Глава 9. Самообман
4 августа 2018 г., 19:42
Что́ нужно кусту от меня? Не речи ж! Не доли собачьей Моей человечьей, кляня Которую — голову прячу В него же (седей — день от дня!). Сей мощи, и плещи, и гущи — Что нужно кусту — от меня? Имущему — от неимущей! Марина Ивановна Цветаева. «Куст» (1934). Отрывок.
Гайана испуганно стирает эти странные слёзы со своего лица, и на щеке остается некрасивый серый развод. Произошедшее приводит ее в замешательство — вампиры не способны плакать. Всё-таки, тот факт, что её обращение прошло далеко не обычным образом, сказался довольно существенно. Потом можно будет расспросить об этом Аро, ведь он в любом случае знает о превратностях новообращённых больше, чем кто-либо. При упоминании Повелителя Гайана вновь возвращается к тем самым, недавним мгновениям, когда её ладонь была вложена в его, когда её руки обнимали его спину целомудренно, трепетно, благодарно, когда он вытащил её из этого адского котла её собственных воспоминаний, когда её чувства нельзя было разделить на какой-либо спектр; она не чувствует сожаления за свой поступок, порыв, неспособность себя сдержать, не чувствует стыда или угрызений совести — ощущение, что вызывает у неё сейчас эти непрошеные, пугающие слезы не имеет никакого отношения к вышеперечисленному, нет… дело в другом, а в чём конкретно — следует разобраться как можно скорее. Стараясь успокоится, Гайя переводит рычаг крана на холодную воду и умывается ею, пытаясь остановить нескончаемый поток ненормальных слёз, и спустя бессильные две минуты ей, наконец, это удается. Заходя в душевую кабину, Эйл включает тёплый душ — обычно подобная процедура всегда помогает ей создать благие условия для размышлений, что сейчас ей становятся жизненно необходимыми. В кои-то веке нужно разобраться в своих собственных чувствах; как правило, с ними не приходилось мучиться, и рефлексия не была отличительно чертой её сердечных дел… но сейчас по-другому она, кажется, пережить этот день просто-напросто не сможет. Нужно выяснить, что же так гложет её душу, совсем недавно обретшую счастье и покой. Так неправильно, так не должно быть. Она не хочет больше страдать, терпеть, переносить и выдерживать; три тысячи лет Гайана отдувалась за всех своих милых родственников, три тысячи лет любила, не любя… и что теперь? Теперь она напоминает себе пятнадцатилетнюю девочку, у которой в голове бардак и путаница. — Успокойся уже, — приказывает Гайана самой себе и, старательно пытаясь натянуть на лицо улыбку, покидает душевую кабину, обматывает туловище полотенцем и выходит из ванной комнаты в свою спальню, решив надеть удобную одежду, которую, если что, будет совсем не жалко испортить во время охоты. Кинув быстрый взгляд на своё отражение, Гайя вытирает ладонями и без того сухие глаза и, набрав в легкие побольше воздуха, исчезает из своей маленькой комнаты величественного Палаццо дей Приори. Обо всём она подумает позже. Сейчас главное — кровь.***
Форкс. Особняк Калленов. — Роуз, поставь ещё один стул, — звонко произносит Элис, поправляя чуть помятый воротник рубашки супруга. Розали поспешно выполняет просьбу сестры и встает рядом с Эмметом, в тот же миг ощутив его крепкие пальцы на своей талии, Джаспер нежно берет за руку Элис, Карлайл стоит около парадной двери, чуть поодаль находится Эсми, а позади всех — скучающий Эдвард, который, спрятав руки в карманы, старается скрыть своё беспокойство, вызванное приездом Денали. Конечно же, не получится избежать расспросов по поводу отсутствия Беллы, а потому остаётся надеяться только на своё терпение. Если бы Гайана была рядом, было бы легче. Намного. На улице раздаются щелчки закрываемых дверей автомобиля — клан Денали прибыл в Форкс в полном составе. Глава немногочисленной семьи, Таня, идёт в гордом одиночестве, позади всех, в то время как Кейт держит за руку любимого Гаррета, а Элеазар трепетно приобнимает Кармен. Карлайл дружелюбно открывает дверь гостям, радушно пропуская их в дом. Таня учтиво жмёт его руку, с жаром обнимает Элис и Розали, в знак приветствия кивает Эммету и Джасперу, а, подойдя к Эдварду, еле заметно улыбается, осматриваясь по сторонам в непонимании: — А где Белла? — Да, кстати, где она? — подаёт голос Кейт, не понимая, почему среди Калленов нет милой её сердцу Свон, отважной и любящей. — Это долгая история, девочки. Лучше присядьте, Эдвард сам всё расскажет, — поясняет Элис и одобряюще улыбается невольно помрачневшему, скривившемуся брату. Поздоровавшись с остальными прибывшими гостями, он скрепя сердце всё же решает начать своё небольшое повествование: — Три года назад Белла покинула нас, — эта фраза заставляет недоумённых гостей едва слышно ахнуть, а Таню — тяжело сглотнуть, скрывая за этим предательскую, облегчённую улыбку, — ушла к другому, оставила меня, семью, Несс, — Эдвард говорит на удивление спокойно… видно, события минувших дней уже перестали волновать его так, как раньше. — Я отправился в Вольтерру, мне не нужна была вечность, но… перед парадной Палаццо меня остановила женская рука. Это была Гайана. — Гайана? — переспрашивает Таня. — Да… — задумчиво говорит он и признаётся, — мы поженимся с ней через полгода. Эта фраза заставляет остальных Калленов широко улыбнуться, а Элис — толкнуть в бок Розали и многозначительно ей подмигнуть. Кажется, совсем скоро в жизни их семьи наступит очередной счастливый день. — А тогда… где Гайана? — спрашивает Кармен. — В Вольтерре. Она там будет несколько месяцев, а потом уже вернется сюда. — Значит, ты опять встретил смертную, — усмехнувшись, заявляет Таня. — Не совсем, но, думаю, обо всём этом она расскажет вам сама, — поясняет Эдвард, не желая больше говорить ни о своей личной жизни, ни о возлюбленной, но, кажется, в планы Тани это совершенно не входит. — А ты не думаешь, что она нужна тебе как замена Беллы? Ты любил Свон, и я сомневаюсь, что вампиры способны любить дважды. Может, чувства, которые ты испытываешь к Гайане, вовсе не любовь, а благодарность… за спасение. У тебя просто не было иного выхода. «Нам обоим не предоставили выбора», — голос Беллы в его воспоминаниях вторит словам Денали, и Каллен сжимает пальцами переносицу, пытаясь собраться. Всё не может быть так. Повисает пауза. Эдвард смотрит куда-то в сторону, в одну точку, размышляя над словами женщины, не в силах согласиться или же возразить заданному вопросу, являющемуся по сути утверждением. Карлайл и Эсми, негодуя, переглядываются, Элис застывает в недоумении, Розали закипает от злости, сжимая хрупкими пальцами подлокотник кожаного кресла с одной лишь мыслью: «Эдвард, почему ты молчишь?! Почему?!» Но эту гнетущую, звенящую тишину спустя минуту всё же нарушает ледяной голос Каллена, с нотками отчётливого, непоколебимого металла: — Я люблю Гайану. И все женщины, которые когда-либо были со мной, никогда с ней не сравнятся. Больше ни слова. — Разве у тебя были связи до Свон? Ты же говорил, что… — возражает Кармен. — Были, — задумчиво отвечает Эдвард спустя небольшую паузу и, не желая слышать расспросов, переводит тему. — Но, хватит. Расскажите, как там у вас, на Аляске.***
Гайана оказывается в уже родных для нее лесах Форкса и прислушивается к окружающей её природе, впитывая жадным слухом каждый мельчайший звук. Здесь жажда ненадолго отступает, и она даже не может предположить, почему. Стараясь услышать стук сердца животного, что по определению становится её потенциальной добычей, она замирает на несколько минут, стараясь не отвлекаться на мелкий, не нужный сейчас шум. Лишь спустя три минуты, пронизанных натянутой тишиной, она срывается с места, находя ориентир по мерному биению сердца оленя, гуляющего неподалеку. Притаившись за кустом, новообращённая переводит взгляд на поляну, на которой к своему изумлению замечает ещё двух представителей фауны — олениху и её, совсем крохотного, вставшего на ноги, кажется, еще вчера, детёныша. Спешно прикрыв рот рукой, отступая на несколько шагов в глубь леса, женщина понимает, что должна убраться отсюда как можно скорее — нельзя позволить своей голодной вампирской сущности, отчаянно требующей тёплой крови, возобладать над разумом; Гайя перебарывает себя и резко телепортируется в место, подальше от этой залитой солнцем опушки, лишь бы не навредить этим животным… в конце концов, они семья. У неё тоже есть семья, а значит, рука не поднимется уничтожить подобное. Мысли Гайаны внезапно прерывает стук сердца другого оленя, по неосторожности выглянувшего из-за деревьев. Срываясь с места, в ту же секунду набросившись на спину зверя, Эйл впивается острыми зубами в его плоть. Непривычная по вкусу кровь обволакивает горло, заставляя новообращенную на короткий миг потерять самоконтроль. Стерев с губ оставшуюся кровь тыльной стороной ладони, Гайана щёлкает пальцами, и безжизненная туша оленя мгновенно исчезает. Довольная своей первой, пусть и непривычной для неё, охотой, Гайя решает прогуляться по хорошо изученному лесу, оказавшись в районе особняка своей родной семьи — сейчас она не будет тревожить их своим появлением, но глянуть хоть одним глазком на их жизнь в своё отсутствие почему-то безумно любопытно. Сентябрьский тёплый лес, сохранивший в своей листве жар минувшего лета, и ветер, развевающий своими всесильными потоками аромат терпкой, влажной, ядрёной коры, хрустящие под ногами сучья, утопающие в землю при малейшем давлении на себя, и торфяные ручьи, бойко облюбовавшие каждый камешек в своем узком русле — кажется, этот лес, вечно хранящий для них двоих десятки горько-сладких воспоминаний, никогда не потеряет своего первобытного, девственного совершенства. Гайана любит осень. Как правило, она всегда в это время пишет пейзажи, как правило, всегда в это время у неё под рукой сухая пастель. Стоит прийти сюда и нарисовать что-нибудь… обязательно, может, с натуры. Создал же Бог такое потрясающее время, когда природа, находясь в сладкой полудрёме, дарит пылким душам остатки своего живительного тепла. Находясь в своих мыслях, Эйл замечает не сразу, что деревья редеют и она выходит к заднему двору своего особняка, который на время покинула. Притаившись за углом, Эйл вылавливает из общего разговора рассудительный голос, кажется, принадлежащий Тане: — … она нужна тебе как замена Беллы. Ты любил Свон, и я сомневаюсь, что вампиры способны любить дважды. Может, чувства, которые ты испытываешь к Гайане, вовсе не любовь, а благодарность… за спасение. У тебя просто не было иного выхода. Повисшая пауза заставляет небьющееся сердце Гайаны пропустить несколько ударов. Сжав руки в кулаки, она прислоняется лбом к стене, пытаясь успокоить нервы, но выходит плохо; тяжесть понимания слов Тани бьёт молотом по голове. Посмотрев на Эдварда сквозь стекло, Эйл заглядывает в его мысли, пытаясь наивно уверить себя в том, что он просто подбирает выражение для ответа, а не сомневается. Его ответ не позволяет ей до конца разобраться в ходу его размышления. — Я люблю Гайану. И все женщины, которые когда-либо были со мной, никогда с ней не сравнятся. Больше ни слова. — Разве у тебя были связи до Свон? Ты говорил, что… — Были, — перебивает Каллен. И теперь у Эйл есть возможность увидеть всё то, что её мужчина так тщательно, так тщетно скрывал.***
1923 год Перед глазами — гулкий, просторный холл и маятник пугающих настенных часов, отбивающих монотонный ритм, словно ведущий счёт дням, которые остались людям, сюда пришедшим. Сжимая в замок руки, поворачивая голову в сторону стоящего рядом, мужчина ищет в его глазах понимание и поддержку, находя их сполна. Крепкая рука по-отцовски приобнимает широкое плечо, ободряя, и подталкивает вперёд, как из-за угла появляется незнакомая женщина, обладательница абсолютной красоты, с первых мгновений приковавшая заинтересованный мужской взгляд, неопытный и пока ещё неискушённый подобным совершенством. Точёная, не имеющая изъянов фигура, гибкая талия, хрупкие плечи, подчёркнутые свободными рукавами оставляющего простор для фантазии платья, идеальная форма пухлых губ, писаный овал лица, любоваться которым можно было бы вечно, блестящие шоколадные локоны, уложенные незамысловато, но очаровательно, — всё это не может оставить без внимания даже самого равнодушного. — Карлайл, — произносит незнакомка учтиво, протягивая узкую ладонь для рукопожатия, бросив пылкий взгляд на рядом стоящего, неосторожный и почти болезненный, как плеть. — Хайди, рад видеть тебя, — в тон ей отвечает Каллен и продолжает. — Мой сын, Эдвард. — Счастлив знакомству, синьорина, — дрогнувшим голосом произносит последний. — И я, синьор, — она протягивает ему руку в ожидании приветственного жеста, но Каллен-младший, рискнув, подносит хрупкую кисть к своим холодным губам и едва ощутимо касается ими тыльной стороны её ладони; и мог бы поклясться каждый, кто стал свидетелем этой сцены, что их обоих в мгновение пронзила ощутимая дрожь. Спешно отстранившись, как того требует этикет, он отступает на несколько шагов, не сумев скрыть улыбку, и поднимает взгляд на свою пленительную визави. — Вы к Повелителю? — Да, — отвечает за отца Эдвард, внезапно обретая уверенность. — Я слышала… вы прибыли сюда на месяц, — загадочно улыбнувшись, предполагает Хайди. — На два, — поправляет её Каллен, ловя её взгляд своим; и этим двоим уже не нужно слов. Им вообще в эти восемь недель ничего больше не было нужно.***
Хайди была у Эдварда первой. Он влюбился в неё, как мальчишка, сходил с ума, бунтовал, сворачивал горы… а она, она любила его любовью женщины, уставшей притворяться. В нём всё влекло её: и бойкий нрав, и чистота души, и неопытность, и чуткость, и понимание с полуслова, и робость, несдержанные стоны в моменты страсти, и детское неумение лгать, но всё прошло… когда им пробил час и между ними протаранил пропасть. Когда уехал Эдвард, их любовь осталась пеплом в памяти обоих. С тех самых пор мужчина вспоминал и сравнивал последующих женщин с одной-единственной, которую терял, так и не разобравшись в любви. Любил ли он? Любил. А любит? Нет. Минуло это время. С тех самых пор безжизненное бремя, из всех последних, неимущих сил на нём лежит бессовестной потерей. А что Гайана? Не стала исключением. Смотря в глаза одной, он видел в них другую, надеясь оправдать свою любовь. Он оправдал, но… это не поможет; и пусть он знает, что сто лет назад произошедшее должно его оставить в Вольтерре, там, и больше не встречать волнения сердца глупою картиной. Он растоптал любовь, теперь она — его. Гайана видит все эти мысли и, отшатнувшись от фасада особняка, уходит вглубь, туда, к деревьям, чтобы больше не видеть любимого, родного лица. Грудную клетку сжимает тисками в сомнениях; она же верит ему… верит, как никому другому, верит, верит, верит, а он, Боже… Пусть мы будем у друг друга последними. Пусть между нами двумя перестанут стоять тени прошедшего и прошедших. То есть, во время их пьянящих поцелуев и трепетных объятий, во время внезапных порывов страсти и пылких признаний — во время их двоих, в их, лишь их время Эдвард сравнивает Гайю с ней. С Хайди. С Хайди, которую ныне женщина будет встречать в Палаццо каждый день. К глазам подкатывают слёзы, и Эйл оседает на траву, надавливая пальцами на глазные яблоки — нужно собраться! Голос любимого все равно доносится до её слуха — он спрашивает Денали о том, как они добрались, но на самом деле ему до этого нет никакого дела, Эдварду нужен только фон для его размышлений. Он задумывается о страшном — может, Таня по-настоящему права. Может, Гайана — действительно всего лишь замена. Может, все его чувства, такие пылкие и внезапные, именно не любовь, а обычная, человеческая благодарность. Эйл затыкает уши ладонями — нет, нет, это не так, этого не может быть! Он не может, он не может так с ней поступить! Он не может её предать! Он не может не любить ее, ведь она же его… любит. Или может? Или ему плевать на всё время, проведённое рядом с ней? — Пожалуйста, — одними губами шепчет Гайя, затуманенными пеленой слёз глазами смотря на свои поджатые к груди колени, и сама не знает, кого и о чём просит. Где-то внутри исчезают с небосвода одна за другой звёзды и спутники, поочередно, мучительно разрываются изнутри планеты, системы и галактики, где-то там, внутри, внутри, где сейчас столь варварски стирают мироздание, исчезает и Вселенная, медленно потухая в лишь недавно загоревшемся рубине бездонных глаз. Не в силах больше находиться на этой вмиг ставшей колючей траве, Гайя телепортируется в ныне спасительный для неё Палаццо дей Приори. Она принимает твёрдое решение, что сегодня больше не вернётся в Форкс. Сегодня… она больше не вернётся к Эдварду.***
— Сволочь! — зло цедит сквозь зубы Сульпиция, неподвижно сидящая в покоях, продолжая уже который час наматывать на палец прядь своих красивых каштановых волос. Занимая свои мысли лишь планом по уничтожению Гайаны, Королева хорошо понимает — у нее слишком мало сведений, кроме осознания исключительности прибывшей месяц назад женщины. Но вот в чем заключается эта самая исключительность, Сульпиция не имеет понятия. Решив покинуть просторные покои, она выходит в коридор и, дойдя до этажа, где находится комната Гайаны, останавливается, чувствуя, что сегодня удача явно на её стороне. В прошлый раз у неё почти не осталось времени, чтобы осмотреть комнату гостьи тщательно, но в этот раз, кажется, Эйл ушла надолго. С этими мыслями Сульпиция надавливает на латунную ручку двери, как слышит вдалеке чеканный шаг, явно принадлежащий женщине. Втянув носом воздух, Королева чувствует аромат сандала и, гневно чертыхнувшись, отходит к окну в конце коридора, изображая, что пришла сюда, в западное крыло, лишь с целью прогулки. Гайана, потрясённая только что увиденным, продолжает себя внутренне убеждать в том, что мысли Эдварда не более, чем навязчивые воспоминания о прошлом, но никак не сомнение в ней, и, смотря себе под ноги, не сразу замечает стоящую чуть поодаль Королеву. Эйл останавливается и, вспоминая о необходимых правилах, едва заметно кивает головой. — Госпожа, рада видеть Вас в здравии. Сульпиция с подсознательным недоверием, пытливо замаскированным под презрение, смотрит на Гайану и, обойдя её вокруг, произносит: — Очень хорошо, что ты усвоила правила, милая. Ты же знаешь, что нужно уважать старших, — Сульпиция заглядывает в глаза Гайане, желая увидеть в них хоть каплю ожидаемого страха, но делает ошибку — её саму передергивает от этого странного чувства, стремительно растущего внутри глубоко спрятанной на засовы и замки души — похоже, эта субстанция именно так и называется. Кажется, что из тела выкачивают жизнь и способность думать рационально. Резко отведя взгляд и встав к Гайане спиной, синьора продолжает: — Знай свое место, новообращенная, и не думай, что твои способности позволят тебе обрести в этом замке какие-то особые права, — сжав челюсти, она разворачивается и добавляет. — Ты никто. И, поверь, я помешаю тому, что бы ты стала хоть кем-то. Внезапно руку Сульпиции пронзает боль, и хрупкая конечность начинает стремительно, мёртвенно иссыхать, оголяя свои сухожилия, запястье, локтевую и лучевую кости, а Гайана, до сих пор стоящая чуть поодаль, говорит: — Ревность ослепляет даже самых разумных существ, — повисает пауза. — Помните, Госпожа, мы все равны перед смертью, а для неё не существует ни исключительности, ни прав, — не дожидаясь ответа Сульпиции на своё риторическое высказывание, Эйл заходит в свою комнату, оставляя Королеву в гордом, пугающем одиночестве. Шокированная Сульпиция лишь смотрит на свою вновь здоровую, целую руку, понимая, что боль, бесследно пропавшая, до сих пор сковывает её тело предательской дрожью. Боже, и кого она только вздумала напугать.***
Италия. Тоскана. Сиена. Тихий переулок итальянского города. Одинокая девушка покидает уютное кафе и идёт в отель, находящийся неподалеку. Завернув в переулок, она ощущает резкую, внезапную боль в районе поясницы, безвольно чувствуя, как её тащат к какому-то полуразрушенному зданию на другом конце тихой улицы. Слишком много шума, слишком много боли — она пытается вырваться из крепких рук, её держащих, но в ответ её бьют еще раз. Над самым ухом она слышит отвратительный, хриплый голос: — Шлюха… Её пронзает боль от впившихся в тёплую шею клыков. Разъярённый вампир разрывает одежду девушки, хватает её за волосы, выдирая их с корнем. Боль. Слишком много боли. Ей кажется, что этот ад никогда не закончится, нет даже сил молить о пощаде, ибо где-то в подсознании она понимает, что в этом не смысла. «Хотя бы не изнасиловали…» — ловит себя на мысли она, когда остальные покидают её мозг за мгновение до неизбежной смерти — и вот, её обнимает спасительная темнота, о которой она столь часто читала в глупых подростковых романах. Это становится последней нитью, связавшей её с реальностью, в которую она больше не захочет, да и не сможет возвратиться. Труп девушки безжизненно повисает на руках вампира, тут же брезгливо бросившего тело на каменную кладку пыльной мостовой. Не утруждая себя уничтожением улик, убийца, завернув за угол, оказывается в неприметном, забытом Богом переулке. Он и не знает, что скоро придёт расправа.
