Обычные люди

Эхом в зале метро отвратительно слышать фальшь. Рельсолязг. За стеклом — руки в холод, а нервы — в фарш. И уносит туда — где развлечь, пренебречь, прилечь. Сколько их у тебя, этих милых и мерзких встреч? Или где-то Она, совершенна до самых пят, Пьёт сухое Мерло и читает не всё подряд?.. Ты лети, но оставь мне подножие у Холма — Наш несчастный клавир я во вторник протру сама. Отрывок из «Восьмистиший»

Спустя несколько недель. В преддверии октября.       Владимир разработал, как он думал, гениальный план. Его давняя мечта свергнуть правящий клан всё никак не могла осуществиться — он почти не имел сторонников, а Каллены после несостоявшейся битвы так и не решились идти в атаку; но в этот раз он абсолютно уверен, что им со Стефаном получится вернуть былое величие, которое они так опрометчиво, сокрушительно потеряли. Особенно, когда есть тот, кто знает тыл врага изнутри, и собранная команда новообращенных вампиров, имеющих неплохие способности.       Смерть Мэри Коллинз поднимает шумиху в Сиене; никто не может понять, кому была нужна смерть невинной туристки, решившей отдохнуть в щедрой провинциальной Италии. На днях прошедшая экспертиза не смогла установить причину смерти — синяки и кровоподтеки отчетливо видны, полное отсутствие крови налицо, но вот на след от укуса на шее никто не обращает внимания. Бедную девушку хоронят без суда и следствия, а тайна так и не раскрытой трагедии погружает солнечную Сиену во мрак. Череда зверских убийств происходит и в других городах Италии, о чём наперебой трубят репортёры, и уже становится невозможным наивно ссылаться на несчастные случаи и группировки местной мафии.       Сидя в своём кабинете, Аро читает новости, в которой журналистами красочно описаны вышеупомянутые преступления, и в очередной раз погружается в тяжёлые, неутешительные раздумья. Он прекрасно понимает, что в Италии есть армия новообращённых, но в то же время его предостерегает то, что они действуют так открыто и, при этом, последовательно. Не может же такого быть, что они не знают аксиомы мира бессмертных: Италия — самая безопасная страна для людей в плане нападений вампиров; страх правящего клана не позволяет кому-либо соваться на эту давно захваченную, полноправно присвоенную территорию, поэтому Повелителю сразу приходит идея о том, что новообращённые созданы лишь для отвода глаз. Но вот кто затеял игру с Вольтури, Аро не понимает. Мысль о румынах он отвергает сразу — тактика Владимира и Стефана хорошо ему известна, и не в их стиле играть в кошки-мышки, они всегда идут напролом. Утомившись безуспешными размышлениями, не приносящими ничего, кроме глухого разочарования, он решает поговорить об этой проблеме с Гайаной.       В это время принимает спасительный тёплый душ после очередной охоты в Форксе, невольно возвращаясь к событиям трехнедельной давности — к тем самым, узнанным ею фактам, подслушанным за стеной её собственного особняка. Принять мысль, принять осознание своего второго… а именно, третьего места нелегко, что для гордости, что для любви, что для всех её жизненных принципов. Знание того, что Эдвард сравнивает её с Хайди, при этом постоянно вспоминая Свон, и сомневается в своих чувствах, больше не причиняет Эйл боли — она смирилась, решив не мучить ни себя, ни его самого истериками и разбором полётов. Что Каллен ей скажет на подобный прямой вопрос? Что любит? Что ему нужна только она и никто больше? Его поведение даже нет смысла оправдывать, просто так получилось, и это не изменить. Гайана лишь сделала выводы и теперь, как всегда, продолжит себя убеждать, что всё осталось как прежде.       Устало выдыхая, Гайя покидает уборную, проходя в спальню, и останавливается у платяного шкафа, не имея никакого желания заниматься чем-либо, кроме картин, но что поделать — сегодняшний день у неё всё равно не получится провести не выходя из комнаты. Постаравшись сконцентрироваться и собраться с мыслями, Эйл надевает первое попавшееся ей под руку – любимый парижский Maje - и понимает, что ей необходимо сейчас отправиться к Аро для того, чтобы рассказать одну весьма любопытную вещь насчёт так и не угомонившегося румынского клана.       Собирая волю в кулак и выкидывая на время неутешительные мысли о своей личной жизни, Гайана покидает спальню, выходя в коридор, в конце которого к своему удивлению замечает направляющегося в её сторону мужчину. Твёрдым шагом идя навстречу, старательно пытаясь улыбнуться, не желая, чтобы Аро заметил её подавленное состояние, Эйл изображает на своём лице верх дружелюбия и непринуждённости. Что ж, кажется, удалось.       — Рад тебя видеть, Гайя.       — И я тебя, — она смотрит на него выжидающе, не зная, что сейчас будет лучше: пожать его руку – слишком официально - или обнять – уже давно хочется, но он не смеет. Где-то в подсознании отметив, что сейчас его аромат, наконец-то, не смешан с Dolce & Gabanna Сульпиции, она незаметно для самой себя улыбается. Так тепло и странно.       — Мне нужно поговорить с тобой об одном крайне важном происшествии, — поясняет он.       — Владимир слишком глуп.       — А ты, как всегда, читаешь мои мысли.       — Вовсе не твои, — смеётся Эйл. — Поговорим в кабинете, тут даже стены имеют глаза и уши, — и они неспешно направляются в восточное крыло — туда, где несколько недель назад произошло её обращение. Всё тот же тёмный камень, всё тот же полумрак, всё та же дубовая дверь, за которой — книжные стеллажи, нефункциональная лампа и её картина, висящая перед его столом. Гайана садится в то же самое кресло, в котором тогда чуть ли не умерла — слишком много воспоминаний связано с этой комнатой, но чтобы не отвлекаться на них, она прячет напористую память в самый дальний уголок, так же как и любые мысли об Эдварде… такие же бесполезные и безнадёжные, как и лампа на морёном столе.       Гайана начинает повествование, предварительно создав вакуумную тишину вокруг комнаты, чтобы их разговор останется для остальных тайной. Он стоит за ее спиной, не спеша сесть напротив; Гайя не станет спрашивать, почему, может, ему сейчас так легче — легче, чем смотреть ей в глаза.       — Как уже говорилось, Владимир глуп. Он, видно, думает, что Вольтури больше нечем заняться, и мы, конечно же, пойдём воевать с первыми попавшимися новообращёнными. Он хочет, чтобы ты со свитой гонялся за группкой нарушителей и тем самым оказался в ловушке, новообращённые выведут вас на поле, где румынский клан будет в полном составе, а вы — в существенном меньшинстве, после чего они уничтожат вас численностью, окажутся здесь, добьют Палаццо, понимая, что если не будет тебя, не будет и клана, — Гайана делает паузу. — В этом они правы, но только весь их, так называемый, план уже раскрыт.       — Значит, мы поможем им его осуществить, — усмехнувшись, отвечает Аро и, наконец, садится напротив своей визави.       — Именно так, обыграем их в их же игре, — Гайана улыбается. — Битва произойдет на поле, мы будем следовать их правилам…       — Но соберём клан и каким-нибудь образом спрячем всех за территорией, пока не наступит момент, — продолжает за неё Вольтури.       — На самом деле, нам даже не придется устраивать затратного сражения, готовить новообращённых, стоит только выстроить клан и обеспечить вашу безопасность, — уверяет Эйл, — я же уничтожу румынов сама, у меня с Владимиром… — голос её становится глуше, — свои счеты.       Повисает пауза. Гайана мрачнеет, и, конечно, это не может остаться незамеченным для Аро, вместо тысячи слов видящего на её лице цену молчания. Наклонившись чуть вперёд, ближе к ней, ловя её взгляд своим, он осторожно произносит, понимая, что оставлять Эйл наедине со своими мыслями сейчас противопоказано. Он и так видел, когда они только встретились в коридоре, её фальшивую улыбку, за которой прячется то, что Гайя так старательно пытается от него скрыть. Ей почему-то больно. Не стоит делать так, чтобы ей было хуже.       — Расскажи мне.       Эйл нервно выдыхает и щёлкает костяшками пальцев, вытягивая их в замке перед собой, и собирается с мыслями, надеясь, что её рассказ будет краток и складен, хотя… в любом случае, у неё не получится говорить об этой истории без слёз или хотя бы мужественно сдерживаемых всхлипов:       — Было время, когда я жила в Лондоне. Конец восемнадцатого века, грязные улицы, толпа пьяных рабочих валит из пабов и подворотен… — горькая усмешка трогает губы женщины, натянутой как тетива. — Там я встретилась с маленькой девочкой, сироткой, дочерью прачки, каждый день я приходила к ней, помогала с работой, лечила её стёртые в кровь руки. Её звали Бекки, Бекки Сколфорд, я её приютила, и мы жили вместе, с тех самых пор как она потеряла родителей. Ей было шесть, а у меня — не так уж и много денег на проживание, поэтому наш маленький домик не отличался богатством. Я стала ей второй матерью, она была такая добрая, такая невинная, такая… — Гайана поднимает глаза на Аро, и ему больше не нужно лишних слов, чтобы понять, что именно Эйл пытается рассказать… но он не перебивает её, зная, что хотя бы раз в жизни ей стоит проговорить эту страшную историю от начала и до конца. — Ей было шестнадцать, она пошла на рынок, купить пару луковиц… я предлагала ей пройтись вместе, но она сказала, что не стоит… — Гайя опускает глаза и, подаваясь корпусом вперёд, опускает голову, ломая длинные пальцы. — На обратном пути на неё напали. Владимир следил за ней ещё у прилавка на рынке, Бекки внешне напомнила ему Мирославу, — Аро понимающе кивает, зная, что речь идёт о жене Владимира, погибшей от рук Джейн в их последнюю битву с румынами, — потом шёл за ней к нашему дому, её кровь пела для него, но… просто забрать её жизнь ему показалось мало, — женщина горько усмехается, сжимая руки в кулаки, и поднимает затуманенные безумной пеленой глаза на Аро. — Он надругался над Бекки, а потом убил её. Я нашла её, но было уже поздно, — Гайана откидывается на спинку кресла, кладёт ногу на ногу и скрещивает руки, будто пытаясь физически скрыться от этих трагических воспоминаний. — Я исцелила мёртвое тело, но Бог не позволил мне вернуть дочь, Аро. Она была лучшей из нас, а потому её жертва стоила жизни многим другим… тогда умирали младенцы, взрыв пандемии косил малышей… после ухода Бекки детская смертность относительно снизилась. Во всём есть баланс, а баланс — моя работа. Я знала об этом, как и то, что Бекки ушла от меня навсегда. Я стёрла ей память, чтобы она не мучилась на Небесах, и об этом кошмаре не помнил никто, кроме меня, Бога и… Владимира.       Повисает пауза. Вольтури молчит, зная, что ещё не время для комментариев, да и какие они могут быть… эту трагедию уже ничем не исправишь. Как же, всё-таки, много Гайана потеряла за эту жизнь, — теперь он понимает это ещё острее. Эйл тяжело выдыхает и, приосанившись, кладёт хрупкие руки на подлокотники кресла, стараясь крепиться и рассказать до конца, зная, что её собеседник благодарно выслушает каждое слово. Спасибо Аро за то, что он сейчас не смеет перебивать.       — Конечно, я думала о мести, — улыбается она. — Много думала. Мне не составляло труда найти Владимира, но что я могла сделать? Убить его? Слишком просто. Измучить, изувечить? Бессмысленно. Его самая большая слабость — его величие, потерянное и невозвращённое, и только сейчас, когда у него достаточно мощи, чтобы его, как он думает, обрести, я могу ударить по больному… он будет видеть, как его клан, каждый из членов, сгорает заживо, как их кожа покрывается язвами и волдырями, как глаза, полные ужаса, катятся из орбит и падают из глазниц на землю, подхваченные пламенем, он будет слышать их крики, их боль, их мольбу о пощаде — всё то, о чём просила Бекки, когда он решил, что её кровь поёт для него. Я буду петь для него, — тихим, беззлобным голосом, от которого стынет в жилах, продолжает женщина без паузы, цепляясь пальцами за обивку кресла. — Я буду петь ему на ухо про то, какой самотрах ему устроит Люцифер в Преисподней. Мне прекрасно известно, что делают там с такими, — она поднимает на застывшего, замершего мужчину глаза и, шире улыбнувшись, говорит на два тона тише, вкрадчиво, сдерживая хохот, — я видела там отца. Там безудержно весело, — хрупкие плечи начинают трястись от накатывающего волнами смеха, и Гайана зажимает нос рукой, зажмуриваясь до боли в глазницах. От стен отражаются сардонические каскады нервного, нездорового хохота, ровно такого же, каким смеётся Аро, когда ему вовсе не смешно. — Да, — вновь щёлкнув пальцами и отсмеявшись, продолжает Гайя, — вот и этот час настал. Теперь нам стоит только подождать… но что нам месяц, Аро, когда я ждала две сотни лет, чтобы отомстить за неё?       На этот риторический вопрос Вольтури не станет искать ответа.       — Я не трону его, обещаю, — сиплым, глухим голосом говорит Аро, сглатывая, и борется с желанием взять напротив сидящую женщину, дрожащую и явно испуганную собственными же воспоминаниями, за руку в знак поддержки. Она может к себе не подпустить. — Он твой. Делай с ним, что хочешь.       — Спасибо, — стирая с век выступившие слёзы, произносит Гайя и, тяжело выдыхая, заставляет себя улыбнуться, — спасибо, что выслушал.       — За такое не благодарят, — всё ещё не отошедший от услышанного, без паузы говорит Аро, всё-таки решаясь, и крепко сжимает в своей ладони её едва дрожащую, как всегда холодную руку, ловя в ответ грустный, полный благодарности взгляд, — ты бы сделала то же самое.       — Спасибо, — повторяет она и улыбается вновь, не как раньше, через силу и вовсе не искренне, а по-настоящему, пусть слабо и под аккомпанемент горя в бездонных, больших глазах и дрожи в холодном теле. — Можно я… посижу тут у тебя, порисую?       — Да, конечно, — с улыбкой отвечает Вольтури, разрывая необходимый физический контакт, — бери всё, что хочешь.       — Спасибо, — в третий раз говорит Гайана, кажется, забывая в эти минуты все остальные слова, и берет лист из небольшой стопки, аккуратно лежащей на его рабочем столе. Он сказал, что Владимир — за ней. Вместо тысячи ненужных слов соболезнования, Аро дал ей то, что необходимо, позволил реализовать право мести, кровной и беспощадной. А уж Гайана не подведёт.

***

Проходит месяц. Первая декада ноября.       Всё это время Эйл появляется в Форксе с тяжёлой душой. Несмотря на разрывающую изнутри боль, она часто начинает говорить с Эдвардом на гложущую её тему, но он лишь отнекивается, уходя ответа, и начинает её расспрашивать о превратностях жизни в Вольтерре. С ней он ни разу так и не обмолвился об их свадьбе, о которой говорил семье и Денали, на что Гайана лишь заставляет себя успокоиться и уверить, что он просто хочет сделать ей сюрприз. Хотя и чего она может требовать, как говорится, если они официально вместе всего лишь пять месяцев? А перед этим… год телефонных разговоров и неуклюжих, полный стыда и целомудрия встреч. Да, да, конечно, она не имеет права ничего требовать.       А Эйл и не требует. Она ждёт и любит, не позволяя Каллену усомниться в ответ в её чувствах, не позволяя ему мучиться теми же мыслями, что и она, в то время как он и не собирается. Ему удобно. И плевать, что Гайане — нет. После того, как её обратили, Эдвард словно теряет к ней интерес. Их разговоры превращаются в надоедливую рутину; Каллен же чувствует, что больше не испытывает к Эйл той страсти, что сжигала его до этого. Словно остановившаяся в её жилах кровь заставила игрушку, привлекшую его внимание, перестать сиять. Именно это Каллен и ощущает, к своему ужасу и стыду. Гайана заговаривает с ним и об этом, но он точно так же пресекает её попытки, сказав, чтобы она не обращала внимания на глупости и не выдумывала того, чего нет. Ей обидно, но она решает не подавать виду, понимая, что иначе окончательно потеряет мужчину, которого ждала одинокие шестнадцать лет, не понимая, стараясь не понимать, что поведение Каллена называется одним очень метким и болезненным словом. Это нелюбовь. Нелюбовь это.       — Эд, что с тобой случилось, родной, что произошло? — всматриваясь пытливым взглядом в его глаза, мягко, не давя спрашивает Гайана, обхватывая холодными, ласкающими ладонями его лицо, а он… берёт их своими руками и аккуратно, ненавязчиво отстраняет от себя, сжимая в пальцах крепче положенного, так, что Гайе становится чуточку больно. — Объясни мне.       — Здесь нечего объяснять, — уверяет он, смотря ей в глаза, ныне потерявшие свой неповторимый изумрудный оттенок, медовые, янтарные, цвета свежей смолы, и понимает ещё больше, как она не похожа… на Беллу. На Хайди. Нет, Гайя не идеал и не совершенство, какая-то испорченная субстанция, ей Богу. И даже полюбившиеся в этом овале лица изъяны начинают беспричинно раздражать. Это нелюбовь. Нелюбовь это! — Не придумывай, всё в порядке. Перестань беспокоиться, у нас всё нормально.       — Хорошо, — глухо отвечает Гайана, ощущая в этот момент острое желание сбежать из этого форксского леса, от этого любимого человека, туда, в Вольтерру, где есть те, кто не скажет ей «перестань». Опустив глаза, видя раскинутые по тёплой поляне разноцветные, опавшие листья, Эйл в мгновение чувствует резкое отвращение ко всему, её окружающему, но терпит, терпит, не зная, о чём… о чём говорить с мужчиной, с которым раньше они могли провести целую ночь за телефонной трубкой… куда всё это девается, когда мы обретаем то, что хотим? Каллен обрёл, но Гайана — нет, а потому молчит, прекрасно зная, что на каждый её вопрос ей суждено услышать сухую тираду раздражённых, бессмысленных предложений. Может, если только… — Эд, пойдём в дом. Сыграй мне что-нибудь из того, что ты сочинил недавно.       — Конечно, пойдём, — и вот его глаза загораются, тёплая рука с нетерпеливым рвением берёт её, и улыбка трогает до этого плотно сомкнутые губы. Но Каллен сияет вовсе не от любви к Гайане, а от любви к Музыке. Что ж, подобное первенство Эйл готова уступить, прекрасно зная, что даже при таком раскладе не является второй… и даже не третьей.       В конце концов, вопреки всяким недомолвкам, по окончании месяца Эдвард предлагает Гайе вернуться в Форкс — Аро любезно разрешает Эйл рассказать ему о предстоящей Битве, хотя это держится в тайне от остальных, и Каллен сразу же выдвигает своё предложение, не принимая и намёка на отказ. Гайана же, ничего не ответив на этот счёт, прощается с ним, вновь возвращаясь в Вольтерру, ныне являющуюся для неё местом, куда можно сбежать от «счастья» с любимым к счастью без «перестань»… к счастью без нелюбви. Гайана понимает, что если не примет предложение Эдварда, то точно потеряет его. В очередной раз ставя себе подобный ультиматум, она заставляет себя принять все правила игры, которую ей предлагают. Только она не знает, как сказать об этом Аро, который точно не захочет её отпускать. Конечно, он не станет удерживать её силой, но почему-то мысль о том, что все последующие дни он, сидя в своём кабинете, будет проводить в гордом одиночестве, заставляет неспящую совесть колоть по рёбрам. Это неправильно. Так не должно быть.       Сам же Эдвард похож на тень. После визита Денали он часто думает над словами Тани, закрывшись в своей комнате в особняке, и никак не может понять, почему её фраза так глубоко задевает его. Неужели, он по-настоящему сомневается в своих чувствах по отношению к Эйл? Есть одна аксиома — если ты сомневаешься, истина в том, что заставило тебя усомниться. Он знает её. Он знает и то, что с ним что-то не так, ощущает, что несознательно отталкивает от себя Гайану и резкими словами, и раздражённым тоном, и всё это происходит как-то неуправляемо, словно не по его воле, словно в его лексиконе не осталось мягких выражений. Даже когда тринадцать лет назад Каллен вынужденно покинул Свон посреди форксского леса, его тон не был столь жесток, а сейчас… а сейчас, зная, что Гайе больно, он не останавливается, делая ей ещё хуже. Эдвард прекрасно понимает, что любит Гайану… но чего стоит понимание, когда нет чувств?

***

Конец ноября       Весь этот день Эйл проводит в компании Аро, в его кабинете с закрытой наглухо дверью. Находиться здесь днями напролёт становится для неё уже совершенно привычным и естественным обстоятельством. За эти два месяца они обсудили предстоящую битву, пришли к решению собрать аудиторию, то есть, пригласить и другие кланы — Аро решает, что при таком раскладе уничтожение взбунтовавшихся румын будет наиболее показательным. А Гайана готова сыграть в этом подстроенном спектакле главную роль. Сыграть для него, на стёклах и жалах.       Но сегодня они занимаются вовсе не обсуждением предстоящих военных действий, а… черчением. Да, черчением схемы построения клана и иных дружественных, чтобы всех было можно, как говорил Аро, без труда скрыть в лесу неподалёку от поля, где Владимир и Стефан предполагают провести Битву. С родным карандашом в руках, с ватманом перед глазами, Гайана чувствует себя безмерно счастливой, а потому в этот солнечный, тёплый ноябрьский день забывает о всех проблемах в своей личной жизни, отдаваясь своему делу полностью и без остатка. Особенно, когда человек рядом с тобой не говорит тебе «перестань».       Работа идёт быстро, споро, но напряженно, Аро и Гайана постоянно спорят о том, как лучше расположить основную защиту, и Эйл даже не понимает до конца, почему Вольтури, обычно делающий такие чертежи только в одиночку или же с Каем, решает сделать их с ней, в то время как она даже не является частью клана… может, причина в том, что она профессиональная художница и банально умеет рисовать. Хотя дело, конечно, вовсе не в этом.       Гайана полусидит-полустоит, опираясь коленом о стул, а локтями — о поверхность стола, с карандашом и линейкой в руках, а Аро, в рубашке с закатанными в пылу работы рукавами, ходит из стороны в сторону, образно размахивая руками, и ярко объясняет ей «тонкости черчения», заставляя Эйл поминутно зажимать ладонью рот, чтобы не рассмеяться в голос.       По окончании работы, они вдвоём решают пойти и продемонстрировать чертёж свите и остальным Правителям, ещё до этих самых пор вовсе не догадывающихся о предстоящей Битве. На такой секретности настояла сама Гайана, чтобы не допустить утечки информации… сейчас на промах они просто-напросто не имеют права. Недремлющая интуиция её кричит о том, что где-то здесь, в этих надёжных стенах, вместе с ними всеми живёт кто-то, способный предать, способный подставить и уничтожить тот мир, что так долго и терпеливо Аро выстраивал несколько тысячелетий подряд. Сейчас Гайана не чувствует себя членом клана Калленов, сейчас она Вольтури, сейчас, ощущая, какая ответственность лежит на её хрупких плечах, она горит от закипающей ненависти ко всем тем, кто посмел пойти против её семьи… второй семьи, второго дома. И кто бы знал, что эти стены могут быть такими гостеприимными.       — Пойдём, — говорит Гайана, откладывая карандаш. — Возьми чертёж. Только перед этим я поправлю твои рукава, тебе будет неудобно.       Эйл, обходя стол в два шага, оказывается рядом с Аро и твёрдыми, умелыми движениями начинает разгибать закатанную чуть выше локтя ткань, неосознанно вглядываясь в узор вен на сильных руках мужчины. Почему-то первое, на что Гайана всегда обращает внимание, помимо взгляда человека, это именно его руки. Небьющееся сердце неосторожно срывается вниз. Они сейчас непозволительно близко, ближе, чем когда-либо. Становится стыдно, становится жарко. Становится хорошо. Он чувствует её дрожь. Ей больно, ведь когда она попыталась несколько дней назад также помочь с манжетами Эдварду, он сказал «отойди, я сам» и оттолкнул её ладони. А сейчас её не отстраняют и не отсылают вон, не говорят «перестань», а просто стоят рядом и заставляют улыбаться. Как всегда. В сотый раз за эти месяцы.       Непослушный локон как назло выбивается из прически и падает на лоб Гайи, заставляя её нахмуриться. Пауза. Не в силах побороть своего желания, Аро невесомо заправляет прядь к копне её кудрявых волос, едва ощутимо её касаясь. Гайана, не отвлекаясь от важного занятия, лишь тепло улыбается и единственно нужно шепчет тихое:       — Спасибо.       Иногда истинная страсть таится даже в таких мелочах, иногда для их проявления необязательно предаваться ей под покровом ночного бархата. Иногда истинная страсть тиха, иногда она не сопровождается стонами и грубыми прикосновениями, как привыкли думать сладострастники и молодые. Иногда проявляется так, как проявил её он — со вниманием, до безумия сдерживаясь где-то внутри, на подкорке. Такие мгновения, полные истинной страсти, нередко происходят между ними двумя и не поддаются объяснению. Не имея друг на друга никакого права, они знают, что им хорошо, когда они рядом — рядом, не близко, так парадоксально будучи в близости с другими людьми.       После того, как манжеты были застегнуты, они не говорят ни слова — Вольтури тихо берет чертеж, и они выходят из кабинета. А тело сдавливает от абсурдной боли. От того, что это неправильно. И оттого, что с теми, с кем правильно — одна-единственная нелюбовь.       Аро, пытаясь отвлечься от жара на своей коже, где ещё мгновение назад были её холодные пальцы, начинает размышлять. Гайана постоянно говорит: «Мы разобьём румын… они хотят напасть на нас» — не может ли это «мы» значить, что она, считая себя частью Вольтури, останется здесь… да что же это за глупость, в самом деле, такого не может быть! Нужно спуститься на землю и взглянуть правде глаза, а суровая реальность совсем, совсем иная. Гайана никогда не оставит Эдварда. Она уедет к нему после того, как пройдут обусловленные полгода. Вернее, три месяца. А, может, Эдвард заберёт её ещё раньше. Срок дошёл до половины, и от этой мысли хочется бессильно кусать локти.       За эти три месяца Гайана и Джейн сдружились ещё больше. Эйл во всем помогала девушке, всячески советующейся с ней насчёт Деметрия — блондинка влюблена в него давно, и если бы не Гайя, заглянувшая в мысли ищейки по просьбе подруги и не подтвердившая, что всё у них взаимно, вряд ли бы эти двое сдвинулись с мёртвой точки. Лишь спустя пять веков мучительной агонии молчания, они, наконец, набрались смелости объясниться друг с другом. У брата Джейн, Алека, закрутился роман с Челси, о чём его сестра просплетничала подруге сразу же, как только узнала, Рената, телохранительница Аро, и Феликс объявили о помолвке, а потому весь Палаццо замер в ожидании их скорой свадьбы. Кажется, все потихоньку обретают своё личное счастье. Все, кроме Гайаны, его теряющей, как песок сквозь пальцы.       За это время она знакомится с женой Кая, Афинодорой — женщины становятся близкими подругами и внезапно находят общее увлечение, которым является Музыка; к счастью, на той самой башне, на крыше, приковавшей взгляд Гайаны ещё в сентябре, перед обращением, стоит маленький кабинетный рояль, а потому они часто проводят время именно там, практически на свежем воздухе.       Ныне для Эйл, освоившейся в Палаццо, поводом вернуться к Калленам являются все, кроме самого Эдварда, каждое свидание с которым становится для неё очередной иезуитской проверкой на прочность.       Обо всем этом Гайана думает, пока идёт рядом с Аро по длинным мрачным коридорам из восточного крыла в тронный зал, чтобы показать ожидающим там Старейшинам чертёж и, наконец, рассказать о готовящейся Битве. Молчаливая стража распахивает перед гостьей и Повелителем тяжёлые двери, и они, неспешно следуя к центру, входят в торжественное помещение, так часто становившееся местом казни для многих неразумных бессмертных. Не дожидаясь гневной тирады от Кая на тему того, что та, кто не является членом клана, присутствует на собрании, Аро с беззлобной, почти радостной улыбкой начинает:       — Мои дорогие братья и сестры! Я и синьорина Эйл спешим сообщить вам новость — нам предстоит сразиться с румынами. Владимир недвусмысленно дал мне об этом знать своими действиями с новообращёнными, о которых, вы, конечно же, осведомлены, — присутствующие коротко кивают в знак согласия. — Так что, не стану утруждать себя зачитыванием статей из газет с красочным описанием преступлений. Синьорина Эйл, прошу вас продолжить, — официальный тон из его уст слышать непривычно, но Гайана понимает, что это сделано только для вида, как говорится, в глазах остальных. Собравшись с мыслями, взяв себя в руки, Гайя заставляет себя начать сжато и складно:       — У Владимира есть план. Он создал группу новообращенных, которая бесчинствует на территории Италии, — Гайана мельком смотрит на мужчину, ища в его глазах поддержку и одобрение — он еле заметно кивает ей, улыбаясь уголками губ, что вдохновляет её продолжить увереннее, — это сделано для отвода глаз, эдакая приманка для свиты и Аро, чтобы при очередной разборке с нарушителями вывести нас на поле, где будет стоять весь румынский клан в полном составе. Уничтожив нас количеством, они думают разрушить Палаццо, — Гайана и не замечает, что опять говорит это неосознанное «нас», — но, так как план врага уже разгадан, нашему клану ничего не грозит.       — С чего ты взяла, что знаешь его до конца? — вкрадчиво спрашивает Кай, скрепляя руки в замок.       Аро, замечая молчание, решает ответить за Эйл:       — Гайана залезла в голову Владимира и прочла его мысли.       — И ты этому веришь?       — Ты во мне сомневаешься, брат? — риторически переспрашивает Повелитель, вскинув в недовольном удивлении бровь, и Кай резко осекается, переводя свой взгляд на рядом стоящую женщину. Выдохнув для успокоения собственных нервов, он нетерпеливо спрашивает:       — Какая тактика боя?

***

      — Аро… я хочу тебе кое-что рассказать, — обращается к Повелителю Гайана уже после собрания, когда они вдвоём направляются в сторону его кабинета, — молчать уже слишком поздно.       — Говори. Сейчас, — его голос мягкий, но властный и заставляет Эйл почувствовать себя чуть-чуть увереннее, чем раньше.       — Я уезжаю после Битвы.       Аро замирает посреди коридора и удивлённо смотрит ей в глаза, ловя там бурю невысказанного сожаления. Она не хочет уезжать, это видно с первого взгляда. Она кричит, кричит, кричит: «Оставь меня здесь, не отдавай, оставь…» Кажется, у неё с этим Калленом крупная ссора. Чёртов ублюдок.       — Эдвард приказал тебе?       — Да, — глухо подтверждает она, чувствуя себя преступницей. — Я не могу отказаться, Аро, иначе я потеряю его, понимаешь, — Гайана никогда не заводила с ним эту тему, предпочитая молчать о делах сердечных, но теперь в этом уже нет никакого смысла. — Прости, но я не могу. Я знаю, что когда уеду, то потеряю и Джейн, и Афину, и Алека, и Деметрия… и тебя, — они продолжают движение, и Аро, не перебивая, позволяет ей договорить, — это тоже неправильно. Но так вышло, так… получилось, — тяжело выдохнув, Гайана смотрит на него, ожидая упрёка, но зря. Аро слишком хорошо её понимает.       — Ты себя не вини, — подбадривая её, говорит он, — этот день всё равно бы настал, если не после Битвы, так по истечении полугода. В конце концов, даже если ты станешь миссис Каллен, никто не запрещает тебе приезжать сюда и видеться с нами, — его голос на этом гребанном «миссис Каллен» дрогнул. Аро не успел ничего сделать. Гайана будет принадлежать Эдварду, а Вольтури не смог — не смог и потерял её, потерял окончательно, и чуда здесь не случится. Он проиграл. Боже, впервые в жизни он проиграл.       — Нам ничего не остаётся, как наслаждаться тем, что у нас осталось, — горько усмехнувшись, говорит Гайана. — Семь дней.       — Семь дней… — вторит ей Аро и, выдохнув, добавляет. — Пойдём, погуляем, не будем сидеть в четырёх стенах. У тебя картины не горят по срокам?       — Картины подождут эту неделю. Всё подождёт.

***

Час спустя       — Аро, иди к Сульпиции. Она тебя хватилась. Скажи, что был у Кая, она к нему не заходила, а так уже везде тебя обыскала. Я опять тебя задержала, — грустно усмехается Гайя, когда они оказываются у чёрного входа в замок.       — Хорошо, — пытается улыбнуться он, хотя его внутреннее состояние сейчас и вовсе оставляет желать лучшего. Эйл, прекрасно чувствуя это, всю их прогулку пытается поднять ему настроение, за что он не может не быть благодарен. Хотя, конечно, ему это не помогло.       Расставшись с Вольтури около парадной лестницы, Гайана идёт в ванную комнату, решив принять душ, чтобы смыть со своего тела внезапно накатившую на него усталость. Душ похож на наркотик. Такое происходит всегда, когда день выдаётся безрадостным или хотя бы таковым становится его окончание, несмотря на все попытки вернуть ему прежние отголоски счастья. Слёзы уже не текут из её глаз, лишь редкие всхлипы дают о себе знать перехватываемым где-то под грудью дыханием. Она постоянно плачет в душе, стоит только повернуть замысловатый вентиль и направить лейку на себя. Ей тяжело. Ей просто тяжело. Две недели назад она звонила Эдварду, так как не могла оторваться от работы, нужно было за ночь дописать полотно, но Каллен сбросил. Потом, впоследствии спросив его о причине подобного поступка, Гайя получила ответ, что ему было неудобно, хотя после мужчина даже не попытался ей перезвонить… а в его мыслях Эйл увидела неутешительное — у него просто не было желание тратить время и силы на разговор с ней. Вот и скажите, какой женщине будет приятно жить с таким знанием?       Завершив водные процедуры, Гайя подходит к шкафу и надевает любимые джинсы-клеш, цветную объемную футболку и черный кожаный длиннополый пиджак, который чаще всего любит носить летом в Петербурге. Взяв в руки планшет для рисования, чистый лист и шариковую ручку, она покидает комнату, направляясь к живописной, уже ставшей родной башне. Вид Вольтерры в лучах заходящего гелиодорового солнца поистине прекрасен и не может не вдохновить, влажный, пьянящий аромат ноябрьского вечера нотами глинтвейна обволакивает лёгкие, соскучившиеся по тёплым объятиям, холмисто-равнинный пейзаж, залитый мерцающим, предзакатным перламутром, кажется нарисованным, а черепица многочисленных крохотных крыш, смешавшаяся с броской, разноцветной листвой деревьев, расстилается перед глазами россыпью ярко-красных, спелых, сочных ягод. А в голове бьётся одно-единственное.       «Аро, я не хочу уезжать!»       В висках стучит.       Гайана садится на скамейку, любезно вмонтированную в пол каким-то очень умным человеком, и начинает рисовать. Графика всегда помогает отрезвить тяжёлую голову и облегчить душу — зарываясь в мелких деталях, в тенях и полутенях, в дотошных мелочах вплоть до высчитывания окон в домах, можно на несколько часов сбежать от надоедливой реальности, не приносящей ничего, кроме желания раскричаться. Твёрдая рука выписывает изогнутую черепицу отточенными штрихами, и Гайана на это время забывает и о предстоящей Битве, и о скором уезде из Вольтерры, и о своём напряжении с Эдвардом, которого она всё ещё по-прежнему, глупо любит. Невольно в память, как по злому щелчку, врываются картинки мрачного детства, ненавистной жизни в Петре, когда ещё в живых была и мать, и садист-отец, и брат… Андир, её так неправильно, так несправедливо умерший мальчик.       Чувство одиночества варварски впивается под кожу, и Гайя вздрагивает. Ручка делает некрасивый сикуль, соскальзывая на пол, и Эйл, недовольная собой, тянется за письменной принадлежностью, как её пальцы пересекаются с чьими-то, гораздо более тёплыми, чем её собственные. Поспешно одёргивая руку, Гайана резко поднимает голову на незнакомца, нарушившего её уединение, и без труда узнаёт в нём Маркуса. Мягкая улыбка трогает её губы — этот мужчина вызывает у Гайаны сочувствие и глубокое уважение, а потому на миг вспыхнувший гнев тут же сходит на нет. Правитель, подняв упавшую на пол ручку, передаёт её художнице, задумчиво смотря в её глаза, и Эйл поспешно прижимает к себе планшет с незаконченным рисунком, до сих пор не понимая причин, вынудивших Маркуса прийти сюда сегодня. Вряд ли их встреча является случайностью.       — Спасибо, — благодарит она за помощь и добавляет. — Добрый вечер.       Маркус с едва заметной улыбкой кивает в знак приветствия и, всё ещё не разрывая их зрительного контакта, риторически спрашивает:       — Можно я сяду?       — Конечно, — улыбнувшись, утверждает Гайя, освобождая ему место, и садится на край, надеясь, что он сам заведёт разговор. Лезть с расспросами нет желания.       — Я бы хотел поговорить с вами об одной вещи, касающейся загробного мира, — он еще раз смотрит на неё, и до Гайаны медленно доходит болезненное, сочувственное понимание. — Моя жена… — Маркус произносит это почти шепотом и устремляет свой взор куда-то в глубину необъятной, сапфирово-пылающей дали небосвода, на котором ещё совсем несмело, совсем робко начинают заниматься первые алмазы звезд.       — Дидимы нет в загробном мире, — тихо отвечает Гайана, вспоминая родную сестру Аро, которую почти не знала.       — Тогда… где она? — сорвавшимся, едва слышным голосом спрашивает мужчина, резко хватая за руку вздрогнувшую от этого прикосновения Эйл. Надежда охватывает его давно замершее сердце своими детскими, неумелыми руками.       — Я не знаю. Я не общалась с ней, а потому не могу проникнуть в её мысли непосредственно. Её долго не было здесь. Мне нужна какая-нибудь вещь, принадлежавшая ей, и я постараюсь установить её местоположение.       — Пойдёмте, — глухо отвечает Маркус, и Гайана терпеливо следует за его мрачной фигурой.       Они идут в обход узкой лестницы, и мгновенно оказываются в восточном крыле. Маркус толкает первую дверь по правой стороне и скрывается во мраке своих покоев. Мебель его комнаты темная, давящая, окна будто смотрят в душу, моргая бликами неушедших солнечных лучей словно веками глаз, мрачно и неприветливо — Гайана внутренне ежится, не желая переступать порог, и мнётся у двери.       — Заходите, — все так же тихо говорит Маркус, и Эйл, повинуясь, проходит в обволакивающую своей колкой тьмой комнату. Маркус закрывает дверь, отчего Гайя еще больше зажимается, подсознательно чувствуя себя запертой в клетке; и подходит шкафу, доставая оттуда маленькую, совсем неприметную коробочку.       — Это два её кольца. Всё, что у меня осталось, — зачем-то добавляет он, — держите, — и твёрдо протягивает ей серебряное с крупным сапфиром. Гайана аккуратно берёт перстень и внимательно смотрит на него, чуть повертев в руках. Материал отличается роскошью, неподдельной древностью и, несмотря на прошедшие века, отличным состоянием. Ещё бы, Маркус хранит память о своей супруге как зеницу ока. Гайана бросает на мужчину быстрый взгляд, полный горького сочувствия, и, чуть пройдясь по комнате, несильно сжимает перстень в ладони. Увиденное заставляет её отшатнуться от впереди стоящего окна — прямо на неё, прямо ей в глаза смотрит Дидима, находящаяся в объятьях Стефана… добровольно? Гайана резко распахивает глаза и шокированно смотрит на замершего в ожидании Марка, но тут же отворачивается, желая узнать эту истину до конца.       Через несколько секунд понимание становится полноценным, как и картинка. Давным-давно, несмотря на то, что в румынском клане как таковом не осталось никого, кроме его правителей, а именно Стефана и Владимира, многие недовольные легальной властью часто помогали им в их мелких просьбах. Такой «мелкой просьбой» было и похищение Дидимы во время её очередной прогулки по лесу после ссоры с братом, и полная её амнезия. Супруге Маркуса внушили ненависть к её настоящей семье и довольно сильными, сбивающими с толку чарами привязали к другому мужчине, желающему смерти её родным и близким. Разве не лучшая месть — иметь женщину врага в качестве своей? Дидима стала их трофеем, разменной монетой, козырем, джокером в рукаве… как своевременно Вольтури узнают правду. Румыны будут шантажировать жизнью сестры Аро как им захочется и, конечно, её убьют. Вернее, этот их план к чёрту оборвётся, ведь он, как и предыдущий, теперь лежит на поверхности, на ладони, подобно неосторожно раскрытой книге, которую брать в руки и вовсе не следовало.       Разжимая стиснутую ладонь, Гайана протягивает Маркусу перстень, прямо смотря в его глубокие глаза. Он понимает всё без слов отчасти, но достаточно для того, чтобы осознать, что всё не настолько просто и радужно. Ничего. Всё это сейчас не важно. Дидима жива, а значит вернуть её, хоть из лап самого Дьявола — дело, которое вполне реально осуществить.       — Она у румын. Стефан стёр ей память и чарами привязал к себе. Они приведут её на поле, к началу Битвы, и будут шантажировать её жизнью.       — Нет, — его тихий голос срывается на шепот, доселе глаза, полные надежды, охватывает безумие и боль - такая, что хочется зажмуриться, чтобы её не видеть. — Что он с ней сделал? Что?!       — Она ничего не помнит, Марк, ни вас, ни брата, ни семьи… — старается объяснить Гайана, понимая, что эти слова ей даются гораздо тяжелее, чем она предполагала. — Не беспокойтесь, я верну ей память. Ей будет больно, но она справится… вы справитесь, — сильная женская ладонь крепко сжимает мужскую в знак поддержки. — Я верну ей память, слышите, и она снова будет с вами, как прежде.       Мечущийся взгляд Маркуса, наконец, фокусируется на лице говорящей, и он со сломленной надеждой, которую невозможно не оправдать, переспрашивает, вскидывая брови, словно ему больно от каждого произнесённого им слова:       — Вы сможете это сделать? — голос окончательно срывается, и мужчина отворачивается, сглатывая ком вдруг подступивших к горлу, но так и не выплаканных слез. — Вы мне обещаете?       — Обещаю. Это в моих силах, — утверждает Гайана, нехотя отпуская его руку из своего захвата. — Я вынуждена сейчас вас покинуть, мне стоит обо всём рассказать Аро.       — Да, да, идите… Спасибо вам, — потрясённый Маркус садится на постель, отходя от женщины на несколько шагов, и закрывает лицо руками. Гайана отрывает свой взгляд от сгорбленной фигуры и, тяжело вздохнув, выходит из помещения, стремительно направляясь в хорошо знакомый кабинет. Речь идёт о родной сестре Аро, а, значит, дело не требует отлагательств, несмотря на поздний, неурочный час. Молчать нельзя.       К своему несчастью, Эйл сталкивается с выходящей из покоев Сульпицией практически лицом к лицу. Отойдя на несколько шагов, она кивает в знак мнимого уважения, крайне дружелюбно здороваясь с брюнеткой, мысленно моля, чтобы предстоящая перепалка не задержалась более, чем на две минуты. У неё нет времени на ревностные, истеричные глупости этой горе-Королевы.       — Ты пришла, стерва, — о, этот тон Гайана узнает из миллиона других.       — И вам добрый вечер, Госпожа, — Эйл гордо выпрямляется, стараясь сохранить внешнее спокойствие непоколебимым. Как же эта бестактная сука раздражает. И что Аро в ней нашел на тридцатом веку своей жизни?       — Думаешь, теперь тебе дозволено мне дерзить, — Сульпиция бросает на Эйл яростный взгляд, издевательски вскидывая брови, и совсем не замечает Аро, недоумённо замершего в конце коридора восточного крыла — он всего лишь возвращается в свой кабинет после разговора с Джейн о постановке позиций в предстоящем сражении, а милая жёнушка, кажется, опять решила закатить скандал.       — Госпожа, я не понимаю, в чём я провинилась?       — Ты спишь с моим мужем и разрушаешь мою личную жизнь, — Сульпиция с нотками истерики в голосе выплёвывает эти слова, делая шаг к вздрогнувшей от подобной агрессии Гайане.       — Кто Вам сказал такое? Я не посмела бы…       — Ты хотя бы понимаешь, у кого встаешь на пути? Я Королева мира бессмертных, а ты всего лишь жалкая потаскуха. Заруби себе на носу, милая, моему мужу ты не нужна, — цепкая рука хватает лацкан кожаного пиджака художницы, — ему чуждо чувство любви, ему ценно лишь то, как глубоко ты возьмешь в свой грязный рот. У него были тысячи подобных тебе шлюх, а потом он, спешу заметить, избавлялся от них без всякого сожаления. Я пережила их всех. Твоя участь будет такой же, и не думай, что ты чем-то отличаешься от его предыдущих блядей. — Сульпиция ехидно смотрит в глаза Эйл, скрипнувшей зубами до характерного скрежета и отчаянно борющейся со жгучим желанием убить эту крикливую сволочь прямо здесь. Ну, или хотя бы помучить.       — Госпожа… — начинает Гайана, отрывая холёные пальцы Королевы от своей одежды без всякого труда. — Вы плохого обо мне мнения. Я слишком себя уважаю, чтобы спать с женатым мужчиной, и советую вам проверять факты перед тем, как выдвигать обвинения мне, — Гайя гордо поднимает подбородок, отходя на несколько шагов, и, взглянув в сузившиеся от злости глаза Сульпиции, лишь спустя мгновение слышит звук хлёсткой подщёчины, а после ощущает, что левая часть лица неприятно, покалывающе горит. Переводя дух, молясь всем Богам с просьбой о терпении, Гайана распахивает глаза, уже желая прекратить этот бессмысленный диалог, как слышит хорошо знакомые шаги, которые она уже ни с чьими никогда не спутает. Подняв взгляд на подошедшего, Гайана ещё на несколько шагов отступает от Королевы и только из-за её присутствия коротко склоняет голову в знак почтения, стараясь за этим жестом скрыть предательскую улыбку. Кажется, сейчас кому-то очень здорово попадёт.       — Что здесь происходит, Сульпиция? — холодно и риторически спрашивает Аро, вставая между ней и Гайаной, и едва слышно, изменившимся тоном обращается к последней. — Ты иди в кабинет, я сейчас буду. — Гайане не стоит повторять дважды, и она, бесшумно развернувшись, покидает место недавней пренеприятнейшей ссоры. Мужчина, проводив её внимательным взглядом, наконец, смотрит на замершую перед ним жену и бесстрастно чеканит слово за словом, сохраняя внешнее спокойствие. — Ру­ка, под­ня­тая на неё, под­ня­та и на ме­ня. Что ты себе позволяешь?       — Я не…       — Не хотела, знаю, — сочувствующе дополняет за Сульпицию он и, пожав плечами, утверждает. — Я тоже не хотел бы с тобой сейчас так разговаривать. Как же низко ты пала, — хмыкнув и не желая больше тратить время на бесполезное, безрезультатное отчитывание, Аро разворачивается на каблуках, уже думая зайти в свой кабинет, как Сульпиция его останавливает:       — Мы с тобой уже так давно, Аро, — она подается вперёд и кладёт свою ладонь на его плечо, на что тот дергается. — Почему ты перечеркиваешь все это время? Зачем? Зачем ты перечеркиваешь нас?       — Нет никаких нас, Сульпиция, — отрезает Владыка. — Я с самого первого дня видел в твоих глазах лишь холодный расчет, лишь желание получить власть, — и, даже не поворачивая головы в её сторону, добавляет, — а ты… ты сама сказала сейчас, что мне чуждо чувство любви. Ты сама выносишь себе приговор, не желая видеть во мне обычного человека, — завершает Вольтури и открывает дверь своего кабинета, не желая больше говорить с этой меркантильной, бесчувственной женщиной, в браке с которой он когда-то так страшно, так жестоко ошибся.

***

      Когда Аро входит в свой кабинет и видит ёрзающую в кресле Гайану, то невольно улыбается.       — Сульпиция не в себе. Она сильно тебя?       — Ага, сейчас прямо умру на месте, — пытается пошутить Эйл, — забудь, всё в порядке. Есть дела поважнее, — он кивает, понимая, что сейчас им, кажется, предстоит разговор довольно серьёзный. — Дидима жива, — женщина поднимается с кресла и подходит к вздрогнувшему собеседнику ближе, — Маркус спросил о ней, и я узнала правду. Ты можешь увидеть всё сам, — и решительно протягивает ему руку, видя, сколько недоверия плещется в его бездонных глазах. Смерть младшей сестры — табу, одно из многих в его пустой вечности. Даже спустя две тысячи лет, сумев заглушить в себе и боль, и самоненависть, что первые пять сотен никак не хотели его отпускать, когда оголённое отчаяние Марка каждый раз побуждало его во всём сознаться, Аро до сих пор не понимает и помнит причин своего страшного поступка. Да, у них с сестрой были несогласия, серьёзные и непримиримые, благодаря импульсивности последней не находившие компромисса, но Вольтури знает, что убийства он не желал; а потому, понимание того, что оно всё же было совершено его руками, в порыве гнева и ярости, за которую ему все последующие дни пришлось себя проклинать, никак не укладывалось в голове, сминая в невразумительный комок всю его непоколебимую холодность. И вот, сейчас… когда надежда потеряла свой след в веках и бессмысленном горе, Гайана говорит о том, что Дидима жива. Нет, этого просто не может быть. Он же убил её, убил! Убил и страдал от этого все двадцать веков напролёт! Эйл не нужны слова, чтобы понять причины смятения на его лице. Стефан и Владимир сработали очень и очень профессионально, сыграли на совести брата чужими руками, внушив ему убийство родной сестры. — Вы тогда поссорились с ней, — решает начать Гайана, понимая, что лучше ей будет рассказать всё самостоятельно, без пауз и недомолвок, — она ушла на прогулку, в лес и больше не вернулась. Там её схватили люди румын, ей стёрли память и привязали чарами к Стефану. Всё это время она жила с ним, в то время как ты во власти внушения считал, что убил её. Они сработали гладко, — в глазах мужчины проскальзывает боль, смешанная со слепой надеждой, и Эйл спешит продолжить, — ты под гипнозом, она под гипнозом, и подозрений нет. Они приведут её на Битву и будут угрожать убить в обмен на то, что ты сдашься, хотя в любом случае, они её прикончат, Аро, в любом случае… я верну ей память, верну всё, что у неё забрали, обещаю, — добавляет Гайя, — она снова будет с тобой, снова… она жива, понимаешь, жива.       — Если ты правда вернешь её нам… — Аро замолкает, опуская глаза в пол, не в силах совладать со знанием, пришедшим к нему столь внезапно и перечеркнувшим всё то, что глодало его две тысячи чёртовых лет. — Господи, если бы ты знала, как я себя ненавидел.       — Ты невиновен, — эхом отвечает она, чувствуя, как от переизбытка собственных эмоций на глаза наворачиваются слёзы. — Всё хорошо, теперь всё будет хорошо… — и сжимает в своих ладонях его руку, чувствуя, как в ответ тело бьёт мелкая дрожь. — Теперь всё будет хорошо, слышишь?       Аро едва заметно кивает, а его плечи начинает мелко трясти от нервного, скрывающего все остальные эмоции хохота. Гайана знает, что если бы он только мог, он бы плакал, рыдал бы навзрыд, стоило бы ей отвернуться или покинуть этот ставший родным кабинет. Соскальзывая со своего кресла, Эйл дотрагивается до его предплечья в знак поддержки и сильнее сжимает плотную ткань дорогого пиджака под своими пальцами, чувствуя, что левая рука её до сих пор находится во власти его ладоней, и вовсе не потому, что он её читает… ему так просто легче пережить боль. И счастье, так внезапно пришедшее.       — Я буду рядом, — обещает Гайана, пытаясь заглянуть ему в глаза, когда ей это, наконец, удаётся. Его тонкие губы едва заметно трогает благодарная улыбка, а взгляд посекундно теплеет, оттаивая от всех кошмаров прошлого, что сейчас так варварски охватили его. — Ты не один, ты со мной, — и, резко выдохнув, добавляет, — я тебя не оставлю так, я верну её, верну, обещаю…       Аро знает, что она говорит эти слова не для того, чтобы его убедить, а чтобы успокоить. Видя все её старания невооружённым взглядом, он может только быть благодарным. Наверное, ещё ни один человек не возился с его чувствами так, как она.       — Гайя… — севшим голосом начинает Вольтури, наконец, отрываясь от рассматривания паркета, — не уходи сегодня ночью никуда, — и добавляет. — Останься.       — Останусь, останусь, — с улыбкой уверяет Гайана. — Пойдём на крышу, там сейчас красиво.       — Ты тоже распробовала прелесть нашей башни? — беззлобно улыбнувшись, спрашивает мужчина, вставая вслед за Эйл.       — А как же, — отвечает она, неспешно покидая с ним его кабинет, в котором на какое-то мгновение становится нестерпимо душно. Каменными ступенями, которыми провёл её Маркус полчаса назад, они доходят до той самой крыши, наконец, позволяя вечерней, чарующей прохладе ворваться в лёгкие и отрезвить сбившиеся в невразумительный клубок мысли. Сев на хорошо знакомую скамейку совсем рядом, эти двое не заводят беседы и не сговариваясь смотрят туда, за горизонт, где уже полноправно и щедро рассыпан мерцающий бисер холодных, пылающих звёзд. Ощущая совсем рядом с собой пленительное тепло, неизменно исходящее от Аро, Гайана не может сдержать улыбки. Боже… как же поздно приходит это осознание. Боже, как стыдно и как в то же время легко понимать, что этот человек — её. И боль отступает, теряя всякий смысл, когда она находит сплетение их пальцев крепким и единственно нужным. Этот мужчина не скажет ей «перестань», «отойди», «прекрати» и не забудет, какая картина на её мольберте, если знает об этом, что себе, в свою очередь, уже на протяжении двух месяцев позволяет Каллен, ни разу не спросивший возлюбленную ни о предстоящей выставке, ни о свеженаписанном полотне. Нет смысла искать оправдания. Может, такому разительному контрасту виной недомолвка с Эдвардом, может, дело вовсе не в контрасте, а в том, что душа в лице Аро её понимает лучше. И пусть последний утверждал, что он её не имеет, Гайя ведает лучше других, даже лучше него самого, на какую самоотверженность эта душа способна. Ей сейчас хорошо, и она знает, что ему… тоже. Остальное не важно. Остальное — потом.       В подтверждение этим мыслям мужская рука чуть дёргается в порыве обхватить женскую, но так и остаётся на прежнем месте, сдержанная волей своего обладателя. Эйл, от взгляда которой это обстоятельство не способно укрыться, лишь мягко, но настойчиво обхватывает своими пальцами его жилистую ладонь, зная, что сейчас Аро как никогда нужна простая человеческая поддержка. Он ничего не скажет, лишь молча взяв её за руку, и вместо тысячи слов его руки на пару градусов потеплеют.       Они просидят в этой замеревшей позе до самого рассвета.

***

Щурься на облака. Солнце, умри, но выдумай. Мы с тобой хором «потом» и «пока» Перекрестимся в придури. Ох, не люблю мою курву-Москву, Скочет, не перебесится. Я уезжаю. А мы потому Встретимся в N-ом месяце. Я уезжаю. Ты угадай, Что и куда законится. Здесь остаётся стрельчатый рай И кольцевая конница. На Комсомольской, в сером плаще, С крохотным чемоданчиком Впроголодь-стын умирает Кощей И золотится Аничков. Ты не придешь на обитый перрон, Ты не проводишь — тяжче ли? В горле стоит непрорёванный ком, А в остальном мы счастливы. Если не так, то (сухой расчет) Ты остаешься в выигрыше. Ржаву рябину да чёрный мёд Я похорòню в при́горшне. Шапку свою не забудь, надень И не снимай до марта. Завтра — с тобой наш последний день. Я ненавижу завтра. Алгебра алгебр решена — Две параллельно-ломанных: Рядом с тобой остаётся жена, Рядом со мной — Миллионная. Я уезжаю. Прошу, сохрани Наши клавиры-полочки, Буквы брыкастые, гнутые дни, Памятно не-с-иголочны. Перетопчи этот город-Китай, Нощно перерисованный. Здесь остаётся стрельчатый рай — Наш застращён засовами. Боже! я здесь! у твоих колен! Нет! мне не нужен Летний! Если ты скажешь, что завтрашний день Сбудется не последним! Что же ты смотришь в мои глаза! Знаешь же — нужен! нужен! Нет! нам с тобою нельзя! нельзя! Ты же с другою [с]сужен! Боже! я брошу картон-билет В урну на Патриарших! Если постследующий рассвет Всё ещё будет нашим! Кружит под окнами Мандельштам И пеленает эхо — В угол задвинуть бы чемодан И никуда не ехать. «Завтра» из «Фиолетовой скрепки»

Спустя шесть дней. Четвёртое декабря.       В Палаццо дей Приори слишком много гостей на единицу площади этим зимним, неслякотным днем — все кланы прибыли к ожидаемой в нетерпении Битве. Джейн, Хайди, Челси и Гайана расселяют приезжих по многочисленным комнатам замка, в сотый раз объясняя каждому, что здесь стоит передвигаться по указателям, но никак не наугад, иначе есть угроза заблудиться. Клан Калленов прибывает в замок в полном составе, и по какой-то случайности именно Эйл выпадает миссия встретить и проводить к покоям свою семью, но с недавних пор… свою ли?       С Эдвардом они идут молча. Покинув шумные переполненные коридоры, Гайана заводит мужчину в свою спальню и спокойно, как будто и нет этой невидимой стены между ними, произносит, надеясь в ответ не услышать агрессивный тон:       — Будет здорово, если мы поживем вместе на это время, — повисает мучительная пауза, и Эйл, царапая пальцы, отходит к двери. Так и не дождавшись от Эдварда ни единого слова, она уже разворачивается, чтобы уйти, как он окликает её:       — Гайя… я так соскучился по тебе, — он резким, порывистым движением закрывает перед ней дверь и трепетно обнимает женщину, резко прижимая её спиной к своей широкой груди. Она шумно выдыхает от его прикосновений, чувствуя, как сладостные мурашки вновь зарождаются где-то внизу живота и растекаются по всему телу порочной, будоражащей истомой. Боже, если он её не отпустит, она позволит ему творить с собой всё, что ему только вздумается, она готова отдаться ему прямо сейчас на этой чёртовой двухместной кровати, чтобы только больше никогда не думать о таком страшном слове как «нелюбовь». Гайана так долго ждала его властных прикосновений, таких же трепетных и полных чувственной нежности, как раньше, как прежде, как тогда… когда никто из них не сомневался — он в своих чувствах, а она — в его.       — У нас было напряжение из-за ничего всё это время, и это… больно, для нас обоих больно. Я люблю тебя, — он прикасается губами к её шее, рвано и нетерпеливо, опутывая своими руками её хрупкое тело, позволяя Гайане ощутить его порочный жар, его жгучее нетерпение в полной мере, как тогда, в лесу… где её цепкая рука так вовремя его остановила. Сейчас Эйл не станет ему мешать. В голове ненароком пролетают картинки всего того равнодушия, что ей приходилось терпеть в эти месяцы, но женщина настойчиво гонит их прочь, цепляясь лишь за слова… за его последние слова. Каллен так давно не говорил ей таких слов, не говорил, что любит её, а сейчас эта фраза так легко сорвалась с его губ, что Гайана опять… Гайана опять ему верит. Резкое движение, и вот они стоят лицом к лицу. Голодной, необузданной страстью гоним порыв его, а её — надеждой на любовь, которой горит она. Их губы сплетаются в жадном поцелуе, его сильные руки блуждают по её узкой спине, вынуждая Гайю на эти секунды забыть про всю его прошедшую холодность и боль, которую эта холодность причинила. Сейчас она его, сейчас она принадлежит ему, и как бы хотелось знать, что он, её Эдвард, как всегда принадлежит ей, и никому больше. Он никогда в ней не сомневался, никогда-никогда! Эта сладкая иллюзия ей слишком мила, и Гайя пытается верить в неё. Хотя бы сейчас. Чтобы только не плакать, включая горячий душ.       Эдвард отстраняется от неё резко, неслаженно и внезапно отходит на несколько шагов, вынуждая Гайану вновь почувствовать знакомый, болезненный, уязвимый холод. Вот и всё. Сейчас он опять станет ей чужим, как раньше, как и во все эти месяцы. Какого же её удивление, когда вместо знакомого презрительного взгляда и скрещенных на груди рук Гайя видит, как мужчина перед ней встаёт на одно колено, выжидающе смотря ей прямо в глаза, и, вынув из кармана пиджака хорошо знакомую бархатную коробочку, хрипло, прямо как раньше, тем голосом, за звучание которого она готова отдать все блага мира и собственную жизнь, произносит:       — Гайана Семра Эйл, — Каллен делает паузу, не сумев скрыть своей счастливой улыбки, — я клянусь любить тебя вечно, и моё сердце в твоих руках будет тому залогом. Согласна ли ты стать моей женой?       Гайя, ощущая, как где-то в грудной клетке её душа, большая, необъятная, дышащая безудержной любовью, разрывается… от счастья — разве можно от него умереть? Конечно, можно, — протягивает любимому невольно дрожащую, занемевшую руку, до сих пор не веря в то, что слышала из уст любимого мгновение назад. С губ срывается поражённый, чувственный выдох:       — Эд, Боже… да, я согласна, да! — и чувствует, как длинный безымянный палец окутывает тепло серебряного ободка, изящно подчеркнутого тремя небольшими бриллиантами. Каллен медленно встает с колена и крепко обнимает свою новоиспечённую невесту, вновь целуя её ставшие мокрыми от слёз губы — она даже не замечает, как начинает плакать от переизбытка счастья. Обхватывая широкими ладонями её сияющее лицо, он шепчет, чуть отстраняясь:       — Я люблю тебя, Гайя, я очень тебя люблю. Никогда в этом не сомневайся, — он рад, что, наконец, решился на этот обдуманный, важный в их жизни шаг, ведь уже давно пора внести ясность в их с Эйл отношения. Плевать на сомнения, в которых он только что её разуверил, плевать на прошлое, на благодарность и собственную неуверенность, в конце концов… Гайана всё равно, рано или поздно, стала бы его женой. Эдвард не может больше ждать, не может больше оставлять её в Вольтерре, вдали от себя. Он заберёт её в Форкс после Битвы и, наконец, сделает абсолютно, безраздельно своей, как хотел с самого начала… ведь Каллен любит её, ведь любит же… очень-очень и никогда не покинет. Он может быть в Гайе уверен. А может ли быть в нём она?       Чета проводит вместе целый день. Эйл светится от счастья, как маленькая девочка, и не отходит от любимого ни на шаг, с жаром рассказывая ему о днях, проведенных в Вольтерре, о полотнах, написанных здесь, о выставке в Эр-Рияде, которая произойдёт на днях, а Эдвард лишь улыбается, кажется, ничего не имея, что сказать в ответ, в то время как скованную по рукам и ногам душу постепенно отпускает от чёртова наваждения Таниных слов. Сейчас он здесь, со своей будущей женой, с любимой, родной Гайей, которую он так долго ждал и которая так долго ждала его — что может быть лучше, что может быть важнее? Что может этому помешать?       Они расстаются уже под вечер, когда Гайе нужно возвращаться в комнату и продолжить работу над полотном, которое необходимо дописать за пару ночей. Эдвард понимающе кивает и направляется в библиотеку, а художница — в свою маленькую мастерскую, в которую превратилась отведённая ей в замке спальня. Охваченная абсолютным счастьем, Эйл и не замечает, что за их с Эдвардом прощанием наблюдает пара хитрых рубиновых глаз.

***

Несколько часов ранее       — Они знают о Битве, — шепчет женщина, сжимая в руках холодную мужскую ладонь, — я не знаю, кто ему донёс. Я уже битый час повторяю тебе, что это слишком опасно.       — Я не хочу в тебе сомневаться, — вкрадчиво отвечает Владимир, зарываясь пальцами в копне блестящих каштановых волос, — в любом случае, вряд ли у них получится нам противостоять.       — У них есть козырь, — срывающимся голосом спешит сообщить она, трепетно перехватывая любимые, ласкающие руки, — женщина, недавно прибывшая в Палаццо. Она не в клане, но на их стороне. Я не знаю, в чём заключается её сила, но она сокрушительна… тебе не удастся спастись, — молящий взгляд, который тысячу раз был пронизан холодом, теперь с чувственной, кричащей заботой цепляется за мужские глаза, — я же люблю тебя… я же так сильно люблю тебя. Если ты погибнешь, мне будет незачем жить, незачем, Владимир… мы готовили этот план пять веков, а теперь, а теперь…       — Не сомневайся во мне, родная, — шепчет Владимир, кусая шею женщины в порыве страсти, и, задирая недлинный подол женского платья, обхватывает ладонями её упругие ягодицы, выбивая из тяжело вздымающейся груди благодарный вздох, — я никогда тебя не покину, никогда…       — Никогда… — вторит ему отдавшаяся властным рукам женщина, чувствуя через пару мгновений, как он заполняет её изнутри, на всё глубину, до пылких, сладостных искр перед глазами, — я люблю тебя…       — И я тебя, Сульпиция, — вперемешку с рваными вздохами шепчет Владимир. — Обещай мне, что это наш не последний раз.       — Обещаю… — сминая мужские губы нетерпеливым, голодным поцелуем, стонет его Королева.

***

Заполночь. Пятое декабря.       Держа в руках папки и акты, Хайди идёт в сторону своей комнаты, как в лёгкие врывается хорошо знакомый, любимый аромат, который она когда-то поклялась себе отчаянно, самонадеянно забыть. Она знает, что Каллен здесь, знает, что тот прибыл на битву и знает о его связи с Гайаной, давней гостьей Палаццо, которую приняли как свою. Хайди не чувствует ревности и даже сожаления о сгоревшем подобно бенгальскому огню романе с Эдвардом, где-то на подкорке понимая, что подобные мысли в отношении Эйл небезопасны, а потому не рвётся вперёд и не пытается вернуть ушедшее. В конце концов, после Эдварда у неё за этот век была тысяча мужчин, и пусть ни один из них не оказался таким чувственным и искренним, каким был Каллен, Вольтури не собирается горевать. Её сердце уже давным-давно заморожено жаждой двух необходимых вещей: крови и секса.       — Хайди… — слышит она тихий, до боли знакомый голос и вздрагивает, грозясь уронить свою ношу, — Стой.       — Эдвард… — её тон ломается, и девушка разворачивается к мужчине, стоящему прямо за её спиной, — зачем ты здесь…       — Ради тебя, — перебивает её Каллен, принимая из её рук кладь, — я всё это время хранил наше время в памяти, и…       — Это было так давно, — болезненно нахмурившись, шепчет Хайди, ощущая волну мурашек, бегущую по телу от неосторожных прикосновений стоящего рядом человека. — Зачем тебе я, если у тебя есть Гайана?       — Это в прошлом, — неожиданно отрезает он, касаясь пальцами её бархатной щеки, и в очередной раз понимает, как же чертовски этого абсолютного совершенства ему не хватало ни в Изабелле, ни уж тем более в Эйл, сотканной из изъянов и своего тошнотворного сарказма. Его разум помутнён, его разум сейчас напоминает вакуум, в котором нет ничего, кроме памяти о руках женщины, впервые открывшей ему тайны любви, — ты нужна мне, Хайди, ты мне нужна…       Эдвард медленно подходит к ней и дрожащими пальцами проводит по её волосам всё того же восхитительного шоколадного оттенка, как и тогда, как раньше, как прежде. Насыщенный, приторный аромат вишни резко контрастирует с ароматом сандала… какого сандала? Сандала никогда и не было. Вольтури шумно выдыхает, ведомая до боли приятными прикосновениями, и, сдаваясь, шепчет:       — Пойдём в мою комнату. Она недалеко, — и бывшие любовники спешно удаляются в спальню за соседней дверью.       Там происходит то, что должно происходить только между любящими друг друга людьми. Хриплые стоны срываются с искусанных губ Каллена, словно и не было этих ста лет, Хайди податливо тает в его сильных руках, за долгое время понимая на собственной коже всю прелесть того, что занятие любовью — нечто большее, чем просто бесчувственный секс. Им хорошо. Им сейчас очень и очень хорошо. А Гайана в это время, уже спустившись из мастерской и успев дописать полотно – очередной итальянский пейзаж, идёт по коридору первого этажа на выход из Палаццо, решив немного развеяться на ночных, пропахших приятной прохладой улицах Вольтерры. Глазами, полными счастья, в сотый раз за этот час осматривая кольцо, подаренное Эдвардом, она лишь может мысленно благодарить Небеса за то, что, наконец, выходит замуж за любимого человека.       Её свободные от привычной тягости размышления прерывает звук качающейся мебели за дверью по правой стороне коридора. Женские губы трогает сдержанная улыбка — кому-то сейчас тоже хорошо, кто-то сейчас тоже очень счастлив… как и она. Решив заочно не смущать любовников за приоткрытой дверью, Гайана ускоряет шаг, наконец, оказываясь в холле парадной лестницы, как хорошо знакомый голос из глубины коридора заставляет её остановиться. И ещё раз, и ещё…       — Хайди… — стонет Эдвард несдержанно, громко, жгуче, и Гайя, вздрагивая, делает несколько аккуратных шагов назад, чувствуя, как тело сковывает объяснимым, тяготящим страхом, а сердце сжимается в комок.       Дверь вышеупомянутой комнаты приоткрыта. Эйл осторожно заглядывает за неё, стараясь унять дрожь по всему телу, стремясь себя в очередной раз разуверить и сказать своему воспалённому разуму, что ей мерещится, что это бред, но вопреки всем своим надежам, мыслям, желаниям видит их двоих — Хайди и Эдварда, занимающихся страстным, откровенным, безудержным сексом, ничуть не стесняясь возможных свидетелей своего неосторожного соития. Гайана стоит в немом оцепенении, в то время как назло совершенно ясное сознание не пытается её сберечь, крича о том, что видимое ею сейчас — абсолютная правда, пусть и жестокая, как и весь этот грёбанный мир. Ноги становятся ватными и подкашиваются в районе колен, и Эйл машинально опирается о дверной косяк, стараясь сохранить жалкое подобие равновесия. Отведя пустой, потухший взгляд, слыша оглушительный писк в ушах, Гайана обессиленно отходит от двери, не решая удостовериться в измене Каллена повторно. Покачиваясь, она преодолевает несколько жалких метров, ударяясь плечом о каменную стену, и всё ещё пытается не упасть, мечтая выйти из этого чёртова коридора в парадный холл и оказаться на мнимой свободе. Мрак, оставшийся за её спиной, как и комната, где ей сейчас, в это мгновение, изменяет Эдвард, сегодня же сделавший ей предложение, пугает её, как темнота — в детстве детей, а некоторых взрослых — до конца жизни. Не чувствуя своих ног, не чувствуя своего тела, Гайана выбирается на свет, равнодушно-рассерженным взглядом следя за тяжёлым маятником настенных часов, и, опираясь на массивные перила локтями, смотрит вниз. Пустые глаза, до краёв наполненные мужественно сдерживаемыми слезами, цепляются за фиктивное серебро на её безымянном пальце — и вот она, последняя капля. Открыв рот в немом крике, сжимая челюсти между собой, стараясь сдержать рвущийся наружу ор, Гайана с ненавистью обхватывает изящный ободок, пытаясь снять его со своей хрупкой руки, ненавидя каждый миг, пока он всё ещё на ней остаётся. Как назло, он поддаётся не сразу. Дрожащими пальцами прокручивая кольцо, тем самым стаскивая его с пальца всё яростнее, Гайана, наконец, только с пятой попытки освобождает себя от ненавистного украшения и, оборачиваясь в сторону пугающего тёмного коридора, из глубины которого всё так же доносятся стоны и удовлетворённое мужское рычание, складывающееся в имя, ей не принадлежащее, швыряет кольцо туда, во мрак, подальше от себя, от своих рук, от своего тела, позволяя себе вздохнуть только тогда, когда ответом из тьмы ей становится лёгкий, звякающий звон металла о сизый камень — звон, вдребезги разбивающий всё то, чем она дышала все эти бессмысленные шестнадцать лет абсолютной любви к чужому… не к тому человеку.       Эйл уже и не помнит, как нашла в себе силы расхлябанной, как на шарнирах походкой спуститься по широким ступенькам до парадной двери, собирая ладонью пыль на каменных балясинах по левой стороне. С усилием толкнув дверь, она вылетает на свежий воздух, не имея больше терпения дышать тем, пропитанным стонами и чужим счастьем, наконец, оказываясь на площади перед родным, спасительным Палаццо, от которого ей пришлось натерпеться и радости, и боли. Здесь, на пустынной улице, где в отдалении играет в радиоприёмнике музыка, где даже шум колёс не нарушает ночной тишины, Гайане становится чуточку легче, а значит… а значит по щекам в знак этого начинают течь слёзы, горькие и безжалостные, прорвавшие мужественную плотину, которую женщина уже не может держать. Обхватывая себя ледяными руками, чувствуя, как дрожат плечи не то от холода, рвущего пополам, не то от собственных рыданий, она садится на каменные ступени на крыльце, не находя в себе сил сделать и шага. Прислонившись плечом к стене, перекрещивая ноги, Гайана позволяет плачу, сковывающему горло, вырваться наружу хриплым, болезненным кашлем, и любое настоящее, человеческое сердце, услышавшее его, непременно бы сжалось. Но площадь непривычно пуста, а потому сегодня ночью вряд ли кто-нибудь сможет Гайе помочь. Ей уже ничем не поможешь, на самом деле. Пережив подобное на своём веку, в следующую минуту уже этого не вспоминаешь. Так даже лучше. Наш разум бережёт нас от кошмаров, от демонов, скрывшихся в обстоятельствах нашей жизни, от боли, которую лучше забыть сразу, а потому Эйл бессмысленно и молчаливо смотрит перед собой, на истёртую, блестящую в тёплом свете уличных фонарей мостовую, смотрит взглядом страшным, в который нельзя смотреть в ответ не потому, что он полон ужаса… а потому, что полон пустоты. Гайя ловит себя на шальной мысли о том, что сейчас так отчаянно, по-человечески и невыносимо хочется курить. Курить самые дешевые, отвратительные сигареты и выжечь ими абсолютно все легкие, чтобы больше не дышать. Смысл притворяться, что тебя окружает чистый кислород, если ты беспрестанно дышишь едким дымом своего личного ада? Слишком резко встав на ноги, так, что темнеет в глазах, Гайана оказывается в центре главной площади, зная, что где-то совсем неподалёку, здесь, совсем близко, должен быть табачный киоск. Наугад повернув налево, женщина в несколько размашистых шагов скрывается в узком проходе между домами, оказываясь на перекрёстке via Roma и via Racciarelli. Безошибочно взглянув в сторону неприметной лавки на самом углу, Гайана смотрит на мрачную вывеску и с лёгким удовлетворением для себя читает: «Tabaccheria*». Кажется, ей сегодня, несмотря ни на что, невероятно повезло, и продавец решил остаться в своём магазине допоздна. В два шага достигнув необходимого места, она переступает истёртый порог, витрины которого увешаны какими-то всевозможными сувенирами, и замечает сидящего у кассы хозяина, при виде посетительницы забывшего о том, что к его сознанию уже несмело, крадучись подоспел Морфей.       — Синьорина, что вам угодно?       — Пачку сигарет и любую зажигалку, пожалуйста.       Мужчина лет тридцати пяти, с головы до ног оглядев вошедшую, сочувственно пожимает плечами, кажется, без всяких слов понимая причину такой странной покупки в столь поздний час, и протягивает ей ультрамариновую пачку вместе с золочёным флаконом необходимой зажигалки. Эйл порывисто принимает товар из его рук и спрашивает, копаясь в кошельке:       — Сколько с меня?       — Пять евро, — да, Гайе известно, что в Италии сигареты недёшевы, но теперь она уже не задумывалась о деньгах и ценах. Период подсчитывания каждой копейки прошёл где-то к середине девятнадцатого, когда её картины стали пользоваться спросом, пусть Эйл и предпочитала оставаться неизвестной, скрывая своё имя от любопытных посетителей картинных галерей, где на золотых табличках рядом с названием её полотен было написано «неизвестный художник». А раньше, в семнадцатом, к примеру, Гайя не могла позволить себе подобной роскоши, как дорогая пачка сигарет, да и вообще иногда отказывалась от обычной краюшки хлеба, зная, что лучше её поберечь на завтра. Когда не хватало денег настолько, что еду приходилось красть — Гайана крала, вместо картин занималась стиркой господского белья в особняках и замках жеманных аристократов. Быть в высшем свете казалось ей занятием отвратительным, а потому свой заработок она всегда получала собственным трудом — иногда пела на улицах, играла в кочующих театрах, устраивалась домработницей… конечно, был вариант за бесценок продавать свои картины именитым художникам, которые после такой кабальной сделки авторство полотна присваивали себе, но на подобную аферу Гайя не могла согласиться. Её картины оставались неприкаянными, непризнанными, пылились в Петре и иных комнатушках, где художнице приходилось жить, пока однажды Эйл волею Судеб не оказалась на выставке импрессионистов со своими работами, организованную в Париже, в 1874 году, на небезызвестном бульваре Капуцинок, в доме номер тридцать пять с застеклёнными окнами… то пятнадцатое апреля изменило жизнь Гайаны на сто восемьдесят градусов, и она, наконец, стала получать гонорар за свою настоящую работу, а не чаевые в трактирах. Но сейчас в её сознании нет места светлым воспоминаниям о семидесятых годах девятнадцатого столетия, так счастливо прожитых в столице Франции. Сейчас там — совершенно другие картинки. Полуприоткрытая дверь и родной профиль, по которому бежит судорога наслаждения, доставленного телом другой женщины… его первой. Первой. А Эйл всегда была на вторых ролях. На вторых, третьих, отброшенных за ненадобностью.       Расплатившись с продавцом, Эйл выходит из табачной лавки, уже знакомой дорогой направляясь к центральной площади давно изученного старого города. Выходя из тесных, жмущихся друг к другу переулков, она поднимает свой взгляд на Палаццо, величественной громадой возвышающийся над мостовой, в безлунном небе, и без того затянутом грязно-сизыми тучами, и не может не признать того, что этот фасад непременно бы напугал любого, не привыкшего к его облику. Высокая башня, на которой Гайана так часто писала картины, куда уходила для тягостных размышлений, где просиживала до утра, где совсем недавно, неделю назад, они с Аро встретили лиловый рассвет после её рассказа о спасении Дидимы… эта башня — молчаливая хранительница воспоминаний, более светлых, нежели теперь хранит форксский лес… нет, туда она больше не вернётся, не вернётся. Не вернётся!       Ломанными шагами доходя до крыльца, она садится на одну из ступеней и, обрадовавшись наличию урны неподалёку, вскрывает синюю, глянцевую пачку легендарных Gitanes. Чуть усмехнувшись одними уголками губ и достав одну, Гайана надавливает на клапан позолоченной зажигалки, только со второй попытки получая необходимый огонь, и, обхватив большим и указательным пальцами сигарету, находя неудобным зажимать её между последним и средним, затягивается. В нос ударяет довольно приятный запах жжёной бумаги, на конце сменяющийся тонким ароматом чернослива. Табачный дым окутывает лёгкие, цепко впиваясь в альвеолы, и Гайана медленно выдыхает его, с непривычки кашлянув. Она часто курила, раньше, в своей прошлой, одинокой вечности, и Майкл часто в шутку называл ее «паровозом» за пристрастие к сигарам и сигарилам. Она бросила после того, как увлеклась модой, лет пятьдесят назад. Стиль, картины и Музыка заменяют ей всё, в том числе сигареты. Но теперь ей холодно. Ей сейчас очень холодно, прямо как тогда, в той метели, в собственном сознании, куда она окунулась в процессе своего обращения и откуда её вытащил Аро. Только сейчас Эйл из подобного состояния никто не выдернет, даже он, а всё потому, что этот, сейчас происходящий с ней кошмар и втридорого купленная французская "Цыганка" не игры её повреждённого в детстве разума, а самая настоящая реальность. Сигареты греют, искусственно и не по-настоящему, но создают подобие тепла. Сейчас Гайана согласна на любое, пусть фальшивое и равнодушное, дымное и смертельное. Безразлично посмотрев на скрючившийся окурок, Эйл, чуть привстав со своего места, тушит его об отведённое около урны место и оставляет его там, выуживая из пачки следующую сигарету. А потом ещё одну, и ещё. Затяжка, вторая, третья — горло начинает жечь, но Гайана не обращает на это внимания. Ей плевать. Ей сейчас абсолютно на всё плевать. Боль осознания всегда больнее самого момента — кажется, об этом здесь уже было сказано, но сейчас, наверное, стоит повторить. Потом — всегда больнее. Не в момент, когда удар пришёлся по солнечному сплетению, а мгновение спустя, когда ответили нервные окончания. Также и здесь. Больно не в момент, когда видишь, а в момент, когда понимаешь. Кажется, только теперь Гайана поняла до конца. Поняла, что все шестнадцать лет её жизни были впустую, поняла, что её любовь теперь уже никому не нужна, поняла, что всё… вот он, конец, тот самый, тот самый, которого так легко бояться и который так трудно, чёрт побери, пережить. Всё. Теперь рядом с ней нет Эдварда, его нет вообще. Всё это было большим, очень большим обманом. Нет ни его рук, ни губ, ни глаз, ни голоса, в котором хотелось раствориться, ни безумной шевелюры на голове, которой можно было без конца любоваться совместными вечерами, ни его пальцев на клавиатуре рояля, играющих что-нибудь вечное для неё, ни ряда виниловых пластинок в его комнате, где они на патефоне любили слушать Queen… Вынув сигарету изо рта, согнув руку, держащую её, в локте и поджав к груди колени, Гайя, опираясь виском о холодную стену, начинает едва слышно петь, вспоминая текст одной из излюбленных песен и её, и Каллена, пластинку с которой они затёрли до самых дыр:       — Love of my life, you've hurt me, you've broken my heart… — на высокой ноте голос Гайаны срывается из-за слёз, и её вновь начинает трясти, — and now you leave me, — взяв в лёгкие побольше воздуха, сама не зная для чего, Эйл продолжает петь в вечернюю тишину одну из их любимых с Эдвардом песен. — Love of my life, can't you see. Bring it back, bring it back, don't take it away from me because… — дыхание внезапно заканчивается, но Гайя заканчивает фразу, зажимая нос пальцами, — you don't know, what it means to me… — нервный смех распирает её, заставляя несдержанно хохотать вперемешку с плачем, почти истерическим, таким, какой она редко позволяет себе выпускать наружу. Блаженно затянувшись, она иронически произносит, хрипло, сдавленно, вслух, смеясь над своим замечанием почти искренне. — Тебе не кажется, что ты сейчас напоминаешь мужика, с бодуна поющего песни в пять утра под окном соседей, — говорить с собой — уже привычка, как и с сарказмом отшучиваться от своей боли и кошмаров. В моменты, когда хочется кричать, сильные люди — кладезь анекдотов, но над ними, как правило, только они и смеются. Затушив девятнадцатый по счёту окурок, Эйл зажигает следующую сигарету, давя рвотные позывы, непроизвольно подступающие к горлу. Это такой мазохизм — тебе причинили боль, а ты делаешь себе ещё больнее. Словно в ответ на её слова на мостовую холодной, бисерной крупой падает бесшумный снег — первый в этом году. Через несколько дней потеплеет, и он, конечно же расстает, станет слякотным, хлюпающим, грязным… какой сейчас себя чувствует и она, чувствует мусором, таким же скопищем выкуренных, использованных сигарет, погребённых в урне, испитой до дна бутылкой алкоголя в баре, пустым бокалом, по стенкам которого ещё стекают сладко-горькие остатки вина, ощущает себя пакетом «из-под»: из-под молока или свежевыжатого апельсинового сока, — салфеткой, которой вытерли губы, жирные от еды, и сложенной в форме ехидного бантика по причине необычайной весёлости её обладателя. Она чувствует себя выброшенной вещью, сломанной куклой с оторванными к чёрту конечностями, которая наскучила своему хозяину где-то на третий день, проституткой, изнасилованной клиентом, жертвой чьей-то грязной, необузданной похоти. Сколько она здесь сидит? Полчаса? Час? Это всё теряет значение, когда свой смысл теряет следующее утро и какой-либо намёк на Солнце. Грустно всё это. Очень и очень грустно.       В голову приходит ещё одна песня, принадлежащая всё тем же Queen… Брайан, конечно, когда писал Музыку и слова к ней вовсе не думал, что спустя лет двадцать с лишним её будет петь одна из талантливейших художниц современности, сидя на камне лестницы Палаццо дей Приори, и что эти самые слова будут полностью отражать весь кошмар, произошедший с ней здесь этой ночью и крутящийся перед её глазами подобно старой, знакомой до миллиметра фотоплёнке. Выпустив дым из лёгких и вдохнув свежий ночной воздух, Гайя начинает петь на грани слышимости, и вовсе не из-за нежелания будить горожан, а по причине невозможности сделать это громче. — Too much love will kill you, — они всегда пели эту песню с Эдвардом вместе, но теперь её голос будет звучать в одиночестве, в подобных пустых ночах, без возможности разложить мелодию на терцию или хотя бы в пронзительный унисон. — If you can't make up your mind. Torn between the lover and the love you leave behind… — понимание последней фразы, всей её правдивости и точности, передающей то, свидетелем чего сегодня Гайана стала, заставляет её затрястись от очередной порции надоедливых, жгучих слёз и продолжить зажатым, сломанным голосом, в котором кроме боли уже ничего не остаётся, следующие строки, которые всегда пел Эдвард… всегда, всегда, так было всегда, и почему… Боже, почему всё это приняло такой отвратительный, бессердечный оборот? А было ли сердце, а было ли оно? — You're headed for disaster 'cos you never read the signs… — скрип двери за своей спиной Гайана не улавливает, нервно раскачиваясь из стороны в сторону, пока не слышит, как знакомый мужской голос подхватывает последние строки припева вместе с ней, — too much love will kill you every time.       Вздрогнув, она оборачивается к источнику звука, слыша лёгкий шум слева от себя, чувствуя, как в лёгкие вместо сигаретного дыма варварски и бесцеремонно врывается родной, успокаивающий бензол. Это заставляет горько, саркастично усмехнуться — Аро как всегда вовремя. Нет, она не готова сейчас говорить ему о случившемся… она сейчас вообще не готова видеть кого-либо и что-либо, кроме этой глянцевой, как зеркало, мостовой и ярко-синей пачки грёбанных сигарет, где так глупо… Боже, как же всё-таки глупо выгравленно «Gitanes».       — Гайя, что с тобой? — спрашивает он, замечая, как непроизвольно трясутся её хрупкие плечи, — почему ты здесь сидишь? — Вольтури чувствует посторонний запах, витающий вокруг, и не сразу понимает, что это банальный табачный дым. Замечая тлеющий окурок, зажатый в костлявых пальцах, и внушительную горстку пепла около женщины, так же как и множество затушенных и выкуренных под фильтр сигарет в урне, Аро непонимающе хмурится. — Ты куришь? Зачем? Выброси эту гадость, сейчас же! — он пытается забрать сигарету из её рук, но Гайя не даётся, лишь вздрагивая.       — Если ты беспокоишься о моём здоровье, то не стоит. Ему уже ничто не грозит, — говорит она тихо, не находя в себе сил посмотреть на него беззастенчиво, прямо, и прячет заплаканные глаза в свободной, раскрытой ладони, — от никотина мне ничего не будет.       — Выброси, я сказал, — не унимается он и, бесцеремонно хватая лежащую рядом с ней пачку, уже пустую, швыряет её в урну, предварительно смяв.       — Что ты творишь?! — недоумевая, вздрагивает Гайана, наконец, поворачивая в его сторону осунувшееся от рыданий лицо, пытаясь утереть и остановить предательские, упрямые слёзы, но выходит довольно плохо и безрезультатно. Перед глазами плывёт, перед глазами — опять косяк двери, опять чёртова щель, между ней, незакрытой, и мрачным коридором, опять качающаяся мебель, опять стоны, опять чужое имя, опять Эдвард… какого чёрта он ворвался в её жизнь? Какого чёрта?       — Отдай мне сигарету, — непоколебимым тоном произносит он, не получая в ответ никакой реакции, и, наконец, замечая слёзы на её глазах, понимает происходящее без лишних слов. Ей сейчас очень плохо… такой сломанной Аро видел её только в воспоминаниях детства и юности, такой сломанной она была только при их самой первой встрече, в свои ненавистные шестьдесят шесть лет. Ей больно, ей сейчас очень-очень больно, и от этой страшной картины, от этих хрупких рук, бесцельно и жалко обхвативших худые колени, от плеч, непроизвольно трясущихся несинхронно с дыханием, от вида дымящейся сигареты между её длинными, всегда холодными пальцами сердце его, полуживое и запертое на тысячу засовов, сжимается в комок. Молча забрав окурок из её рук, Аро тушит его и выбрасывает к остальным, садясь рядом с Гайаной, и совсем уже другим, мягким голосом продолжает, зная, что строгость сейчас ни к чему. — Ты плачешь, — и настойчиво, крепко берёт её за ледяную, упрямо сжатую в кулак руку, — расскажи, что произошло, — и добавляет, — ты же знаешь, что мы можем решить любую проблему.       — Эту уже не решишь, — собственный голос звучит как чужой, и Гайя слышит его глухо, сквозь вату, словно в ушах стоит вода. Понимая, что не стоит тянуть с фактами и объяснениями, Эйл почти бесстрастно добавляет, и только укушенная изнутри щека вместе со впившимися в руку мужчины короткими ногтями выдают истинное состояние их обладательницы, так же красноречиво, как и двадцать окурков в урне. — Эдвард изменил мне, — и усмехается, — вернее, изменяет. Сейчас, там, на первом этаже, с Хайди. Знаешь, мне очень радостно… — улыбка трогает плотно сомкнутые губы, и Гайя как всегда пытается найти плюс, больше похожий на стёб вперемешку с сарказмом, — что мы не успели переспать. Тогда бы я жалела сейчас гораздо больше.       Повисает пауза. Аро, в полной мере понимающий боль вышесказанного, не может не испытывать сочувствия к человеку, ставшему ему за это время по-настоящему родным. Её слёзы, её страдания видеть тяжело, но, кажется, Гайя права, и это — та самая проблема, перед которой они, обычные люди, бессильны. Такую вещь, как измена, можно только пережить. Гайана должна, она просто должна это сделать, а Аро, как бы альтруистично это ни звучало, будет рядом. Рядом, как не был он… как не был Каллен. Мужская ладонь заботливо касается костлявой спины в знак поддержки и обнимает острое плечо, заставляя этих двоих стать физически ближе друг к другу. Тяжело выдохнув, Гайана добавляет последнее, самое больное из всей этой истории, понимая, что эта информация ничего Аро не даст, кроме ещё большего понимания того, что случившегося не исправить:       — А ведь сегодня он сделал мне предложение, — она смотрит куда-то в сторону и вновь бессознательно сжимает в своих пальцах его жилистую ладонь, — клялся во всякой фигне, нёс бред о сердце. Какое, к чёрту, сердце, — смеётся она нервно, будто это причиняет ей боль, — а я поверила, такая дура, Боже, что всё может быть по-другому, чуточку лучше, — повисает пауза, — у меня даже не осталось сил на ревность.       — Я понимаю тебя, — успокаивающе гладя её по спине, говорит Аро, сознавая, что сейчас женщина в его руках больше напоминает испуганного, изгнанного из дома питомца, но никак не могущественную Гайану Эйл. Что этот Каллен с ней сделал, Господи… — я так и знал, что он урод, — только и может добавить Вольтури, не позволяя каскаду остальных слов сорваться с языка, и только сильнее прижимает Гайю к себе, надеясь её согреть хоть как-нибудь, — он просто ублюдок.       — Ты сейчас говоришь как Джи, — пытается пошутить она, и мужчина прекрасно видит её мужественную попытку не показывать слабость.       — Сейчас ещё скажу заветное «пойдём по магазинам», а потом «найдём уже тебе нормального мужика».       — Ты подслушиваешь наши с ней разговоры! — вот сейчас её смех уже кажется более-менее искренним и лёгким, а не как полминуты назад, но спустя мгновения её тон вновь обретает серьёзность, — спасибо тебе за поддержку.       — Не благодари, — сдавленно шепчет Аро, прижимая Гайю к себе, зная, как ей сейчас это необходимо, и добавляет, — просто пойми, он просто не твой человек.       Просто… да, так просто.       — Ты прав… — замолкает она ненадолго, чувствуя, как к грудной клетке вновь подбираются щупальца, горькие и острые, заставляющие зажмуриться от подступающих к глазам слёз. — Нет, я не стану впадать в депрессию, — и переводит сбившееся дыхание, — нет, нет, он не дождется, я не буду ломаться, я не сломаюсь, ни за что, ни за что, ни за что… Завтра Битва. Мне нужно быть сильной, я не должна подвести, — она смотрит в недружелюбную высь хмурого декабрьского неба, а потом вновь на блики ночной мостовой. — К чёрту любовь.       — Тшш… — шепчет Вольтури, замечая, как хрупкие плечи вновь начинают непроизвольно дрожать, — пойдём погуляем. Тебе не стоит здесь оставаться, — и помогает ей встать с холодных ступеней.       — Спасибо, — благодарит Эйл, шмыгая носом, — возишься тут со мной… а от меня ещё и табаком воняет.       — Мне плевать на это, — на полтона тише говорит Аро, — я всё равно не отпущу тебя до утра, — и улыбается, видя, как Гайя согласно кивает на его слова, выдыхая рвано и, кажется, облегчённо, с пониманием одного-единственного, что сейчас только хочется понимать — что бы она без него делала. Особенно сейчас.       Словно в ответ этим мыслям мужская рука крепче сжимает в своём захвате её, бессловесно говоря о том, что он будет рядом. И Гайане не нужно заставлять себя в эту истину, ей это известно без всяких дополнительных слов и увещеваний… только жаль, что она не может обещать ему на это взаимности. Как бы хотелось сказать уверенно и твёрдо: «Я тоже тебя не покину», — но нет смысла врать, если ты принял решение уйти из жизни вышеупомянутого человека, как и из жизни каждого, кто рядом с тобой. И пусть сегодняшняя ночь, ночь на пятое декабря — последняя, проведённая с Аро, и одновременно заставившая её покончить с этой вечностью раз и навсегда, она постарается до рассвета сохранить в прорубленной грудной клетке хоть какое-то подобие счастья. Пока она в его руках, это не так трудно, и плевать Эйл хотела на твёрдую мысль о собственном суициде и на факт измены любимого человека, открывшийся так жестоко около часа назад. Она оставит всё это на потом. На завтра. На вечер пятого декабря, на пустую ночь, на утро шестого. А сейчас… сейчас есть только они вдвоём, на этих узких, полюбившихся улицах, на этой полной причудливых бликов мостовой с толстостекольными, ажурно-чугунными фонарями… и даже черносливовая Житан начинает потихоньку выветриваться из лёгких.       — А какие песни Queen ты ещё знаешь? — внезапно спрашивает Аро.       — Тебе нравится перспектива спеть со мной дуэтом в три часа ночи и словить пару проклятий от разбуженных смертных?       — Почему бы и нет, — пожимает плечами Вольтури, и вряд ли бы кто-нибудь из его окружения сейчас узнал бы в нём беспощадного Владыку, железной рукой держащего в страхе весь бессмертный мир. Нет. Сейчас нет необходимости и желания надевать корону и мантию. Эйл доверяет ему свою боль, уже в третий раз осознанно. Он ценит её доверие. Он не подведёт. У него ведь из близких людей, кроме Гайи, никого нет. С Каем и Марком они уже давно перестали говорить по душам, а так, исключительно по работе.       — Я была в 1986 на их концерте в Лондоне, — начинает свой рассказ женщина, — там они пели одну красивую песню, знаешь ли ты её… — она замолкает, пытаясь вспомнить, и пару раз щёлкает пальцами, — припев, припев… О, точно! — и начинает, — Is this the world we created.       — What did we do it for, — подхватывает Аро с улыбкой. — Is this the world we invaded.       — Against the law, — не скрывая счастья, поднявшегося в груди вопреки сдавливающей горечи, Гайя смотрит в его глаза, всё так же не отпуская тёплой мужской руки, неосознанно, практически неосознанно, когда они продолжают петь уже вместе. — So it seems in the end, is this what we're living for today… the world that we created.       Закончив фразу, они начинают смеяться в голос, а Гайана — до слёз, выступивших на глазах так не вовремя… счастлива ли она сейчас? Счастлива. Но это счастье — только до того момента, пока она не вспомнит глаза Каллена и его руки, по-хозяйски обнимающие тело чужой женщины. Ей не нужно такое переменное счастье. Ей уже ничего не нужно — только эта ночь и рассвет с Аро на крыше.       — Just one year of love… — начинает мужчина, по памяти воспроизводя одну из самых лиричных песен, которые когда-либо исполнял легендарный Фредди. Гайане остаётся только удивляться, откуда он настолько хорошо знает самую культовую рок-группу из всех существующих — и пусть с этим только кто-то поспорит, — ладно, Эдвард — музыкант, пианист, композитор, но Аро… любому другому было бы трудно поверить в подобное, слишком человеческое проявление чувств с его стороны, но только не ей. Гайя прекрасно понимает, что тот образ, который Вольтури любит показывать остальным, совсем не соответствует действительности. Действительности, которую она без труда видит в его глазах.       — Is better than a lifetime alone, — подхватывает Гайана.       — One sentimental moment in your arms…       — Is like a shooting star right through my heart, — солёные губы, пропитавшиеся за эту ночь слезами и черносливовым табаком, складываются в искреннюю улыбку, когда следующую строку они поют уже вместе, позволяя их дуэту беззастенчиво отражаться эхом от каменных стен старого города:       — It's always rainy day without you. I'm a prisoner of love inside you…       — Чёрт, я забыл слова, — признается Аро, и Гайя подхватывает его смех, со стыдом замечая:       — Так я тоже… подожди, подожди, там было что-то из рода… а, вот… I'm falling apart all around you… пам-рам-пам, и я опять забыла всё, — её искренняя, такая живая, такая человеческая реакция не может не тронуть Аро, заставляя его тепло, задумчиво улыбнуться. Тысячелетия не превратили её в камень, она осталась в душе такой же простой, земной, не обременённой тяжким опытом веков, не обременённой неподъёмной ношей вечного одиночества… даже сейчас, когда её сердце разорвано на куски и втоптано грязь, она смеётся. И мужчина прекрасно знает, каким титаническим трудом ей даётся эта беззаботная улыбка и песни с ним дуэтом в тишине переулков Вольтерры, разделённой между ними надвое. Никто не видел в нём обычного человека, никто, кроме Дидимы и Гайи. И в Эйл никто обычного человека не замечал — не хотел замечать и не любил. Её просто никто не любил.       Они идут молча. Гайана лишь изредка вздрагивает, иногда издавая нервный смешок, но понимающего её состояние Аро это не пугает и даже не смущает — он только успокаивающе шепчет какие-то бестолковые, тёплые слова, крепче сжимая узкую, постепенно согревающуюся ладонь в своей, пытаясь тем самым показать Эйл, что она сейчас не одна. Больше никогда. Больше нет.       Он может сейчас только предположить, насколько ей тяжело, и совсем не понимает, что этой странной, горьковато-счастливой ночью, парадоксально проведённой вместе, Гайана прощается с ним. Прощается, не говоря ни слова, как всегда молча, как всегда держа это в себе, всё так же улыбаясь, шутя, изображая жизнь, будучи благодарной этому удивительному мужчине за неравнодушие и за то, что он тратит на неё своё драгоценное время. Но жизни в ней больше нет. Она оборвалась заочно. Это последняя счастливая ночь её вечности. Больше они никогда не споют дуэтом заполночь, а он — не заберёт сигарету из её рук. Какая же это всё-таки гадость, выкуривать по пачке с непривычки впервые за шестьдесят лет. Наверное, теперь со вкуса и запаха чернослива Гайю может только стошнить… как и с шести букв имени человека, разломавшего её жизнь надвое… как тот самый красный тоннель.**

***

Следующие утро       Настал и день. День Битвы, которую они с Аро планировали целых два месяца, в строжайшей секретности держа все её детали — и не зря. В комнате Гайаны впервые за всё это время становится шумно, а всё потому, что миниатюрный ураган по имени Джейн, в такие моменты, на самом деле, очень напоминающий Элис Каллен, врывается в мастерскую художницы уже где-то в восемь утра с целью помочь лучшей подруге подготовиться к исполнению ответственной роли.       — Хватит сидеть с кистью в руках, — говорит Вольтури, забирая из костлявых пальцев женщины вышеуказанный предмет, и откладывает её на пюпитр мольберта, — вставай.       — Что ты делаешь, я её не промыла… — вздрагивает Гайана, спохватившись, — тут парус должен быть на тон темнее, дай я допишу.       — Ты своими полутонами себя в могилу сведёшь и меня вместе с собою, — причитает блондинка, открывая платяной шкаф художницы, — вставай, Гайя. Ты должна быть неотразима.       Эйл тяжело вздыхает, видно, в глубине души соглашаясь со словами подруги о могиле, в которой она уже одной ногой, и встаёт со своего рабочего места, всё равно упрямо подправив полутень на генакере одинокой яхты.       — Ты неисправима, — даже не оборачиваясь, констатирует Джейн, слыша за спиной беззлобный смех лучшей подруги, и в качестве «мести» выуживает из гардероба Гайаны скромное чёрное платье, чуть ниже колена, со свободными рукавами и поясом в цвет. Конечно, это - Шанель. — Вот, держи. И только попробуй его не надеть.       С грустной улыбкой Гайя принимает из рук подруги одежду, прекрасно понимая, что её участь уже решена и сопротивление бесполезно.       — Ты будешь главной звездой на этом празднике смерти, — говорит блондинка с нотками неподдельной гордости в голосе.       — Моя лучшая подруга хочет крови?       — Твоя лучшая подруга хочет крови в твоём исполнении, — смеётся Джейн и протягивает Гайе золотую цепочку с кулоном в виде хорошо знакомой латинской буквы «V». Сегодня она на время станет частью венценосного клана, сегодня на несколько часов займёт место, истинное и настоящее… но всё уже решено. Сегодня Гайана даёт свою последнюю Оперу, исполняет последнюю арию, после которой солистка скрывается за занавесом, так и не выходя на поклон. Сегодня её последняя партия на сцене… на сцене жизни, а значит роль должна быть сыграна без изъянов, безукоризненно, совершенно… совершенно. Именно совершенства не хватало Гайане все её три тысячи пятьсот, наверное, за это ей и стоит себя ненавидеть. Неидеальная, некрасивая, брошенная, раздавленная, та, кому предпочли женщину, в сотню раз её привлекательнее. Гайе не дали быть невестой более, чем двенадцать жалких часов, не позволили стать женой, любящей и любимой. Матерью и подавно. Ей запретили быть рядом с любимым мужчиной, отобрали право быть обычной земной женщиной. Ей помешали исполнить её главную роль, а, значит, этой её заменит маска хладнокровной, жестокой убийцы. Убийцы, которой Гайана была рождена и которой умрёт по собственной же воле. Становясь палачом для многих, она станет палачом для себя. Разве не символично?       Гайя пытается скрыть безумную улыбку, касающуюся губ, зная, что иначе лучшая подруга поймет всё без слов — ей нельзя показывать свою слабость… ведь Аро вчера ночью и так видел больше положенного. Они перешли все рамки.       «Аро…» — и мёртвое сердце, пропустив пару ударов, сжимается с стальных тисках безысходности. Они друг другу ничем не обязаны, они не имеют друг на друга никаких прав, они друг другу не принадлежат, они друг другу никто, они не могут войти в эту реку дважды — у него есть Сульпиция, пусть и нелюбимая, но жена, у неё… был Эдвард, любимый, желанный, но, какая ирония, не её. Они не могут войти в эту реку дважды! А если могут… а если и не входили? Думать об этом нет сил.       Джейн застёгивает цепочку на шее подруги и выходит из её комнаты, чтобы собрать свиту, а Гайана остается в своей маленькой мастерской, чтобы через силу, через боль, но с пониманием исключительной правильности своего выбора, сложить немногочисленные вещи в чемоданы и объемные сумки, естественно, умолчав об этом ото всех: и от Джи, не ведающей ни об измене Эдварда, ни о боли, пережитой Гайей сегодня ночью, и от самого Аро, не знающего о её твёрдом, принятом на лиловом рассвете решении умереть, когда они взобрались на одну из крыш и как подростки смотрели на первые лучи солнца, когда его руки всё так же пытались согреть её, а бархатный голос шептал что-то нечленораздельное и восхитительное насчет того, что всё будет хорошо, стоит лишь подождать и набраться терпения. Но у Эйл больше нет сил ни на то, ни на другое. Ей просто надоело. Надо поступить как дура хотя бы раз в этой чёртовой жизни. Даже если Гайя где-то в глубине души и смогла бы еще побороться, она понимает, что так будет легче, что уйти будет лучше… для всех. И для Аро тоже. Для Аро — в первую очередь.       С Джейн Гайя встречается у выхода из замка, в коридорах и залах которого толпятся, определённо, несколько сотен вампиров — Кай явно постарался и собрал всех. При виде вошедших, присутствующие обращают свой взгляд на них и неосознанно замолкают, к великому счастью Эйл, понимающей, что перекричать их всех у неё всё равно бы не получилось. Выхватив из толпы полузнакомых-получужих лиц и Калленов, кучкующихся вместе, и, кажется, совсем не знающих о ночном происшествии, и самого Эдварда, с парадоксальным, режущим пополам бесстрастием смотрящего ей в глаза, без капли банального сожаления или раскаяния, и Алека, Челси, Деметрия, Феликса — тех, с кем Эйл довелось стать в стенах этого замка настоящими друзьями; грустно улыбающуюся Афинодору, кажется, очень волнующуюся перед Битвой и не знающей всей её подоплёки, Маркуса, в глазах которого стоит трепетная надежда, возложенная на плечи Гайаны, сознающей её междустрочье без лишних слов, и, наконец, Аро, смотрящего на неё с нескрываемым, адовым пониманием всего, что творится сейчас в её душе… при одном лишь воспоминании о сегодняшней ночи Гайе хочется и рыдать, крича в голос, и безумно улыбаться. Этот мужчина подарил ей счастье, когда она его потеряла окончательно, словно разбившуюся об пол хрустальную люстру, поджёгшую сломанными свечами рёбра и в придачу солнечное сплетение. Резко отведя взгляд, зная, что сейчас не время для того, чтобы предаваться воспоминаниям, Гайя, кашлянув для уверенности, произносит:       — Прошу всех взяться за руки и закрыть глаза.       Вампиры нехотя подчиняются ей, едва слышно перешёптываясь между собой, и Эйл, боря волнение, телепортирует все кланы, прибывшие в Вольтерру вчера, на место предполагаемого сражения, туда, ближе к лесу, как и задумывалось, чтобы неизменно внушающая ужас армия не была замечена хитрым, изворотливым врагом.       — Я прошу всех оставаться на месте, пока мы не вернёмся.       Гайана подходит к Аро, Джейн, Деметрию, Алеку, Феликсу и, коротко кивнув, даёт им тем самым команду к действию. Уже через мгновение они оказываются около группы румынских новообращённых, находящихся неподалёку и явно наслаждающихся своим кровожадным завтраком, последствия которого им вряд ли когда-либо приходилось скрывать.       Сохраняя нужную дистанцию, Вольтури на пару с Гайаной ловко преследуют нарушителей, уже заранее зная план, зреющий в их головах, и его безыскусную хитрость — в подтверждение этому уже через несколько минут перед глазами показывается кромка хорошо знакомого поля, задрожавшего от ритмичного строевого шага, явно принадлежащего многочисленному, окрепшему за это время румынскому клану и его предводителям. Что ж, сейчас настанет их черёд удивляться. Численность рядов врага кажется впечатляющей, но это не интересует ни Гайану, ни Повелителя — они оба смотрят лишь на Дидиму, которую по-хозяйски, словно какой-то трофей, обнимает ехидно ухмыляющийся Стефан, уже спустя несколько мгновений начинающий свою издевательскую, высокопарную речь:       — Аро! Какая встреча. Наконец, мы можем поговорить, ты же так любишь беседы. Будь мне благодарен, я охранял твою сестру и заботился о ней, — а Дидима ведь даже не понимает, что речь сейчас именно идёт о её персоне. Аро пытается сохранять мнимое самообладание, всеми силами стараясь отвести взгляд от родного лица, в ответ перекошенного от ненависти, и Гайана, как можно более незаметно для остальных, кладёт узкую ладонь на его плечо, в знак бесценной, необходимой поддержки.       — Сегодня наступит конец твоей тирании, — подаёт голос Владимир, заставляя Эйл гневно чертыхнуться. Сжав свободную ладонь в кулак и призвав к себе всё своё самообладание, она только сильнее стискивает пальцы на ткани одежды стоящего рядом Вольтури, понимая, что ещё не время выступать. Ещё не время! Аро приторно улыбается одной из своих фирменных, лживых улыбок, не предвещающих ничего хорошего, и его бархатный баритон зловеще раздаётся над всем этим полем подобно набату, ничуть не выдавая объяснимой, мужественно сдерживаемой дрожи внутри:       — Неужели, друг мой?       А вот теперь настал их час.       Гул строевого шага за своей спиной Эйл ощущает буквально кожей, позволяя себе обернуться лишь на мгновение, чтобы только увидеть несколько ровных рядов, вставших плечом к плечу, буквально в паре жалких метров, и чувствует, как губы невольно растягиваются в гордой, мстительной улыбке — сейчас румыны получат сполна. Только, кажется, эффектное появление сил противника ничуть не удивляют предводителей румынского клана. Они знают! Но, как бы то ни было, не до конца.       — Ты узнаёшь её? — риторически спрашивает Стефан, гадко, издевательски смеясь, и обхватывая руками талию доверчивой Дидимы, подбираясь к её шее, сжимая её в своих пальцах, поначалу ласково, словно играя, а потом… потом увеличивая давление, заставляя нежную кожу покрыться мелкими трещинами, говорящими сами за себя, продолжает, — ты не представляешь, какое было райское удовольствие — трахать её две тысячи лет у тебя под носом.       Угрожающий рык со стороны непоколебимых венценосных рядов заставляет румынского предводителя прервать свою мерзкую браваду — это, конечно, Маркус. Гайана, понимая, что больше медлить нельзя, вполголоса говорит, обращаясь к одной, хорошо знакомой женщине, стоящей совсем неподалёку от неё:       — Зафрина, ослепи их, — и, зная, что эта просьба будет исполнена, спешно телепортируется к вражескому строю, совсем рядом с испуганно дёрнувшейся Дидимой, и, схватив её за руку, оказывается уже в тылу своих. Кладя ладонь на затылок затравленной, не понимающей происходящего женщины, Эйл закрывает глаза, проникая в её сознание, возвращаясь к моменту двухтысячелетней давности, когда Дидиму варварски лишили памяти и, проще говоря, безапелляционно промыли ей мозг. К счастью, тот, кто сделал это, не был способен на настоящее стирание воспоминаний, тем более, такого количества, которое имела за своими плечами Вольтури, а потому в её сознании всего лишь стоит ментальный блок, закрывающий от активной части разума её настоящее, несправедливо потерянное прошлое. Зная, что нельзя действовать резко, Гайана медленно освобождает Дидиму от этой чёртовой преграды, вначале позволяя ей увидеть картинки самые ранние, с детства: образ матери, о которой она не знала ничего до своих четырнадцати, её глаза, руки, голос, сохранённые в рисунках старшего брата, в конце концов заменившего ей обоих родителей, и отца, такого непонятного, страшного, умершего необъяснимо, когда ей было всего лишь пять. Дальше она видит её долгие скитания по Апеннинам рука об руку с Аро и, наконец, событие, заставившее их, наконец, прекратить изматывающие странствования — знакомство с Каем и Маркусом. Постепенно, эпизод за эпизодом, Дидима вспоминает становление их трепетных отношений: и неловкость целомудренных, несмелых взглядов, и робость первого поцелуя, едва задержавшегося на губах подобно амброзии, и тот самый вечер, когда мужчина, которому она так доверчиво вручила свою любовь, вручил ей своё сердце и попросил руки, их свадьба, пышная, первая из всех, сыгранных в новоиспечённом клане Вольтури, ещё не таком могущественном, ещё не обретшем господство в мире бессмертных; вспоминает их брачную ночь, первую в жизни Дидимы, райскую, в алькове бархатного балдахина, когда стоило забыть о всех органах чувств, кроме одного — осязания, ночь, когда не приходилось думать, а только чувствовать, как руки родного мужчины дарят любовь — такую, какую не подарили бы ничьи другие; она вспоминает и их беззаботную, полную счастья жизнь, и её наивное желание сохранить эту жизнь в том затишье, в котором она обрела начало, её необдуманные попытки помешать брату, эгоистичные и жалкие, их с Марком желание бежать… и ради чего, ради спокойной жизни? Но Аро и не отнимал у неё право на безмятежную вечность и не собирался рушить их брак, желая лишь прийти к единственной, главной для него тогда цели и утвердить господствующие позиции своего клана в мире бессмертных, помешав румынам продолжить своё рабовладельческое правление. Тогда была Битва, но Дидима предала его и бежала с супругом вновь. В тот раз Вольтури одержали очередную победу, и когда след беглецов был найден, а они сами — возвращены, родных брата и сестру ждал тяжёлый разговор. Тогда они с Аро поссорились довольно серьёзно, и Ди, понимая, что ей необходимо обдумать услышанное и сказанное, не стала возвращаться домой вместе с братом, решив погулять в близлежащем лесу, наивно думая, что для неё не существует никакой угрозы. Эта чёртова наивность стоила ей двух тысяч лет, проведённых с потерей памяти и мнимыми чарами, создавшими подобие любви в постели нелюбимого мужчины, которому было в радость развлекаться с её телом, досконально продумывая план мести брату своей законно-незаконной жены. Какое же это варварство. Наверное, только сейчас Дидима может понять, каким несправедливым бывает этот мир к тем, кто того не ожидает… точно так же, как и не ожидал Аро, выбитый из колеи вестью о том, что его родная сестра в день Битвы устроила побег вместе с главным его соратником. Наказание за этот поступок оказалось слишком жестоким.       Когда многочисленные воспоминания, все до единого, возвращены их законной хозяйке, Гайана отстраняется от Дидимы, замечая в её бездонных глазах, так похожих на глаза брата, ужас и мучительное раскаяние. Она просит прощения. Невольно сжимая руку Эйл в своей, молящим взглядом смотря на свою спасительницу, та шепчет:       — Марк, Аро… где они, где?       — Пойдём, — понимая всё, происходящее в душе Дидимы без слов, Гайя тянет её за руку к трём величественным фигурам, молчаливо обернувшимся на их спешные шаги. — Я всё сделаю, — одними губами произносит она, обращаясь к внимательно смотрящему на неё Аро, и отпускает руку Дидимы, замечая краем глаза, как та уже в полшага оказывается в крепких объятиях своего любимого, любящего мужа, натерпевшегося за эти двадцать веков столько боли, что даже в кошмарах не снилось… а всё из-за простого человеческого легкомыслия и халатности.       — Как видишь, Стефан, всё опять пошло не по плану, — улыбнувшись одними уголками губ, лениво растягивая слова, произносит Аро, видя замешательство на лице ненавистного врага, которому и так осталось жить недолго.       — Чёрт побери, что происходит, — сквозь зубы цедит Владимир, ища в противоположных рядах Сульпицию, но, так и не выхватив знакомого лица, бессильно сжимает пальцами переносицу, — Вперёд! — кричит он тем многочисленным, кто стоит за его спиной, и они, сорвавшись как верные псы с цепи, поднимая пыль, заставляя землю дрожать, несутся в сторону рядов венценосного клана. Эйл, выставляя руки перед собой, заставляет всех тех неразумных, кто сдвинулся со своего места, словно по причине большого толчка, по инерции, вернуться к своим первоначальным позициям, нелепо распластавшись на земле. Гайана в мгновение ока, снова оказывается у вражеского строя, бесцеремонно, намертво хватая за горло Стефана и Владимира, в ту же секунду возвращаясь к своим, и бросает к ногам Правителей и свиты первого.       — Джейн, — блондинка мигом оказывается рядом, с безумной улыбкой смотря на свою названную сестру, — сделай из него отбивную.       Вольтури удовлетворённо сверкает глазами, приступая к исполнению очередной изощренной пытки заслужившего наказания врага, но Гайане уже нет до Стефана никакого дела, её главной жертвой является совсем другой человек; и она переводит взгляд, полный испепеляющего гнева, на Владимира, которого ещё до сих пор не выпускает из цепкого захвата своих костлявых пальцев. Он больше никогда не обретёт свободы, никогда, никогда — он будет страдать и страдать столько, сколько ей того захочется.       Оборвав его жалкие попытки вырваться из её рук, Гайана одним метким ударом заставляет его упасть на колени и, обойдя его, встаёт за его спиной, посекундно парализуя все его хвалёные мышцы, начиная с шеи и лица, чтобы он не смог отвернуться от старательно подготовленного для него зрелища, а после добравшись и до туловища, и конечностей, когда-то с таким рвением сковавшие стальной хваткой запястья невинной, беззащитной Бекки Сколфорд. Угрожающе подняв руку над своей головой, Эйл сжимает её в кулак, и пугающая молния озаряет доселе спокойный горизонт, тучи скрывают за своими сизо-антрацитовыми мантиями дарящее жизнь солнце, и внезапный, оглушительный раскат грома пугает вампиров, стоящих ровным строем на поле, где скоро будет очень и очень много бессмертных костей. Хищно оскалившись, зная, что нельзя тянуть, пользуясь недоумённым замешательством румынов, Гайана говорит не своим голосом:       — Знал ли ты, Владимир, что когда-то придёт расправа за твои славные деяния пару веков назад, которые ты, конечно же, не помнишь, — она делает мучительную паузу. — Тогда вспоминай, уёбок. Ори и вспоминай.       Она грубым движением, до хруста его позвонков поворачивает голову мужчины в сторону Стефана, которого уже на пару с Аро четвертовал Марк и которому не спастись — над его останками торжественно возвышается три гордых, карающих факела, уже через секунду брошенных в сторону разорванной к чертям плоти, подхваченной огнём, как сухой, готовый к выстрелу порох.       Владимир в ужасе смотрит на происходящее, не в силах помешать творящемуся на его глазах, и только издаёт панический вопль под удовлетворённое хмыканье Гайаны — этого ора она ждала двести чёртовых лет. Теперь мужчина остаётся один на один со своим палачом… как когда-то однажды осталась Бекки. При одной лишь мысли о погибшей приёмной дочери Эйл бросает в крупную гневную дрожь, и она мужественно борется с желанием оторвать голову её убийце прямо сейчас, без всяких прелюдий… но нет — он должен намучиться сполна, столько же, сколько когда-то он заставил страдать чистую, невинную душу.       — Думал ли ты, что будешь смотреть на крах собственного клана, не в силах что-либо изменить? — вкрадчиво шепчет Эйл, словно давая комментарий на его беспорядочные, безысходные мысли. — Она тоже не могла ничего изменить! Тебе было весело, тварь, — угрожающая пауза, — а ей больно.       Гайана поднимает руки над головой и отпускает сизую, дымообразную, с разрушительной скоростью идущую на вражеский клан волну, от стремительного передвижения которой стонуще дрожит земля; румыны в ужасе смотрят на яростную, не знающую пощады стихию, успевая понять одно: этот кошмар — последнее, что они видят в своей жизни. Когда смертоносная, приводящая в ужас лавина достигает своей цели, со стороны заранее поверженной, беззащитной армии, так и не сделавшей ни одной принесшей результат атаки, доносится отвратительный скрежет и отчаянные вопли, принадлежащие каждому из тех, кому не посчастливилось оказаться в этой мясорубке; жуткие крики заставляют некоторых, стоящих в рядах Вольтури, мысленно содрогнуться, сильнее сжав руки своих родных и близких. Это всё-таки страшно. Панический ураган усиливается, ломая и без того еле держащиеся в плодородной почве деревья, и пронзительный свист въедается на подкорку. Этот кошмар многие запомнят надолго. Очень многие. Особенно Королева, стоящая в нескольких метрах от палача своего любимого, первого мужчины, не имеющая возможности сейчас остановить творящийся ужас. Дрожа от ненависти, Сульпиция кусает собственные пальцы, с каждой секундой чувствуя, как в груди вместо предполагаемой боли от потери родного человека всё ярче и ярче разгорается ненависть. Она отомстит. Она жестоко отомстит и Гайане, и ненавистному королевскому клану, в котором была вынуждена жить все эти полтысячи лет, она отомстит за Владимира, за их любовь, за них… за то, что они так и не получили! За их свободу! Даже если у неё не получится забрать жизнь Эйл, она уничтожит всё то, что только было ей дорого. Вчера ночью Сульпиция сделала малое. Впереди её ждали слёзы, очередные и бесконечные, на глазах женщины, отобравшей у Сульпиции всё — и расположение мужа, и уважение в клане, и любимого человека… у Королевы есть смысл в этой вечности — месть, и когда она его потеряет, то не откажется от смерти, пусть даже самой мучительной, пусть даже от рук Эйл, в то время, как последняя не сможет позволить себе подобной роскоши. Никогда.       «Она должна поплатиться!» — кричит голос в её беспорядочных мыслях, и Сульпиция может только зажмуриться и сжать пальцы между собой в замок, чтобы только не видеть, как мужчину всей её вечности беспощадно лишают жизни. Но она не может себя раскрыть. Силы неравны. Владимир должен быть отомщён, должен!       — Что ты несёшь?! — голос румынского правителя, ещё пока оставшегося в живых, позорно дрожит от прогорклого, животного страха. — Что тебе нужно?!       — Так ты до сих пор не вспомнил, — на удивление спокойно констатирует Гайана, с лёгкостью прорубая своей кистью его тело насквозь, и, обхватывая искусными пальцами одно из стальных ребер вампира, надламывает его, заставляя мужчину выть и задыхаться от боли. — Лондон, конец восемнадцатого, тебя занесло на людской рынок. Там ты встретил девушку… — голос ломается, но Эйл продолжает, — она напомнила тебе Мирославу. Романтично, не правда ли, — на этих словах женщина ломает вампиру ещё несколько рёбер, выбивая из его груди очередной молящий вопль. — Тебе понравилось брать её силой, м? Понравилось? — нет ответа. — Я спрашиваю, тебе понравилось?! — доселе спокойный голос срывается на крик.       — Отпусти, — хрипит Владимир, не имея возможности ничего предпринять, когда очередная искра боли вспыхивает перед его глазами.       — Я задала вопрос, мразь, — цедит Гайана. — Тебе понравилось брать её силой?       Ловкие пальцы ломают сразу пять ребёр, зная, что эта профилактика совсем не помешает.       — Нет, отпусти меня! Умоляю, отпусти меня! Отпусти меня, сука! — орёт Владимир, не выдерживая очередной болевой волны, вновь слыша спокойный голос мстительной незнакомки прямо над ухом:       — Она тоже тебя умоляла, — на её лице появляется жуткий оскал, — и умоляла долго, очень долго.       — Убей меня! — из последних сил хрипит вампир, чувствуя в очередной раз, как от боли кружится голова, — убей меня, блять, убей меня!       — Об этом будешь просить Люцифера, — цедит Гайя сквозь зубы, на этих словах ломая Владимиру позвоночник, и, отточенным движением оторвав от тела его безвольно висящие вдоль руки, лишает и головы под аккомпанемент его истошного, невыносимого крика. Она так долго ждала этого вопля. Так долго.       «Я отомстила, Бекки. Я за тебя отомстила.»       Погода разъяснела. Гайана тихо шепчет что-то нечленораздельное, и перемешанные с землёй останки румынского клана вместе с Владимиром безвольно вспыхивают, словно по щелчку пальцев. Чувствуя внезапную усталость, волной окатившую тело, Эйл призывает последние крупицы самообладания, заставляя себя взбодриться. Нельзя. Нельзя расслабляться. Ещё не время. Она молчаливо подходит к каждому клану и телепортирует их домой, стараясь ничем не выдать своё истинное состояние — состояние, при котором тебя от каждого вдоха разрывает по кускам. Когда очередь доходит до Калленов, это чувство становится почти невыносимым — сжав челюсти, она без лишних слов трансгрессирует в Форкс вместе с ними всеми, лишь за одну ночь ставшими совершенно чужими людьми.       На крыльце особняка, когда Гайя, вместо того, чтобы пройти туда, к стенам, что когда-то считала своим домом, разворачивается в сторону леса, объятого снегом, Эдвард хватает её за руку, разворачивая на себя, сжимая её хрупкие плечи, как раньше, как прежде… только вот ей «как раньше, как прежде» уже не нужно. Сегодняшняя ночь сломала в ней всё, а если и построила что-то светлое, то точно не по отношению к этому человеку. Эйл поспешно вырывается из его рук, отходя на несколько шагов для собственной же безопасности, и скрещивает на груди руки, душа в горле предательски подступающие слёзы. Ну, что он снова хочет ей сказать? Что всё нормально? Что «перестань»?       — Гайя, этой ночью… я не знаю, что на меня нашло, прости меня, пожалуйста, прости… я умоляю тебя.       Такая перемена в его поведении кажется чересчур странной, но у Гайаны нет времени об этом задумываться. Набрав в лёгкие побольше воздуха, для уверенности, она произносит:       — И я не знаю, Эд… — женщина пожимает плечами и горько усмехается, — ты не оправдывайся, выглядит жалко. В этом уже нет никакого смысла, — отойдя от него на несколько шагов, Гайя смотрит на остальных Калленов, в недоумении смотрящих на них двоих, и добавляет. — Думаю, Эд всё объяснит. Мы больше не вместе, скажем так, — на этих словах Эсми, Роуз и Элис поражённо ахают, а Джаспер, Эммет и Карлайл недоумённо, нахмурившись переглядываются. — Я благодарна вам всем, ребята, за время, что мы провели вместе. Джас, спасибо тебе за песни под гитару и душевные разговоры по вечерам, Эммет… за игру наперегонки и безумное лазание по деревьям, — Гайана не готовила этой речи, сегодня ночью было совсем не до этого, а потому слова, срывающиеся сейчас с её губ, вовсе спонтанны. — Элис, ты разделила мой стиль и интерес к моде, заставила меня полюбить шумные парки аттракционов, куда я буду ходить только с тобой. Роуз… — Эйл смотрит в глаза блондинки, без слов находя в них глубокое понимание. С этой женщиной у Гайи особенно тёплые отношения установились ещё с самого начала… наверное, всему виной пережитое в юности и детстве насилие, и не важно — физическое оно или сексуальное… это всё равно невыносимо больно. — Роуз, я буду очень по тебе скучать… пожалуйста, звони, мой телефон будет включён в ближайшие недели две-три, — и никто не поймёт, что это — срок, который Эйл отвела себе на окончание жизни, — наши посиделки я никогда не забуду, родная. Эсми… наши с тобой пленэры были лучшими за всю мою вечность, без преувеличения, также как и походы в художественные магазины. Карлайл… — Гайя переводит задумчивый, грустный взгляд на мужчину и не может сдержать улыбки, — ты принял меня в свою семью как родную, и я впервые за десятки веков обрела дом. Я не забуду твоей доброты, — тяжело выдохнув, женщина смотрит и на любимого человека, который совсем недавно клялся ей в той же самой любви, и произносит, понимая, как тяжело даются следующие слова. — А ты, Эдвард… будь счастлив. Пусть моё внезапное вторжение в твою жизнь запомнится тебе лишь запахом акварели.       Он окликает Гайану, делая шаг в её сторону, но той уже нет — она бесследно исчезает, вернувшись на поле, где стоит венценосный клан, в очередной раз одержавший победу и, в итоге, окончательно разгромивший давнего врага, оставить в живых которого когда-то было просто недопустимо. Вот — её истинная семья… которую она вынуждена покинуть, как и прошлую, как и всю эту никчемную жизнь. Она ей не нужна. Не нужна и всё.       Отряхнув платья больше для решимости, чем надобности, Гайана подходит к родным и знакомым людям, с улыбкой находя в их глазах плохо скрываемую благодарность.       — Да, вы отлично справились, молодец, что сказать, — учтиво кивает Кай, пожимая Гайане руку, — не подвели, прекрасно себя показали. Я восхищён. — Эйл с улыбкой кивает Правителю, редко демонстрирующему свою благосклонность, и подходит к рядом стоящей Афинодоре, наконец, заключившей её в крепкие, сестринские объятия.       — Кай прав, ты была прекрасна, дорогая. Спасибо за Ди.       — Тебе спасибо, что была рядом со мной всё это время, Афина, — и никто не увидит в этих словах междустрочье мужественного прощания.       Подняв глаза на Маркуса, Гайана порывистым шагом подходит к чете, наконец, воссоединившихся супругов. Пальцы их рук крепко переплетены друг с другом, а в глазах, на дне которых всё равно лежит пока ещё не отжитая боль, трудно не заметить счастья. Ничего, они пройдут и этот этап. Теперь для них уже нет ничего невозможного.       — Гайана, спасибо вам. Вы даже не представляете, как много для нас сделали, — и Маркус лишь крепко обнимает супругу в подтверждение своим благодарным словам. — Чего вы желаете взамен?       — Маркус, будьте счастливы, как и вы, Госпожа. Свет вашей вечной любви будет моей наградой, — Гайана кланяется паре, после чего Дидима внезапно берет её за руку и едва слышно шепчет заветное, сдавленное: «Спасибо» — и в нём вся боль, всё горе и, несмотря ни на что, светлая благодарность. Какими бы ни были воспоминания, лучше жить со своими, чем помнить чужую жизнь. Гайана едва заметно кивает и удаляется в сторону Аро, терпеливо её ожидающего в конце венценосной процессии. Он аккуратно, не желая посторонних взглядов, сжимает ладонью её пальцы и вполголоса произносит:       — Спасибо тебе за Ди, — повисает пауза, в которую нет смысла произносить что-либо ещё, и только потом, спустя полминуты, он спрашивает, прекрасно понимая, что сегодня женщине, чьи руки в его руках, во много раз сложнее, чем ему самому. — Как ты себя чувствуешь?       — Всё в порядке. Я рада, что Дидима снова с вами… ей стыдно очень и горько, она ещё скажет тебе об этом. — Эйл замолкает, но Вольтури не спешит перебивать. — Пойдём домой, Аро, пойдем домой.       И в этой фразе столько боли, столько выплёскивающегося через край отчаяния, нежности и обреченной надежды — обреченной на верную смерть, — что у любого понимающего сжалось бы сердце. Она прощается с ним. Она прощается с ним, прощается навсегда — как грустно, как жестоко и банально.       Домой, пойдём домой, Аро, домой… где не воют вьюги и холода, где есть лишь твой уютный кабинет и бесконечность книжных шкафов. Ты, наверное, будешь читать, а я порисую. Или же мы будем разговаривать, замрём на скамейке, что стоит в башне Палаццо, рядом друг с другом, как это было неделю назад… Я тогда начала согреваться. Только вот спустя несколько счастливых дней меня продул предательский сквозняк. Прости, но меня не спасла даже сегодняшняя ночь, пусть у нас и получился такой шедевральный дуэт и рассвет на крыше, на которую мы проникли весьма незаконно. Прости, но мне уже тяжело шутить, не шутится как-то, не смеётся. Я исчерпала запасы жажды нового дня. Мне просто тяжело, хотя я очень люблю твои руки и не только их. Ты удивительный. Спасибо тебе за тебя.       Я разрываюсь между миров — живых и мёртвых. Кто меня остановит, Аро? Только я сама, но мне уже просто нечем. Я исчерпала запас своих сил и пишу «нет» на стене.       И обещаю, что больше не буду курить. Мне некогда уже станет, как и некогда стало одному, как ты выразился, ублюдку любить меня.

***

Италия. Вольтерра. Палаццо дей Приори.       По возвращении с поля, где Вольтури одержали оглушительную победу, все начинают расходиться по своим комнатам. Гайана тепло прощается «до следующего утра» со своими друзьями: Алеком, Деметрием, Феликсом, Челси, — так больно, Боже. А в груди только и бьётся надежда на то, что они простят её, когда всё поймут. Должны простить.       — Гайя! — улыбается Джейн, выхватывая знакомую фигуру из толпы остальных, и заключает её в крепкие, полные тепла объятия.       — Моя родная Джи… — шепчет Эйл, вкладывая в это обращение столько тепла, сколько только может прокачать по своим сосудам её необъятное, навеки замершее сердце.       — Ты была просто бесподобна! — восклицает Джи, возводя руки к небу, — так ловко с ними всеми расправилась…       — Тебе понравилась кровь в моем исполнении? — стараясь натянуть на лицо улыбку, риторически спрашивает Гайана, а глаза отчаянно ест невыплаканными, отчаянными слезами. Нет, нельзя! Сейчас ещё нельзя!       — О, родная, это была лучшая кровь из всей той крови, что я видела за свои пять веков, — и смеется, чуть отстраняясь. — Ну, как ты, милая? Как себя чувствуешь?       И опять приходится врать. Врать названной, родной сердцу сестре. Ничего, скоро для Гайи закончится и ложь, и жизнь.       — Я горда собой, правда, — улыбается Эйл, и доверяющая ей Джейн абсолютно верит в этот хорошо подстроенный спектакль, сыгранный на полуразвалившихся протезах уже окончательно отказавшей сердечной мышцы. Рассыпалось. Разбилось. Закончилось. Как и всё, что когда-либо было. Наверное, стоит плакать? Нет, смеяться, только смеяться, господа! — Рада, что нам больше ничто не угрожает.       — Благодаря тебе, — добавляет Джейн, с улыбкой смотря в янтарные глаза своей визави, и смущённо говорит, тут же потупив взгляд. — Ты прости, просто… меня звал Дем. Он ждет меня, я должна идти.       — Да, конечно, конечно, я всё понимаю, — Гайя в последний раз прижимает к себе Джейн, крепко-крепко её обнимая, и отпускает, тут же ощущая, что и от самого сердца отрезают что-то безумно важное. Кажется, трахею, как и всякую защиту в виде ребер ломает так же, как она сломала её Владимиру на поле брани около часа назад.       — Увидимся завтра, Гайя, — говорит Вольтури, улыбнувшись лучшей подруге напоследок.       — Увидимся завтра, Джи, — отвечает Эйл, глотая слёзы, и смотрит вслед хрупкой изящной фигуре, пока та не скрывается за углом коридора северного крыла. Она вынуждена врать, но знает, что Аро врать не будет. Ей нужно найти его, и пусть по щекам будут течь слёзы, когда она скажет ему «прощай», но так нужно… так просто необходимо.       Гайя находит Повелителя в коридоре восточного крыла и, дождавшись, пока он договорит с Каем, произносит, цепляясь пальцами за рукав его одежды, чтобы только не дать ему уйти или же отстраниться. Это их последний разговор:       — Пойдём в палисадник. Ненадолго.       Он взволнованно кивает, хватая её руку, и они мгновенно оказываются среди наполовину голых деревьев, где едва лежит первый снег — тот самый, ещё сегодня ночью выпавший и чудом продержавшийся на ветках, а в небе, кристально чистом в отличии от начала этих суток, падает одна неосторожная, сорвавшаяся так отчаянно и несовершенно… звезда. Когда-то, ещё в далеком детстве, мама рассказывала маленькой Гайе, что когда какая-нибудь звезда уходит за видимую нами границу горизонта, значит, какой-то очень хороший, добрый человек, наконец, обретает покой в том, лучшем мире и становится ангелом.       Прошли безумно долгие годы, но Гайя, уже и не являющаяся маленькой, помнит легенду своей любимой матери до сих пор. И в глубине души она знает — когда Аро будет стоять на той самой башне своего величественного Палаццо дей Приори, он увидит в сапфировой бездне ночного декабрьского неба падающую звезду, сорвавшуюся со своего места на этом бесконечном горизонте точно так же, как и Гайя со своей нерушимой вечности, длинною в три тысячи пятьсот пятнадцать лет. Взглянув в его обеспокоенные глаза, она тяжело сглатывает и, уже во второй раз за сегодня понимая, что у неё не готова речь, начинает дрогнувшим от волнения голосом:       — Аро, я прошу тебя не перебивать, — она делает мучительную паузу, не находя в себе сил собраться и сказать до конца, — прости меня за то, что я скажу сейчас. Возможно, ты пошлёшь меня к чертям, возненавидишь, но… мне бы очень хотелось, чтобы твои воспоминания, связанные со мной, были светлыми. Постарайся меня потерпеть. Я благодарна тебе за всё, что ты сделал для меня, благодарна за эти три месяца, за каждое утро, день, вечер, ночь, которые мы провели в твоём кабинете, на башне, в палисаднике, на улицах города — Господи, если бы ты только знал, сколько раз за это время ты сделал меня счастливой, — она смеётся, зажимая нос рукой, но, собравшись, продолжает. — Это были по-настоящему счастливые дни. Не забывай, что мы с тобой обычные люди, Аро, и нам всем нужно тепло… — Гайя неуверенно касается его горячих пальцев и горько усмехается, тут же разорвав образовавшийся физический контакт, — тебе оно тоже необходимо, а потому… прошу, разведись с Сульпицией, найди ту, кто будет истинно любить тебя, именно тебя, Аро, а не твой титул, деньги и тело… — Эйл на мгновение отводит глаза, но потом, словно опомнившись, вновь смотрит на него, боясь потерять эти ценные мгновения, словно песок сквозь пальцы, — не выношу того, что ты живешь с нелюбимой женщиной, — Аро хочет что-то сказать, но Гайана сердито мотает головой, призывая его дать ей продолжить. Она прекрасно знает, что если сейчас прервётся, то уже не договорит до конца. Такая мучительная речь — билет в один конец, билет на поезд без станций. — Так будет лучше для всех нас. Я сделала своё дело, вернула тебе сестру, и ты больше не мучаешься от того, чего не совершал. Теперь все будут счастливы, — женщина делает паузу и, улыбнувшись, пытается его уверить, — счастливы, понимаешь? Знай, я всегда рядом с тобой, даже если не близко, — эти слова она договаривает уже вполголоса, и горькие слезы побеждают её мужественно слепленное спокойствие. — Я рада, что ты оказался тогда в Galleria d'arte moderna и зашёл в мой зал… кто знает, что было бы, если бы не твой визит, — рвано выдохнув, Гайя заставляет себя улыбнуться и договорить. — Спасибо тебе за сегодняшнюю ночь, ты не дал мне погибнуть, выкурить последнюю сигарету, в конец себя угробить. Я очень… очень благодарна тебе за это, — Гайана спешно снимает с безымянного пальца своей правой руки золотое кольцо с овальным гранатом, обрамленным фианитами, которое носит не снимая и вкладывает в его раскрытую, тёплую ладонь, сжимая её в своих, — это мой талисман. Он мне уже не пригодится, но защитит тебя. Будь счастлив, прошу. А теперь… прощай.       Едкие слёзы предательски льются из карамельно-янтарных омутов, раздражая кожу осунувшихся щёк. Не выдерживая, вопреки своим словам, Гайана подается вперед, крепко обнимая его, застывшего, и Аро, словно очнувшись ото сна, сжимает её в ответ, до хруста, до потери дыхания обхватывая ее спину своими сильными, стальными руками. В этом последнем объятии, она, кажется, отдаёт и последние крупицы своих ещё почему-то выживших во всем этом кошмаре нервных окончаний.       — Не уходи, — шепчет Вольтури, не отпуская её от себя, — я знаю, что тебе больно, я знаю, знаю… — его руки крепким кольцом опутывают её тело, не позволяя отстраниться ни на миллиметр, и он продолжает. — Не уходи… я тебя просто не отпущу, вот и всё.       Гайана сдавленно смеётся, вперемешку со слезами, вдыхая ставший родным бензол до боли в собственных лёгких. Она ещё долго будет вспоминать этот вечер, и эти руки, властно обнимающие её спину. Аро надёжный. Аро тёплый. Он может её защитить — но отчего? От её же переломанной психики, от растоптанной в хлам души? От этого даже она сама спасти себя не в силах.       — Отпусти, — мягко произносит Гайана, — а то нас будет метать по каналам трансгрессии до конца ночи.       — Может, я этого и хочу, — парирует он, чувствуя дрожь, бегущую по её телу, — я тебя так не оставлю.       — Оставишь, — упрямится Гайя, — если я попрошу.       — А с чего ты взяла, что я буду выполнять твои глупые просьбы, — сердито говорит Аро, на самом деле зная, что она права. Он не станет удерживать Гайю против её воли… но и потерять её, едва обретя, потерять… нет, он не может, он просто не может! Она же не вернётся больше, если уйдёт. Не вернётся. Не вернётся! Мужчина ведь не понимает до конца, что она уйдёт не просто из их Палаццо, но и из собственной жизни.       — Просто они мои, — на грани слышимости отвечает Гайана, находя в себе силы расцепить кольцо собственных рук, обхвативших его спину отчаянно, крепко, в последний… в последний раз. — Отпусти, Аро… отпусти меня.       Заторможенно, нехотя, с тяжёлым, мучительным вздохом, он отстраняется от неё, пронзительно смотря ей прямо в глаза, и с болью находит в них, кроме собственного отражения, холодную, твёрдую решимость. Она уйдёт. Она уйдёт и не вернётся… и после неё останется только ком счастливых воспоминаний и пятнадцать картин, принадлежащих её кисти. А ещё… а ещё пустота.       — Спасибо, — улавливает мужчина её тихий, дрогнувший голос, а после него — едва слышный, почти болезненный хлопок трансгрессии. Ушла. Исчезла. Он сам её отпустил, зная, что не отпустит. В последнее время он только и делает, что совершает ошибки. Так глупо и по-человечески.       Нож вонзается своим тупым, ржавым лезвием куда-то под рёбра, словно кто-то хочет добраться до сердца, разорванного пополам, а за горизонт… за горизонт медленно падает сорвавшаяся с неба звезда.       Несовершенная. КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТИ