирается с силами, чтобы сказать последнее. — Если захочешь, приходи… сюда. Для тебя открыто.       — Спасибо… — через паузу отвечает Гайана, спешно выскальзывая за порог, чтобы только не искать мучительные ответы на мучительные вопросы.

***

      Эйл бесшумно проходит в свою комнату и плотно закрывает дубовую дверь, устало прислоняясь к ней плечом, не находя в себе сил пойти в душ. Отсчитав десять секунд, она тяжело выдыхает и, быстро сняв с себя одежду, которая теперь будет напоминать ей об этом особенном дне, проходит в ванную комнату, желая поскорее умыться. Включив воду и посмотрев на своё отражение, она замечает неровно распределённую по поверхности губ помаду, тут же улыбаясь и стирая её, как последнее напоминание о боли, перенесённой ею в кабинете человека, который её спас.       Гайана набирает в ладони теплой, приятной на ощупь воды и блаженно умывается, не чувствуя в теле ожидаемой легкости. Опираясь ладонями о поверхность раковины, она ловит свой взгляд в отражении большого зеркала, висящего напротив, и чувствует, как уже в век замолчавшее сердце прячется, сжимаясь в клубок, а из ныне рубиновых глаз начинают пугающе течь едкие, чёрные слёзы.