Обычные люди

Свобода есть Свобода есть Свобода есть Свобода есть Свобода есть Свобода есть Свобода есть свобода. Всеволод Николаевич Некрасов

      — Уезжаешь, — задумчиво осматривая комнату, подчистую убранную и такую непривычно пустую, Афинодора протягивает Гайане очередной пакет с одеждой, который последняя с особым усердием пытается запихнуть в чемодан, — может, поговоришь с ним всё-таки, объяснитесь…       — Тут не о чем говорить и незачем объясняться, — захлопывая пластмассовую крышку, Эйл тщетно борется с жёстким металлическим замком, — мне нужно развеяться, написать что-нибудь новое, запутаться в проспектах, подземке, вокзалах, — поднимая чемодан с пола, она обхватывает его холодную ручку и катит к зеркалу за собой. — Здесь слишком много тишины, — поправляя причёску, заканчивает Гайана, беря в руки большую сумку с красками, палитрами и тубусами, — тишина вынуждает заниматься рефлексией. У меня нет на это сил.       — Ты опять сбегаешь, — с укором смотря на неё, утверждает Афина, — тебе стыдно. Стыдно за то, что ты чувствовала, пока его руки блуждали по твоему телу. Тебе же понравилось, не отрицай.       — Чувствую себя блядью, — вместо ответа произносит Эйл, оседая на мягкую кровать, и достаёт из пачки шершавую сигарету, — это всё неправильно. Ещё полгода назад…       — Ты любила не того человека, — перебивает её подруга, — тебя использовали и выбросили как ненужную вещь. Думаешь, Эд думал тогда о стыде, о тебе, о вашей помолвке? Да плевать он хотел на всё это, плевать! А ты… а ты себе жить запрещаешь, только вдумайся, что творишь.       — Это неправильно, — вновь повторяет Гайя, делая несколько затяжек, и отрицательно мотает головой, — так нельзя. Между нами ничего и быть не может: я брошена, он женат, и это не изменить. Мне нужно время, — переводя взгляд на подругу, она, сузив глаза, натянуто улыбается, — я вернусь, только не знаю, когда.       — Обещай мне, что не наделаешь глупостей.       — Майк будет рядом, не позволит, — отвечает Гайана и крепко обнимает Афинодору, вставая с постели. — Телефон включён, так что звони. Не скучай без меня.       — Даже не надейся, — отвечает она, нехотя отстраняясь, и пытается шутить, хотя выходит довольно жалко, — мне будет тебя не хватать.       — Мне тебя тоже, — вполголоса добавляет Гайана и, хватая все свои сумки, покидает маленькую комнатушку, насквозь пропахшую слезами, сандалом и табаком.       Дом на углу бульвара Итальен и улицы де Мариво встречает её приветливым шелестом высаженных, шуршащих без устали лип и терпким, едва уловимым ароматом солнца. Эйл проходит в тенистую, узкую, неприметную де Маривó и отпирает ключом дверь, рядом с которой висит табличка с номером тринадцать, а чуть выше — памятная гранитная доска, на которой золотыми буквами выгравлено имя одной из ведущих контральто Европы в семидесятые-восьмидесятые годы девятнадцатого столетия. Когда-то в этом украшенном позолоченными лепнинами здании находилось известное во всей Франции Café Anglais, собирающее в своих салонах высшие слои богемной столицы, здесь же во времена свои лучшие, за исключением нынешних, жила и Гайана, снимая две комнаты на третьем этаже, в которых, сидя у открытого окна, на балконе, бросая задумчивые взгляды на бегущие экипажи и суетливых, груженных сумками горожан, писала холст за холстом, в то время как за стеной слышалось фортепиано и отрывки блистательных арий для контральто и меццо-сопрано — её соседка, та самая черноволосая семнадцатилетняя венка, в честь которой на этом доме и висит доска из гранита, служила в Гранд-Оперá, ныне именуемой Гарнье, и работала сутки напролёт, иногда забывая про сон, еду и собственные болезни. Гайана восхищалась ей, имеющей Судьбу страшную, и запомнила эту сильную женщину навсегда — она слишком напоминала художнице её саму; благо, в жизни ей встретился по-настоящему любящий мужчина, помогший забыть кошмары прошлого и жить настоящим; но только Эйл знала, каким трудом им обоим всё это далось. Глядя на них, Гайя невольно соотносила их счастье со своим и заставляла себя думать, что когда-нибудь, как и эта семнадцатилетняя венка, она встретит своего человека, который заставит её забыть.       Выныривая из своих размышлений, Эйл толкает калитку, заходя в богато украшенную парадную, пропахшую крепким кофе, таящейся во рту карамелью и шлейфом городской пыли, смешанной со сладковатым липовым листом. Конечно, здесь всё совсем не так, как раньше. Дом, где находилось café Anglais, снесли в двадцатом веке, а вместо него соорудили новый, более вычурный, чем прошлый, образец утончённого, объятого золочёными лепнинами модерна. Не желая менять полюбившееся, полное трепетных воспоминаний место, Гайана купила во вновь выстроенном доме точно такую же квартиру на третьем этаже, на углу с rue de Marivaux, с окнами, вид которых открывается на живописную перспективу пышущей жизнью улицы; и пусть за соседней стеной больше не раздается бархатного, выстраданного кропотливым трудом и талантом контральто, пусть богемный шум не будоражит шестой и седьмой этажи, память об этом оказывается сильнее. Дом оперной певицы был бы предан забвению, если бы однажды Гайана не встретила в пятидесятых годах прошлого столетия одну мадемуазель — писательницу Нину, душу Судьбы трагической, прибывшую в Париж с целью спасти и спастись. Ещё тогда, в девятнадцатом, когда мадемуазель фон Мауэр — таковой была девичья фамилия оперной дивы — покидала свою маленькую квартиру, она собиралась сжечь свои многочисленные дневники, накопленные с самого детства; лишь встреча с Гайаной, увидевшей в женских руках толстые тетради, помогла ценным строкам продолжить своё бренное существование и сохраниться до наших дней. Эйл отговорила девушку уничтожать труды и попросила разрешения прочесть, на что та, пожав плечами, с лёгкостью вручила доброй знакомой перевязанные бечевой тетради… в конце концов, ей и так было нечего терять и утаивать. После встречи с Ниной, благо, Гайе было нетрудно догадаться о намерениях писательницы, эти труды перешли в руки ей и вследствие, в этих самых отстрадававших своё руках, родились отдельным романом, расставившим все точки над «i» в запутанной истории одного из величайших оперных театров планеты; а на фасаде дома под номером тринадцать появилась гранитная доска с именем женщины, без самоотверженности которой наш мир никогда бы и не узнал сокрытой временем правды.       Улыбнувшись своим мыслям, Гайана взлетает по истёртым ступеням на третий этаж, с каким-то первобытным раздражением выбрасывая жалкий окурок в рядом стоящую урну. Фон Мауэр никогда не курила — ей было нельзя, её ждала сцена… хотя желание сорваться и набить табаком трубку нередко посещало её. Отперев дубовую дверь, Эйл заходит в прихожую и ставит на поверхность наборного мрамора тяжёлый, пластиковый чемодан, каким-то чудом сохранившийся после пусть и недолгой транспортировки гардероба, купленного неделю назад вместе с Джейн. Пройдя в гостиную через стеклянные двери прихожей, Гайана спешно распахивает большие окна, пропуская ароматный парижский воздух в свою небольшую квартирку-студию. Поборовшись с раздувающимися от ветра занавесками, она возвращается к чемодану и привычными, уже отработанными движениями начинает раскладывать вещи, вооружившись ведром и влажной тряпкой. Закончив со всеми домашними хлопотами, она тащит поближе к нефункциональному балкону кожаное кресло и, сев в него, уже практически неосознанно достаёт из кармана широких голубых джинсов измятую блестящую ультрамариновую пачку. Чернослив бьёт в лёгкие вперемешку с запахом жжёной бумаги, а мысли расплываются в голове, словно сливочное масло по сковородке. Она не смогла бы объяснить разумно и внятно, почему так спешно и трусливо покинула Вольтерру и всю свою преспокойную жизнь, избрав одиночество счастью. Наверное, так привычнее… убегать и жить в маленькой парижской квартире, околачиваясь с мольбертом по крышам. Наверное, стоит всё-таки организовать выставку портретов в Лувре, здесь, а не в Лондоне, и вовсе не потому, что ей лень переть все картины к туманным проспектам Соединённого Королевства. Франция поймёт её боль в разы лучше — этот факт проверен уже не одной сотней лет. А менять порядок привычных вещей сейчас нет никакого смысла… достаточно того, что она и так перестала походить на себя.       Словно в подтверждение этим мыслям портрет Каллена, единственный, не стоящий холстом к стене, вкрадчиво смотрит на её в профиль, и этот пронзительный, написанный её же кистью взгляд она без труда замечает. Передёрнув плечами, Гайана разворачивает его как и остальные, не желая выносить натиска любимых янтарных глаз даже с жалкого полотна. Любимых ли? Наверное, до сих пор причиняющих боль. Есть пара вещей, которые она знает точно: Эдвард — причина сигарет между её зубами, Аро — причина побега. И тут невозможно выбрать меньшее из двух зол, одинаково невзаимных. Танго с Вольтури встряхивает её трусливо выстроенных мир и швыряет тот в поднебесье, и Гайя до сих пор не может его отыскать; наверняка, её маленькая прокуренная галактика затерялась где-нибудь в созвездии Лебедя, вернувшись к своим истинным праотцам. Стыд за собственное поведение оказывается сильнее эгоизма: испорченность, использованность, недосказанность, боль, страсть, табак — Господи, такую взрывную смесь даже вообразить страшно, что уж говорить о сосуществовании с ней. В ней тогда всё сломалось… там, на верандо-балконе недоделанном, куда она так опрометчиво спешила, наискось, через зал. Их ломанный разговор. Конечно, Эйл понимает, что это был чистой воды блеф — эдакий рассудительный мужчина ей рассказывает, как жить нужно, а она, неразумная, распутная женщина, послушает и покивает. За этой бравадой — обидной, кстати, если не понимать истины, — он скрывал собственную остервенелую тягу поменяться с ней местами и оказаться таким же развратным идиотом, плюющим на последствия — да и кто о них задумывается вообще. Он был таковым на грязном мраморе бального зала, был, когда его руки до хруста и сизых синяков окутывали её тело, был, когда её лопатки были прижаты к мужской груди, и она слышала, как рвано, несинхронно и тяжело его лёгкие бились в конвульсиях непозволительно глубоко-сандалового дыхания. Да, тогда всё им стало глубоким: движения, неотрепетированные и раскованные, он в ней, она под ним, ирреальные чувства (слово мягкое и не то) на грани пошлости и раскалённых углей, первые четыре шага и финальное… что-то — она не знает, как это назвать, — после которого глаза с портрета почему-то перестали казаться нужными. Необходимыми. И янтарь вдруг стал ненавистен, и руки, по которым течёшь и по которым плачешь, уже не те. Тогда Гайана была готова ненавидеть Вольтури за то, что он заставил её ощущать. Либо она последняя шлюха, либо всё её прошлое форковско-калленское было пластмассовым и ненастоящим, как и шестнадцать лет безмозглой, тупой любви. Да, Аро быстро пришёл в себя — пришёл буквально и картинно отчитал, что в его глотку хотелось поначалу вцепиться, только вот… она слышала, как рвались его нервы. Это такой пронзительный, всепроникающий ультразвук, очень похожий на тот, в голове стучащий, когда подскакивает давление. Его губы тогда, на верандо-балконе — запишите, господа, в словарь, — были в сантиметрах семи от её, и Эйл заставляла себя считать это грёбанное расстояние раз за разом, чтобы только не поддаваться мысли опробовать его на вкус. Тогда стало больно от этой чёртовой невозможности. От неправильности, необратимости и понимания, что рядом с ним не хочется курить. Сейчас же, когда его нет, а перед глазами родные липы на Итальен, шуршащий говор французских кокеток, а по de Marivaux острый слух улавливает трескотню пластмассовых пюпитров для партитур и футляров от скрипок и альтов — сегодня в небезызвестной Оперá Комик дают Гамлета Амбруаза Тома, — Гайана держит в зубах сигарету. Наверняка за это должно быть стыдно, но ей почему-то смешно. До выплюнутых лёгких и скомканных простыней — такое вот безудержное веселье.       Нащупав в кармане многострадальный телефон, Эйл практически безучастно скользит по списку контактов, отыскивая и без того выученный наизусть номер, чтобы только дать себе ещё пару мгновений собраться с мыслями и стереть из голоса непозволительную хрипоту. Она могла бы поклясться даже молча, что тон её дрогнет, когда длинные гудки сменит родной обволакивающий баритон. Припереться в другую страну, чтобы, сидя на парижском балконе, звонить в Италию — вот она, её упрямая сущность, во всей своей невесёлой, тошнотворной красе. Горько усмехнувшись собственным мыслям, Гайана бросает телефон на соседнее кресло, поджимая колени к груди. Нет, хватит, к чёрту всё это. В конце концов, один день без их разговоров она проживёт.       В том, проживёт ли он, Эйл и не думает сомневаться.

***

Два месяца спустя. Сентябрь 2016.       Просторная квартира в токийской многоэтажке, где окна от пола до потолка, а мебели меньше, чем может быть в самой обычной, аутентичной французской забегаловке, душит её. Сидя на бело-сером ковре, напоминающем одну большую тряпку, а не элемент декора, Ренесми бесцельно смотрит на своё отражение в тягучем стекле, ловя себя на мысли, что ещё немного, и ей станет казаться, что она обитает в комнате с мягкими стенами. Она не знает, зачем Джейк упросил дизайнера выложить пол их кухни и ванной белым кафелем, подозрительно напоминающим ей всякие ужастики про заброшенные психбольницы, так же как и не знает, почему до сих пор здесь. Желание сбежать не покидает уже который месяц. Встав со своего места, девушка подходит к небольшому столику и, наливая из кофейника, внешне похожего на её недовольного начальника, непривычно густой кофе, берёт в руки кружку и безучастно подносит ту к губам. Она ненавидит кофе. Ещё в Форксе, на одном её дне рождения неосторожное движение скатерти стоило ей платья и пары особо приятных мгновений — горячая как кипяток жидкость разлилась ей прямо на колени, заставив позорно взвыть. А ещё кофе патологически любит Джейк. Раньше тяги к этой странной чёрной бурде Ренесми у него не отмечала, пока он не стал закупать молотый пачками и не приобрёл в местном супермаркете турки три. Их буфет на кухне, такой же белой и такой же некрасивой, забит этим кофе под завязку, и только в углу второй полки с низу стоит пачка с зелёным чаем, её любимым. Счастье, что в Японии с его приобретением не возникает никаких проблем. Сегодня рабочий день закончился раньше обычного, а потому девушка отправляется домой, пока её любимое кафе ещё пестрело своей яркой вывеской на весь шумный пыльный проспект. Взяв рожок с фисташковым мороженым и измазавшись в нём словно маленькое неразумное дитя, она оказывается в своей большой, пустой квартире радуясь, радуясь практически осознанно отсутствию в ней супруга. Хотя бы впервые за этот год она может в одиночестве посидеть на полу и, вглядываясь в разноцветные блики на грязном оконном стекле, думать о том, как ей надоела эта чёртова постоянность. Именно поэтому завтрашним утром на её столе найдут заявление об увольнении, которое она оставила ещё вечером.       Написать резюме и отправить его в одну крупную компанию, где люди только и делают, что продают и покупают какие-то никому не нужные акции, неровной чертой скачущие по графикам на панелях, её также уговорил муж. Она ничего во всём этом не понимала. Единственным плюсом в работе секретарши — а иначе, собачонке при похотливом начальнике, — является зарплата. Пару раз её работодатель, конечно, распускал руки, норовя забраться ей под юбку, но её сущность была в разы сильнее его, как и любого другого смертного на планете. Ей не составило труда надавать неразумному тумаков, а на следующий день сплести легенду о чёрном поясе по единоборствам. Тогда сан-Чамын отстал. Таскать подносы с кофе и чаем — совсем не её мечта, а сшивать документы, склеивать папки, разносить неясные коробки в хранилище, где куча такой же бумаги, которую она бы с радостью подожгла, с каждым днём становится всё труднее. В её рабочем компьютере всегда было открыто две вкладки; быстро покончив с работой, благо, её сверхъестественные способности становятся ей в этом первым помощником, Ренесми садится за изучение исторических переплётов. Тяга к этой неточной науке появляется у очаровательной девочки ещё в самом детстве, прошедшем без школы из-за её вечного метаморфоза и в отсутствии необходимых друзей, за исключением Джейка. Потёртые фолианты, в бесчисленном множестве усеявшие библиотеку дедушки, привлекают её поначалу позолоченными корешками без подписей, а после, когда Несс обучается чтению, и строками, испещряющими страницы. К сожалению, её интерес супруг разделить не смог, как и её дальнейшие планы. Родители, наверняка уверенные в счастье дочери, спешно выдают её замуж за запечатлённого волка, даже не думая, что его чувство может быть невзаимным, а потом, когда она, уставшая от опеки, после медового месяца заявляет о своём желании уехать в Японию — иначе, сбежать любой ценой, — получает множество словесных оплеух от некогда любимой матери. Ей было мерзко тогда: стоять и смотреть, как родной человек вдруг начинает смешивать тебя с грязью. В душе поднялась такая страшная волна негодования, что самой Несси пришлось стыдливо, совестливо ужаснуться — неужели она может испытывать столько неконтролируемой ненависти к человеку, ради её рождения отказавшемуся от собственной жизни? Тогда что-то щёлкнуло в ней. Возможно, всему виной вырвавшийся из-под контроля дар, доставшийся ей отца в купе с материнским, давший ей практически неограниченную силу, но вспышка, пролетевшая перед её глазами, объяснила несчастной каждую мелочь, скрытую от остальных. Она увидела мать в объятиях другого мужчины, раздетую, горячую и бесстыдную, и волосы её, разметавшиеся по простыням постели в каком-то уездном мотеле, где перекрытия не позволяют насладиться друг другом сполна, разили похотью. Мгновение — и всё прекратилось. Отскочив от Свон как ошпаренная, Ренесми пошла в наступление и, сдерживая в глубине души хлещущую через край ярость, рассорилась с матерью окончательно, прикусив язык на тему её чудовищной измены, открывшейся так не вовремя совершенно не тем глазам. Ей стало жалко отца. Когда его любовь, чистая, светлая, самоотверженная, была втоптана в грязь, тогда и она потеряла всякую веру в это чувство, за которым с таким остервенением гонятся смертные в опасении не успеть. Катализатором всего этого как нельзя кстати стал и тот факт, что она, не любя, будучи вынужденной из сочувствия и какого-то пресловутого долга, связала свою никчёмную вечность с Джейком, которого всегда воспринимала как исключительно друга, удобного, верного и постоянного. Приехав в Токио, она надеялась отвлечься от этих проблем: картинок, увиденных в сознании матери явно по воле Дьявола, и собственной нелюбви. По причине последнего отвращение к самой себе не покидает её вот уже четвёртый год брака. Она понимает, что использует привязанность Джейка, в то же время чувствуя используемой себя, и мечется в комнате с мягкими стенами — с окнами от пола до потолка, — в их квартире с бело-серым, безвкусным интерьером, словно в клетке, где за ней ежемгновенно наблюдает сотня глаз из остальных небоскрёбов и башен этого делового квартала. Она хочет в Киото, где её историческая жажда будет утолена, к буддистским домам с пагодами, к сакуре, устало опадающей на дощатую мостовую, туда, где тишина обнимает рассвет, розовеющий на щеках уснувшего неба; а потому едва терпит преисполненный шумом Токио. Хотя дело, конечно, вовсе не в шуме… не в Джейке и не в работе, из-за которой в любимое кафе можно сходить только по выходным и то украдкой. Всё дело в несвободе. Ренесми знает, что творящееся в её жизни, — вовсе не то, чего она хотела бы и ждала. Джейк, так и не удосужившийся окончить школу, продолжает работать в автозапчастях, занимаясь ремонтом японских машин и мопедов. Конечно, это приносит копейки, а потому в начале своей несчастной «супружеской жизни» им приходится едва сводить концы с концами, живя в подсобном помещении шиномонтажа, — Джейк наотрез отказывался от помощи Карлайла, — и спасает их в этом отвратном положении только хорошо оплачиваемая работа Ренесми, позволившая взять кредит. Обеспечивать семью, будучи десяти лет от роду, для неё, загнанной в тиски обязательствами, — груз непомерный, и было бы глупо предполагать, что она, упрямое создание, всё это послушно сглотнёт. Её тело — её же клетка. Она чувствовала себя на все двадцать пять, в которые уже заканчиваешь бесполезные моционы по ночным клубам и начинаешь браться за ум; только мисс Каллен, имея вечность в кармане, никогда не располагала временем. Взрослеть приходится в одночасье: обрывочное, карикатурное детство, запечатление, принесшее вместе с собой массу непредвиденных проблем, спешная свадьба, словно семья только и норовила сбагрить её волкам, неуклюжий, удобный, нелюбимый, не желающий ничего менять Джейк и его шлюхи в соседней бордели — наверное, он чувствовал своим волчьим чутьём, что она не испытывала к нему влечения или же просто, как верный пёс, ждал её совершеннолетия, удовлетворяя сиюминутные потребности с продажными девками из притонов. Несс только рада, что он не морил себя воздержанием и ни к чему ее не принуждал, словно их брак и вовсе не подразумевал секса. Их отношения ограничиваются короткими поцелуями, объятиями и редкими душевными вечерами за бутылкой выдержанного коньяка, хотя всего этого с каждым месяцем и неделей становилось всё меньше и меньше.       Сегодня Джейкоб не приходит домой. Несс пару раз звонит ему, пишет несколько нервных SMS, на самом деле ничуть не волнуясь, ведь оборотень — существо далеко не беззащитное, с ним уж точно не могло ничего случиться, — и откладывает телефон в дальний угол комнаты, замирая у того же окна с чашкой в руках, и чувствует, как глаза сами собой слипаются от усталости. Благодаря запечатлению её ментальная связь с Джейком очень сильна, а потому Ренесми, иногда переживающая вспышки доставшийся от отца телепатии, без особого труда залезает в голову мужа — чаще всего неосознанно. Вот и сейчас. Она даже не хочет уточнять, потому что знает — он сейчас с Кейко. Развлекается там, наверное, дышит спёртым дурманом алкоголя и опиума. Думать об этом мерзко, как и мерзко знать, что ты являешься лишь «приложением к», красивой обёрткой, куклой, которую можно любить только на расстоянии и только платонически. Ощущение собственной беспомощности и загнанности не покидает её уже четвёртый год, а теперь, в сложившейся ситуации, и вовсе вызывает раздражение. Джейку удобно. Он запечатлён, он исполняет свою обязанность — защищает, вроде бы, — и, наверное, именно поэтому позволяет ей пропадать на работе до десяти часов, проводя оставшееся время в компании сладкоголосых блядей. Ренесми знает, что это не любовь. С равным успехом он мог запечатлеться на любой другой девушке и, нося её «святой» образ где-то в сердце, развлекаться по своему усмотрению, даже не пытаясь от неё это скрыть. Всё бы ничего, и Несс совершенно плевать на то, кто приносит ему удовольствие, но… брак. Этот брак опутал её по рукам и ногам, смешал будущее с настоящим и лишил каких-либо перспектив. Если Джейку было легче являться ей другом, если ему было проще получать копейки и развлекаться со шлюхами, то по какой причине, чёрт побери, она стала его женой и обеспечивает его на свою зарплату — на работе, которую она ненавидит, в месте, которое она не любит, живя с человеком, к которому испытывает только жалость. Отправлять домой, в Форкс, счастливые фотографии с подписью о собственном уже не хватает сил. Ей хочется сбежать, но ведь возвращаться-то некуда. Наверное, именно поэтому она тянется к оставленному на полу телефону и судорожно ищет на просторах Интернета авиабилеты до Рима. Этому безумному плану, родившемуся в её голове, уже месяц; ведь она знает, что есть только одно-единственное место, где ей могут помочь. За плату, конечно. И, наверное, будучи в бессильном, беспомощном состоянии, она по-настоящему готова платить.       Ренесми просыпается от того, что чьи-то пальцы забираются ей под юбку. Нервно дёрнувшись, она распахивает глаза и рефлекторно забивается в угол, смотря на нарушителя своего спокойствия и личного пространства, зло сузив глаза. Джейкоб пьян. Это становится понятно за мгновение до того, как его тяжёлое горячее тело наваливается на её, а стальные пальцы безжалостно расправляются с хлопковой блузкой. Несс сдавленно вскрикивает, начиная беспомощно барахтаться, но эти попытки, как и следовало ожидать, не могут увенчаться успехом. Он сильнее её в несколько раз — во всяком случае, она так всегда считала. Лихорадочно оглядывая комнату в поисках спасения, она морщится от яркого запаха алкоголя, слишком резко ударившего в нос. Намерения супруга слишком ясны и понятны, чтобы надеяться на то, что он отпустит её, не закончив начатого. Страх медленно сковывает юное тело, практически обездвиживая, практически не оставляя шанса спастись — да и какое здесь быть может спасение — пока лицо оборотня не оказывается на уровне её глаз буквально в нескольких сантиметрах. Мужское колено настойчиво раздвигает плотно сомкнутые стройные ноги, а проворная рука спешно накрывает внутреннюю сторону бедра, подбираясь к хлопковой кромке нижнего белья. Хочется орать. Просто орать и разбить этим ором окна, чтобы они, разлетевшиеся на тысячи мелких осколков, впились в мужское тело на несколько сантиметров и заставили его прекратить.       — Джейк, нет, — молит она, пытаясь обхватить его лицо руками и воззвать к уснувшему под аккомпанемент алкоголя разуму. — Пожалуйста, Джейк!       Он не собирается её слышать. Его довольное рычание — лишь подтверждение того, что сейчас им руководит зверь, грязный и похотливый. Глаза не вовремя сводит от слёз, и Несс скулит, в очередной раз пытаясь сбросить тело супруга с себя, но её наполовину вампирской сущности недостаточно, чтобы победить его, чистокровного оборотня, в неравной схватке, тем более, учитывая её лежачее, заведомо проигрышное положение. Догадка приходит внезапно. Всегда считая свой дар до безобразия бесполезным — и правда, в бою от него никакого проку, — она и не думала, что сейчас, в такой критический момент, тот может стать её единственный спасением. Поборов отвращение, Несс накрывает ладонью щеку мужчины, сбивая его с толку своими воспоминаниями, замелькавшими в его голове подобно калейдоскопу: пляж Ла Пуш, их свадьба, её детство, первые шаги, их прогулки по дождливому Форксу — нестройные, не хронологические, они ослепляют Джейкоба, делая его на эти мгновения безоружным, что даёт смелой девушке значительную фору — обхватив пальцами свободной руки злосчастную вазу, которая всегда бесила её, она бьёт ею по мужскому затылку со всего размаха — это оглушит оборотня на минут десять, а этого более достаточно, чтобы отсюда смыться. Благо, её вещи ещё вчера были собраны в жёсткий компактный чемодан, а до аэропорта Ханэда ехать минут пятнадцать. Сбросив с себя обездвиженное, обмякшее тело с жалостливым отвращением, Несс спешно поправляет на себе сбившуюся юбку и блузку, кутаясь в длиннополый кардиган, забегает в спальню, чтобы забрать чемодан и сумку с документами, после чего, оставив на полке в прихожей ключ от квартиры и сломанную сим-карту — ещё один знак того, что она не вернётся — она покидает опостылевшую квартиру, резко, отрывисто, боязно захлопывая её злосчастную дверь. Вызывая лифт, она мнётся на лестничной площадке, судорожно вставляя новую сим-карту в телефон и, сунув тот в карман юбки, забегает в кабину. Пара мгновений, и уши закладывает от перепада давления — передвижение по лифтовым шахтам токийских небоскрёбов вряд ли можно отнести к приятным вещам. Через четверть минуты беглянка, наконец, оказывается в парадном холле, таком же безжизненном и техногенном, как её жизнь здесь, и спешит к стеклянным дверям, успевая заскочить в ускользающую из поля зрения створу. Её счастье, что перед парадными всегда находится бесчисленное множество городских такси и можно без труда поймать одно из буквально секунд за десять. Останавливая ярко-жёлтую машину коротким взмахом руки, Ренесми располагается на заднем сидении, с трудом затаскивая в салон чемодан, и то лишь благодаря его небольшим размерам, и, убирая с лица мешающие, рыжие, торчащие во все стороны кудри, бросает шофёру на беглом японском спасительное:       — Аэропорт Ханэда.

***

      Заброшенная ферма неподалёку от Пизы становится идеальным местом для прикрытия четырёх десятков кровожадной нежити, подвластной гипнозу. У Сульпиции много людей, чёткая координированность действий которых позволяет вечно голодным псам оставаться на привязи. Она изредка навещает это место, зная, что частые отлучки могут вызвать в Палаццо волну подозрений, недопустимую сейчас, — к счастью, отсутствие Гайаны позволяет ей вздохнуть полной грудью и больше не ощущать себя подопытной крысой, препарируемой на предметном стекле. Теперь Сульпиция даже благодарна супругу за то, что он учудил во время свадьбы Ренаты и Феликса, — этот танец вышиб Эйл из колеи, вынудил уехать, скрыться в паутине парижских бульваров и крыш, сбежать от жгучей тосканской черепицы и перестать, наконец, мелькать в мрачных коридорах Палаццо своей черно-фиолетовой шевелюрой, голыми ногами и красными тубусами с палитрой. Ни одна строка, ни один крик, слышимый или не слышимый, не смогут выразить в полной мере ту ненависть, что Королева испытывает к этим красным тубусам и голым костлявым ногам; а её присутствие в затхлом, прогнившем насквозь сарае, полном обращённых псов и гиен, только подтверждает эту самую страшную ненависть. Ничего. Какого качества ей никогда не приходилось занимать, так это терпения, а существование ради возмездия стало её неотъемлемым «я» ещё в далёком шестнадцатом столетии. Ничего. «Это всё ради нас.» Всё в порядке. Наверное, эту мантру она повторяет про себя, где-то над подкорке, каждый раз, когда, коля под кожей, восходит Солнце и выплывает Луна, жалея лишь обо одном: эти закаты, сумерки, рассветы, отвратительные рассветы, которые из этого мира она бы с радостью выжгла к чёртовой матери, не спалят её дотла, как в глупых книжках у смертных. Так не бывает, так не получится. Иногда эти людишки даже не понимают, что придуманная ими жуть является для этой самой жути настоящим спасением; иногда… лучше прятаться от света и гореть на свету, чем, смотря ему в глаза, равнодушно и прямо, знать, что тебя это всё уже никогда, ни за что не тронет — не тронет и не убьёт.       — Пора идти, — шепчет себе под нос Сульпиция, но и сиюминутного шевеления губ достаточно, чтобы рядом стоящий услышал её слова. — Довези меня до Вольтерры.       — Как скажите, Госпожа, — сделав учтивый кивок, мужчина открывает перед ней дверцу автомобиля, спеша скорее занять место рядом и скрыться от назойливых глаз остальных подчинённых. — Вас всё устраивает? — разворачиваясь лицом, сталкиваясь с ней взглядом, он обхватывает жёсткими пальцами женскую ладонь, медленно поднося её к холодным губам, — может, создать ещё?       — Не стоит, — на грани слышимости произносит она, — даже одного хватит, чтобы уничтожить Палаццо, — в следующий же момент Сульпиция ощущает мужские губы на своих и подаётся чуть вперёд, заторможенно, нехотя отвечая на внезапную ласку. Бертольдо — страстный любовник да умный малый, только и всего, — сейчас Королева в своих действиях ничем не отличается от Виктории, когда-то так же ведшей опасную и противозаконную охоту на Свон, когда-то так же спавшей с нелюбимым мужчиной для достижения мучительной цели, когда-то так же смотревшей на рассветы с желанием погасить солнце. Теперь Сульпиция понимает её. История рыжеволосой фурии, вынудившей свиту во главе с Джейн нарушить свой покой — и пусть последняя всем сердцем разделяла взгляды нарушительницы, пусть не помешала изначально группке её новообращённых, бесчинствующих в трущобах Сиэтла, пусть на самом деле, после унизительных минут в тронном зале, была не против смерти выскочки-Свон, покачнувшей в глазах Аро её неизмеримый, пятисотлетний авторитет, — была ей известна. Тогда Королева не предала ей значения, лишь презрительно хмыкнув в ответ на фразу, что Каллены предприняли попытку сохранить жизнь несчастной Бри Тёрнер, пришедшей вместе с остальными головорезами на битву. И чем только Виктория думала, когда обращала эту беспомощную девушку для пополнения своей армии? Десять лет назад Сульпиция даже предположить не могла, что переживёт тот же самый кошмар на собственной холёной коже. Только ей не грозит провал. Легенды о Гриме, реально существующем ужасе Восточной Англии, до сих пор держат в страхе особо суеверных селян, и не зря — точно такой же кошмар в четыре десятка голов сейчас населяет трущобы Пизы. Отстранившись от Бертольдо, Сульпиция откидывается на спинку пассажирского сиденья, перехватывая мужскую руку, настойчиво накрывшую её округлое колено.       — Не сейчас, — бесстрастно добавляет она, но в тот же момент, словно опомнившись, смягчается, произнося тише, — меня могут хватится, а я не люблю спешить.       По рваному выдоху, сорвавшемуся с тонких губ, Сульпиция делает вывод, что последний аргумент оказывается довольно веским. Бесцельно уставившись в боковое окно, она позволяет себе расслабиться, разглядывая равнинные пейзажи тосканских полей, и погружается в собственные мысли, подобные какой-нибудь вязкой субстанции, заползающей в дыхательные пути, в которой обычно пытаются найти спасение от одиночества. Она всегда ненавидела тишину. Если бы только можно было, она приказала бы развешать по замку пару десятков динамиков, из которых ежедневно и ежечасно лилась бы по радиоволнам бессмысленная болтовня. Тишина напоминает ей о Нём и об утре на Даугаве, когда густой туман, такой же обманчиво тихий, как и коридоры Палаццо, отнял у неё жизнь. И Сульпиция никогда, никогда, слышите, не поймёт, что аллегорией этого тумана в её вечности был вовсе не пожар, а Владимир.       Время изученной вдоль и поперёк дороги проносится незаметно. Стерпев очередной пылкий поцелуй, Сульпиция прощается с ненасытным Бертольдо, незримой тенью бредя по знакомым переулкам к главной городской площади, где ей опять придётся лицемерить — как прежде и как всегда. Скрежет железных замков остаётся для остальных незамеченным, и она быстро, не желая с кем-либо пересекаться, поднимается по каменным ступеням на третий этаж, в свои покои, надеясь скрыться там как на островке безопасности. Но Судьба, по-видимому, как всегда, решает иначе; едва открыв дверь и втянув носом воздух, Сульпиция понимает, что комната не пуста. Проклятый бензол бьёт по лёгким хлёстко и отрывисто, заставляя её внутренне содрогнуться. Отступать поздно. Было бы глупо думать, что Аро её не услышит.       — Где ты была? — раздаётся его шелестящий голос, промораживающий до почек вошедшую, уже как недели две не заводившую с мужем разговор. Прижавшись к стене, она нервно сглатывает, сжимая и разжимая похолодевшие ладони, будто эта глупая практика сможет вернуть ей мнимое самообладание.       — Охотилась, — врёт Сульпиция, мысленно молясь, чтобы её голос звучал как можно твёрже.       — Трапез в Палаццо тебе недостаточно.       — Мне захотелось развеяться, — настойчиво повторяет она, делая осторожный шаг к нему, и мягко, ненавязчиво обнимает его за плечи. Аро сам не знает, по какой причине устраивает этот не имеющий смысла допрос. Ему надоело. Отсутствие Гайаны вызывает глухое, тяготящее, до зуда в дёснах, раздражение и невольное желание сорваться на первого встречного со всем своим недовольством. Рядом стоящую жену хочется задушить собственными руками пуще обычного, а её заискивающий тон только подливает масла в огонь — и почему это так не понятно? В ночь после танца Сульпиция разложилась под ним, едва они пересекли порог покоев, без всякого сомнения, надеясь таким приземлённым, набившим оскомину образом стереть из памяти мужа воспоминания об Эйл. Это казалось мерзким: трахаться с ней, представляя на месте этих узких, горячих ладоней Её холодные и шершавые, обожжённые когда-то и обжигающие его сейчас. На рассвете Гайана покинула Палаццо, попрощавшись с ним скомканно, по пути заскочив в кабинет, смотря на него огромными, кричащими громче всех остальных слов глазами, и скрылась в трепетном шуме недремлющих парижских бульваров, словно так и должно быть. А Аро знает, что не должно, как и они не должны были устраивать этот вопиющий разврат на грязном мраморе бального зала, как не должны теперь иметь шансов, знает, знает же и повторяет себе это каждый раз, когда рука тянется к телефону, чтобы ей позвонить. Но он не звонил. Вёл себя как мальчишка, как сопливый подросток, закидывал трубку в нижний ящик стола и думал, что спасётся — глупо и объяснимо, будто от этого можно спастись. Шумно выдыхая, душа в себе рвущуюся изнутри ярость, Аро сжимает ладони в кулаки, хрустя костяшками, и натягивает на лицо слишком неестественную, даже для него самого, улыбку. Зачем он вообще оказался в покоях, в которые не заходил вот уже месяц-второй? Было легче всё это время запираться в своём кабинете и появляться на свет Божий только ради собраний и трапез, хотя и на последние он в последнее время ходить перестал, перебиваясь парочкой бандитов с окраин города; было легче себя убеждать, что всё под контролем, в порядке и идёт своим набившим оскомину, к-хуям-несущемся чередом. А сигареты уже не спасают. Дымить надоело так же, как и ощущать руки супруги на своём теле, а от чернослива, заползающего в ноздри, стабильно рвало. Это неизбежность такая: владеть всем, ничего не имея. Ненавязчивыми, но настойчивыми движениями сбрасывая с себя ласкающие ладони, Вольтури едва задерживает свой взгляд на её красивом, излишне совершенном лице и покидает покои, чувствуя, что ещё мгновение, и он свернёт жене шею. Перед глазами внезапно и упрямо вспыхивают совершенно другие глаза, заставляя сдавленно чертыхнуться, а петли дверей каким-то неведомым образом остаются в сохранности, издавая лишь сдавленный скрежет после несдержанных попыток разъебать косяк.       Его ломало. Его рвало.

***

      Вольтерра встречает мисс Каллен скользкими тротуарами и непривычной моросью, кристаллоподобными каплями запутавшейся в её взлохмаченных, огненных волосах. Поёжившись от прескверной, негостеприимной погоды, она, торопливо перепрыгивая незваные лужи, толкает пыльную чугунную дверь и, оказываясь в парадном холле, опасливо оглядывается по сторонам. Карлайл доверил ей довольно много своих воспоминаний о сосуществовании с Вольтури под одной крышей, а потому Несс, будучи несколько осведомлённой, не испытывает первобытного ужаса, который когда-то испытала её мать, оказавшись здесь по малодушию бывшего горе-супруга в лице Эдварда. Осторожно заглядывая в мрачный коридор, Ренесми, стараясь не издавать лишнего шума, идёт на звук приближающихся шагов, взваливая на себя тяжелую сумку, таща чемодан, и мысленно проклинает себя за то, что накупила в Токио так много барахла и косметики. Идя вдоль каменной стены, практически на цыпочках, нелепо вытягивая шею, она оказывается застигнутой врасплох, когда слышит брошенное ей в спину обращение, властное и строгое, что ей уже заочно приходится сжаться в жалкий, практически неразличимый комок нервов.       — Синьора, — произносит Маркус, заставляя девушку затравленно обернуться, опустив ручную кладь на пол, — быть может, вы заблудились.       — Нет, вовсе нет, — в горле в мгновение становится сухо, но Ренесми старается противостоять внезапно появившейся робости, кашлянув для уверенности пару раз. — Маркус, вы… — она прекрасно осведомлена о трагической судьбе Второго Правителя — дедушка посчитал нужным рассказать ей и это, — и помнит их встречу на поле, во время несостоявшейся Битвы, когда этот несчастный мужчина, пожалевший за пару лет до и Эдварда со Свон, произнёс несколько веских слов в её защиту. Теперь Несс может сказать с уверенностью, яростной и упрямой, что в этих разгладившихся чертах нельзя найти сходства с прошлыми, а маска безжизненного отчуждения, когда-то так прочно обосновавшаяся на его лице, кажется, наконец, сброшена. Холодок в глубоких, утягивающих в винно-антрацитовую глубину глазах напоминает больше напускной и вынужденный, но отнюдь не естественный, какой раньше ей пришлось заметить во время их непродолжительной встречи, и Ренесми позволяет себе внутренне успокоиться, не ожидая нападения или угроз. Сейчас перед ней человек; а внезапно появившаяся уверенность в том, что он поймёт её, вынуждает тепло, чуть сдержанно улыбнуться, — вы же помните меня? Я Ренесми Каллен, — огонёк осознания мелькает в бездонных глазах, и мужчина, склонив голову набок, всматривается в изменившиеся черты той, что когда-то так просто обратила их могущественный клан в бегство.       — Что привело вас к нам? — поёжившись под натиском внимательного, испытующего взгляда, Несс упрямо расправляет плечи.       — Мне нужна помощь.       — Помощь? — откровенная ирония в его тоне вызывает досадливую злость и приводит к пониманию, что её не собираются воспринимать серьёзно.       — Мне необходимо избавиться от запечатления, — на выдохе произносит она, гордо вскидывая подбородок, но в следующий же момент смягчается, говоря тише, — мне больше некуда идти. Я сбежала от семьи, от Джейка, я… — голос ломается, горло предательски сдавливает, и Несс упрямо поджимает губы, не позволяя слезам одолеть её. Голова почему-то кружится, и ей приходится себя убеждать, остервенело и мужественно, что виной этому двенадцатичасовой перелёт из Токио в Рим, а не сложившиеся обстоятельства. Джаспер всегда говорит ей, что жалость к себе — роскошь непозволительная, и слёзы стоит скрывать, но эти беседы, по-видимому, призванные закалить её неокрепшую волю, не вызывают у девочки ничего, кроме чувства вопиющего раздражения — откуда им, бессмертным, знать, что такое сдержать соль на веках. В эти моменты чувство острой самоненависти обуревает её: будучи полукровкой, распятая между бренным и окончательным, она не нужна ни тем, ни другим. А Джейкоб вообще оказался ошибкой её родителей, огромной и непростительной, которую теперь ей приходится усидчиво разгребать, сбегая с континента на остров, а с острова — на континент. Наверное, уже давно было пора, повязав на шею камень вместо шарфа, срыгнуть с обрыва в Тихий, как в поисках адреналина — её мать, наверное, уже года три как стоило топнуть ногой и уехать в гордом одиночестве во Францию, поступить в Сорбонну, выучиться наконец, заняться любимым делом, наплевав на всех, кто когда-то наплевал на неё, — и не существовало бы тогда ни брака этого, ни Токио с пыльным небом, ни побега судорожного, ни шлюх, ни работы, ни бумаг на большом деревянном столе, ни двух вкладок в рабочем компьютере, ни её сейчас, здесь, в Палаццо, воздух которого заведомо ядовит.       — Марк… — слышит она за своей спиной и, вздрогнув, суетно оборачивается, сталкиваясь лицом к лицу с бессмертной незнакомкой, в глазах которой на удивления нет привычного льда. Шоколадные локоны её создают резкий контраст с бледным цветом кожи, а мягкие, по-настоящему совершенные черты интуитивно располагают к себе; задумываясь о том, кем может быть эта очаровательная особа, Несс отступает на пару шагов перед тем, как шокирующая догадка вонзится в её сознание, — что случилось? Кто вы, синьорина?       — Ди, это мисс Каллен, — отвечает за беглянку мужчина, — я рассказывал тебе…       — Ах да, я помню, — улыбка расцветает на её выразительных губах, и Ренесми упускает момент, когда перестаёт ощущать ползущий по венам ужас, — мне, кажется, говорила Гайя…       — Так вы Дидима?! — неосознанно перебивает её девушка, от удивления распахивая глаза. — Но вы же…       — Живее всех живых, дитя моё, — улыбается женщина, крепче обхватывая ладонь супруга, — не думала, что слава обо мне дойдёт и до Сиэтла, — пронзительная пауза кончается спустя миг. — Вы сбежали от волка. Не думаю, что Палаццо станет хорошим укрытием, здесь достаточно тех, кто может желать вам зла, — Ренесми позволяет себе лишь заторможенно кивнуть и сильнее сжать похолодевшими пальцами кожаный ремень дорожной сумки.       — Откуда вы зна…       — Элис видела ваше решение, — поясняет та, — вам поможет Гайана.       — Гайана?       — Неужели отец не рассказывал вам о ней? — искренне удивившись, восклицает Вольтури, но её слова перебивает чеканный стук цокающих о каменные ступени каблуков, по одному звучанию которых можно было определить личность их обладательницы. — Ты легка на помине, мы как раз говорим о тебе, — обращается к вошедшей Дидима, ловя на себе непонимающий взгляд новой знакомой, — мисс Каллен уже здесь.       — Здравствуй, Ренесми, — подойдя ближе, Гайана протягивает ладонь для дружеского рукопожатия, и не может сдержать улыбки, когда порядком испуганная девушка принимает этот небольшой жест. — Элис позвонила мне, однако… Ди права, тебе не стоит здесь оставаться, ты идёшь со мной.       — Куда? — севшим голосом произносит Каллен, хотя это знание её участи всё равно не изменит.       — Мы скроемся в Париже, — улыбнувшись, поясняет Эйл, без труда замечая, как глаза её собеседницы неверяще загораются, — там Джейк не вздумает тебя искать, а потому у нас будет время во всём разобраться.       В следующее же мгновение улица де Мариво встречает их переливами классической Музыки, льющейся из окон небезызвестной Opéra Comique, и шумом суетливых гостей и прохожих. Непонимающе оглядываясь, Ренесми не замечает, как спустя несколько секунд оказывается в изящной, пропитанной городской пылью парадной дома на бульваре де Итальен, а потом и на пороге однокомнатной, залитой светом квартиры, где место стен, кажется, уже давным-давно занимают холсты и полотна. Почему-то вопросом авторства гостья не задаётся.       — Это ваши картины?       — Мои, — подтверждает Гайана, — располагайся, Несс. И, думаю, нам стоит опустить формальности в обращениях.       — Хорошо, — ставя на поверхность наборного паркета свой многочисленный багаж, Каллен оглядывается по сторонам, до сих пор не веря, что из окон её разглядывает Париж, а не пыльный, стекло-бетонный Токио. — Откуда вы… ты знакома с тётей Элис?       — Я дружу с твоей семьёй, — неопределённо отвечает Эйл, явно не желая рассказывать девочке всю правду о её же отце и матери, — она за тебя беспокоилась, просила помочь…       — Но ты же Вольтури, — возражает гостья, не знающая и половины правды.       — Это не значит, что я лишена человечности, — снисходительно улыбнувшись, отвечает Гайя, помогая несчастной девушке дотащить её сумки до платяного шкафа. — Мне стоит сходить за продуктами, тебе нужно поесть.       — Но…       — Не спорь, дорогая, — мягко перебивает её художница и, повертев в пальцах бренчащую связку ключей, накидывает пальто на плечи, — уверена, что в самолёте тебе и кусок в горло не лез.       Несс, устало опустившись в кожаное кресло, может выдавить из себя лишь короткий согласный кивок, зная, что спорить бессмысленно. Эта странная некрасивая женщина оказывается слишком проницательной, чтобы её можно было хоть в чём-нибудь убедить. В конце концов, с ней, беглянкой, вообще никто не обязан возиться, носиться и нянчиться, но, кажется, Судьба всё же разворачивается к Несс лицом, предлагая и заботу, и покровителей: как бы она ни стремилась к самостоятельности и независимости, ей, кажется, ощутить полноту этих понятий не суждено ещё как минимум лет восемь. Вновь чувствуя себя должной, Каллен смотрит на стоящую в дверях Эйл и, сощурившись, спрашивает — спрашивает точно так же, как Афинодора когда-то, пытающаяся докопаться до правды и истинных мотивов странной некрасивой женщины, ничего не потребовавшей взамен неоценимой услуги:       — Почему ты помогаешь мне?       — Ты ещё слишком молода, чтобы твоя жизнь была сломана, — спустя непродолжительную паузу, отвечает Гайана. — Я буду минут через десять.       Не успев ничего ответить или возразить, Ренесми улавливает хлопок парадной двери и уже знакомый стук каблуков по парижской исхоженной мостовой. Тяжело выдохнув, не имея никакого плана действий, она встаёт со своего места, бесцельно скользя взглядом по картинам, увешавшим безыскусные стены, смотрит в сторону мольберта, на котором, как и полагается, стоит недописанный пейзаж, и подходит к тем, лицевая сторона которых скрыта по причинам, ей, естественно, непонятным. Ведомая природным любопытством, воровато оглядываясь по сторонам, Каллен цепляет подушечкой пальца хрупкий подрамник, разворачивая полотно изображением к себе, и вздрагивает, в тот же миг спешно возвращая картину в исходное положение. Глаза отца, даже с акварельных холстов, ни с чьим другими спутать было нельзя.

***

Италия. Пиза.       — Нам от Аро влетит, — одними губами шепчет Рената, крепко обхватывая плечо Деметрия, неосторожно выглядывающего из-за угла, — у нас нет никакого права…       — Не нуди, — отмахнувшись, произносит её безбашенный собеседник, не отрываясь от объекта своего пристального наблюдения, — будто ты одна тут такая умная. Она что-то скрывает, её отлучки не могут быть совпадением.       — Если бы рядом была Гайя… — подаёт голос Алек, с сочувствующим вздохом смотрящий на рядом стоящую сестру, — нам бы не пришлось прятаться по сусекам. А то как воры.       — Мы и есть воры, — усмехнувшись, отвечает Джейн, сощурившись, и вытягивает шею, явно пытаясь за плечом возлюбленного разглядеть, что находится в сарае, вид которого явно оставляет желать лучшего. — Господи, ну и вонь. И что эта кошёлка здесь прячет…       — Может, у неё свидание? — брезгливо сморщившись, предполагает Рената.       — Думаешь, место подходящее? — усмехается блондинка. — Да и не думаю, что она стала бы изменять Аро…       — Это не наше дело, — возражает Деметрий. — Нам нужны факты и смоемся.       — Тшш, — слишком громко шепчет Алек, за что получает пару невербальных подзатыльников от лучшего друга, — ребят, вы слышите? Кто-то…       — Рычит, — заканчивает за него сестра. — Она что, собак там держит?       — Похоже на то, — кивает Рената, прислушиваясь к рокочущим звукам, сотрясающим худые деревянные стены. — Помните, как у Конан Дойла…       — Я рад, что теперь ты читаешь что-то, кроме Шарлотты Бронте, — язвит Деметрий, нервно усмехаясь.       — Не смешно, — удержавшись, чтобы не показать другу язык, отвечает она, привыкшая к подобным шуткам в исполнении небезызвестного ищейки. — Джейн, ты помнишь «Собаку Баскервилей»?       — К чему ты клонишь? — хмурится та. — Думаешь, что Сульпиция как Стэплтон держит собак, чтобы…       — Она создаёт армию, — заканчивает Алек, — готовит переворот. Иначе во всём этом нет смысла.       — Зачем ей? — морщится блондинка. — Она и так Королева.       — Королева, которую Король терпеть не может, — со вздохом поясняет Рената. — Ты же видела, с какой ненавистью она смотрела на него с Гайей, когда они танцевали на нашей свадьбе.       — Она просто ревновала, — отвечает Джейн. — Я бы тоже не была в восторге, если…       — Дело не в Гайе, — отрицательно качает головой Рената. — Я думаю, здесь замешана политическая выгода.       — И жажда власти, — дополняет Алек.       — Чувствую, роль Шерлока Холмса вы уже поделили, — невесело шутит Джейн, без труда понимая логику подруги и брата. — Думаете, будет битва?       — Если мы не опередим, — чувствуя запах будоражащего кровь происшествия, отвечает Деметрий, — можем устроить западню, как тогда, с румынами.       — Тогда нам нужна Гайя, — предостерегает его Алек, — чтобы уж наверняка.       — Ты прав, — едва слышно выдохнув, кивает ищейка и, пригнувшись, выходит из своего укрытия. — Кажется, они специально здесь всё облили какой-то гадостью. Эти твари не воняют… и я не чувствую сердца.       — А ты уверен, что это собаки?       — Не новообращённые же… — огрызается тот, вглядываясь в щели, напоминающие худые дыры в лохмотьях бедных, между гнилыми досками, — если, конечно…       — Ты помнишь случай с Гримом? — шепчет ему Алек. — Восточная Англия, как мы все туда потащились, гоняли эту тварь по Шотландии…       — И как тогда Дейв умер, — дополняет притихшая Джейн, — от простого укуса. Сульпиция знает об этой истории, поэтому и создала такую ораву.       — У нас нет доказательств, — ринувшись, отрезает Деметрий, но его настойчиво, почти грубо останавливает цепкая женская рука, пригвоздившая бессмертное тело к несчастному каменному выступу, где им всем приходится укрываться вчетвером.       — Не смей, — шипит Джейн, встряхивая возлюбленного за плечи, — жить надоело? Один укус, и ты покойник. Нам нельзя идти дальше, нужно возвращаться.       — Нам нечего предоставить Аро, — хрипит Деметрий, настойчиво отстраняя её ладонь от себя, — не лучший расклад.       — Остальное дополнит Гайя, когда заползёт в её голову, — сощурившись, блондинка бросает пронзительный взгляд на Королеву, скрывшуюся в обществе какого-то коренастого бессмертного в протухшем, гнилом сарае, где почему-то сразу же стихло и жадное чавканье, и леденящий душу рык. — Нам нужно возвращаться.       — Пойдём, Дем, — подбадривает друга Алек, похлопывая того по плечу, — мы своё дело сделали.       — Хорошо, — смирившись, цедит ищейка и размашистыми шагами направляется к спорт-кару, стоящему на обочине. Переглянувшись с братом, Джейн кивает Ренате, чтобы та поспешила за ними, и достаёт из кармана брюк телефон, где по памяти, практически не глядя набирает выученный наизусть номер. Чувство ужаса, охватившее хрупкие крылья лопаток, всё ещё не отпускает её — слишком живы воспоминания пятисотлетней давности, когда один из лучших воинов их клана сгорел буквально за пару дней, корчась в нечеловеческих муках из-за ничтожного укуса красноглазой твари с Туманного Альбиона. Передёрнув плечами, Вольтури садится в салон автомобиля, захлопывая за собой дверцу, и, дождавшись, пока долгие гудки оборвутся в своей череде, произносит на два тона тише, будто боясь, что её засекут:       — Гайя, нам нужна твоя помощь.

***

      Тёплый душ всегда был излюбленным антидепрессантом мисс Каллен. К прискорбию, успокоительные из аптек редко действовали на её полубессмертный организм, а потому практически ежедневно ей приходилось спасаться под согревающими струями из металлической никелированной лейки, закрываясь в уборной иногда часа на полтора. Так как Джейк редко появлялся дома (по работе или из-за Кейко, Несс разбирать не имела никакого желания), её покою ничто не мешало; сейчас же, когда урвать кусок спасительного одиночества становится почти невозможным, так как Гайана предпочитает оставаться в четырёх стенах в течение всего рабочего дня — её, в конце концов, тоже можно понять; да и вообще, Ренесми, находящаяся здесь в качестве приживалки, не имеет никакого права выгонять хозяйку из её же дома, — от расслабляющих водных процедур приходится отказаться. Непроговорённая неловкость, появившаяся после непредвиденно увиденных портретов отца, до сих пор стоящих холстами к выкрашенной в песчаный стене, добавляет масла в огонь её собственного стыда, и в связи с этим всем Несс понятия не имеет, в каком ключе вести беседу с приютившей её художницей. Наверняка всё могло оставаться по-прежнему, если бы неравнодушная женщина не обладала способностью читать чужие души. Не отрывая бесстрастного взгляда от падающих гелиодоровых листьев, спешно и стихийно покидающих кроны обступивших бульвар лип, Эйл произносит, заставляя читающую в кресле девушку вздрогнуть от неожиданности:       — Ты умеешь молчать, — хлопок закрывающейся книги становится для практически идеальной тишины непозволительно громким. — Я была с твоим отцом. Мы были, — развернувшись к собеседнице, Гайана присаживается на табуретку, по традиции стоящую рядом с её мольбертом, — не беспокойся, твоей непутёвой матери он вовсе не изменял, в отличие от неё, — поперёк горла встаёт слюна, и Несс проглатывает все возможные слова, которые могли бы быть заготовлены на подобный случай. — Свон ушла от него буквально через полгода после твоей смехотворной свадьбы, — горькая усмешка трогает губы обеих — правда слишком пронзительна — и Эйл позволяет себе продолжить. — Я любила твоего отца в течение шестнадцати лет и молчала бы дальше, если не случай… За то время, что мы разделили надвое, я ему благодарна, Несс, — она морщится, словно раздумывая, стоит ли сказать то, что щекочуще вертится на языке, и вполдыхания добавляет, — хотя оно и напоминало хождение по тонкому льду его прошлого и его благодарности, — улыбаясь злорадно, маниакально, практически искренне, словно злая ирония прошедших лет и правда её веселит, Гайана сцепляет руки в замок до характерного, отрывистого хруста. — Он меня не любил, — задумчиво хмурясь, она продолжает уже будничным тоном, словно мгновение назад в её взгляде не было и намёка на полубольное безумие. — После его измены мы расстались.       Отшатнувшись, как от удара, Ренесми произносит вмиг пересохшими губами, где-то на подкорке понимая, что расспросы об отце будут не просто излишними, но и бессмысленными:       — Почему Вольтури?       — Я мечтала спастись, — отрезает женщина, закидывая ногу на ногу, — и спаслась.       — Но ты здесь.       — Я художник, — неожиданно улыбнувшись, поясняет Гайя, опуская истинные причины своего пребывания в сердце Франции. — Париж был со мной в самые трудные периоды моей жизни. Надеюсь, твои вопросы себя исчерпали, дорогая моя, и никогда не бойся их задавать самостоятельно.       — Я думала, это не моё дело.       — Он твой отец, а ты далеко не ребёнок, — улыбнувшись её честности, Эйл встаёт со своего места. — И да, если тебе нужно уединение, то я просто удалюсь на пару часов, чтобы тебе не мешать.       — Но…       — Не унижайся, — мягко перебивает её Гайана и, схватив с тумбочки телефон со всё таким же потрескавшимся экраном, покидает небольшую квартиру, зная по себе — несчастной Несс необходимо всё обдумать, а ей самой — разобраться со днём, в который Сульпиция планирует организовать налёт с церберами на коротких поводках. Раздосадованно чертыхнувшись, Эйл выскакивает на улицу, слишком хлёстко хлопая парадной дверью дома, что та, жалобно заскулив, с двойной силой впечатывается в косяк. К несчастью, весь готовящийся кошмар выпадает на начало зимы, которое она с радостью провела бы безвылазно в квартире Майка или же в собственной. А в голове пульсирует из чужих, невыносимых мыслей точно такое же невыносимое, красное, выжженное, ноль-пять-двенадцать. Пятое декабря. Чёртово пятое декабря, когда она не сможет выкурить пачку Житан или же отсидеть до рассвета в четырёх стенах, чтобы не разворотить чьё-нибудь имущество в приступах рефлексии. Что ж, эта сучка готовит ей чудное испытание… но при этом не понимая даже, какое готовит себе.

***

Спустя месяц. Октябрь.       Слова художницы не выходят из её головы уже битый час, видно, норовя застрять в гиппокампе навечно или хотя бы на полгода, что в принципе, тоже немало для информации подобного рода и толка. С тех самых пор, как Несс рассорилась с матерью, мельком считав её воспоминание об измене, она и понятия не имела, что происходит в отношениях её родителей — благополучно скрыв внезапно обретённое знание от отца, чтобы только не помешать их семейному счастью, — счастью, как же — и так держащемуся только на взаимном очаровании, Каллен-младшая сумела благополучно спрятаться от реальности на другом континенте, на острове, в Токио, среди множества одинаковых небоскрёбов из стекла и бетона, среди множества чужих одноликих людей и народов, в массе которых она со своей рыжей шевелюрой и бледной кожей выделялась даже больше, чем смуглый Джейк; так было проще — найти убежище, скрыться под крылом несчастливо-нелюбимого брака и думать, что пронесёт, в то время как всё к чертям вынесло — да и ещё и вперёд ногами. Тот факт, что отец способен на предательство, — а измену сердобольная Несс воспринимает именно так — практически вышибает из колеи и заставляет сейчас нелепо сползать по стеклянной запотевшей двери душевой, касаясь ягодицами холодного керамического покрытия, и поджимать к груди колени, будто подобные манипуляции помогут ей, загнанной и почему-то чувствующей себя виноватой, спастись. История, рассказанная Гайаной, — история не её, и не ей её разгребать по сути, на амбразуру бросаясь, — смешивает в голове все константы и идеалы, на которые когда-то приходилось опираться и ради которых она двенадцать часов летела в вымощенный прошлым Рим, — смешивает словно карты в колоде, мнёт будто домик карточный, и от этого всего Ренесми уж точно не получится сбежать — это не Джейк, не деловая Япония, не сан-Чамын, не его деловые партнёры, вечно норовившие оттяпать кусок от её юного тела, от которых, от них всех, от смертных и бессмертных, от семьи, от родных, от Роуз заботливой и сердобольной Элис, от Джаса с его уроками, от Эммета с его ОФП, от Эсми с её рецептами итальянской кухни, от Карлайла с бинтами и строгими выговорами за излишнюю эксплуатацию регенерации и полувампирских способностей — нет, нет, от этой истории, рассказанной художницей по ведомой лишь ей откровенности, нельзя было так просто сбежать, купив билет на прямой рейс до столицы Италии. Нет, эта история не её. Разочарование в собственных родных, наверняка одно из самых горьких потрясений для любого живого существа, и спорить с этим книжным суждением нет никакого смысла. Первая волна этого самого разочарования накрывает Несс года три назад, когда Элис сказала, что в их отношения с Джейком пора внести ясность — ясность довольно опеределённую и необратимую. Хотелось ли её тёте прошерстить каталоги свадебных салонов и бутиков или же её целью и правда было призрачное счастье племянницы, она не разбирает до сих пор, да то и не важно — их свадьба, пышная и такая же тортоподобная, как бракосочетание Ренаты и Феликса, имела место быть буквально через месяц после разговора, суть которого из будущей невесты пришлось выуживать щипцами и плоскогубцами. Наверное, из общей массы гостей и приглашённых Ренесми больше всего сочувствовала Рене и Чарли, смотрящих на неё, одетую в белоснежное платье, с искренней, щемящей верой в то, что всё это: от кружева на её руках и улыбки на лице до поцелуя, во время которого мисс Каллен не знала, куда себя деть, — настоящее. Их веру хотелось остервенело оправдать и оправдаться перед самой собой, что совершённое у алтаря — непредательство. Только правде не нужны ни аргументы, ни оправдания, ни доказательства в истинности, честности, единовозможности — к осознанию этого приходится топтаться три года, стоя на месте, а потом, подобно мине замедленного действия, выстрелить катапультой от всех подальше. Ей ничего не стоило тогда, во время разговора с Элис, сказать, что ясности никакой быть не может, что необходимо искать способ уничтожить волчью привязанность и освободить Джейка от инстинктивного долга, невзаимности и букета неприятностей, что ему ежечасно сулило запечатление на женщине, его не любящей; но было проще — было легче пойти на попятную и, оправдываясь невозможностью, сложностью, возрастом, не-поддержкой, подчиниться самой и подчинить. А теперь второй этап. Родители всегда относились к ней как к человеку, не способному стоять на ногах, и, наверное, руководствуясь именно этим фактом отец принимает решение ничего Несс не рассказывать: ни об измене Свон, ни о разводе, ни о новых отношениях… — словно чужие люди, ей Богу, словно связь оборвалась, и не только телефонная, когда шасси самолёта оторвались от взлётно-посадочной полосы аэропорта Сиэтл-Такома, избрав курс на Японские острова, после её, как правильно сказала Эйл, смехотворной свадьбы. Это недоверием называется. Это называется «подрастёшь — расскажу», как ей частенько говорили в детстве; и она росла, росла, как мы знаем, с энтузиазмом бóльшим, чем кто-либо другой, читала книжки умные, конспектировала энциклопедии, разучивала Бетховена, Гайдна, Равеля, привыкала к граммофону и всегда держала под иглой пластинку Би Би Кинга, неистово веря в блюз. Это всё не сработало. Как метко писал Экзюпери когда-то, взрослые слишком любят цифры — даже если эти самые взрослые исчисляют единицы в веках. А вот Ренесми со своими «цифрами» едва набрала десяток этим сентябрём и всё равно выглядит жалко, сейчас, сидя на керамическом кафеле душевой, в бегах, в чужой квартире, в девятом округе, в Париже, во Франции, в шуме партитур, метро и мостовых, в гомоне чужой, незнакомой речи и чужих, незнакомых звонков, не обращённых к ней и на неё плюющих, в шёпоте липовых листьев, ржаво-золотых, подёрнутых медью, скамеек, каблуков, клубней дыма из трубок, сигар, сигарет и кальянных, среди вывесок ярких, начинающихся с «la» и «de», среди балкончиков узких, пыльных дорожек в парках, гравия и трущоб в округах отдалённых, сумятицы, безработицы, прачечных, лотков, подворотен*, в скоплении Сены, мостов, бюстов, поющих и рыдающих, ищущих и потерявших, которых в великом множестве этот город в себе хранит, она, несмышлёная, глупая Несси, ещё более незначительна, чем на широком подоконнике в стекло-бетонных токийских небоскрёбах, с чашкой в руках, где остался неразбавленный кофе, сахар, кипяток и заспанная, прилипшая к векам необратимость. Дотянувшись кончиками пальцев ног до крана, девушка резким движением выключает злосчастный душ, впервые за всё это время не принесший и толики облегчения, и спустя три бессмысленные минуты сидения на вмиг продрогшем кафеле встаёт со своего места, покидая уютный, тесный, нежизнеспособный мирок, усердно драя разгорячённую, красную кожу махровым полотенцем. Выжав воду из насквозь мокрой материи, она вешает её на змеевик, задерживая похолодевшие пальцы на тёплых металлических прутьях и, шлёпая босыми ногами по скользкому кафелю, покидает душную ванную, понимая к своему несчастью, что вся божеская одежда, халат, к примеру, осталась в комнате на кровати. С неохотой ступая по наборному паркету, Ренесми копошится в груде вещей, по злосчастной случайности не находя нужных, и даже позволяет сквозь зубы процедить какое-то вымороченное ругательство, как треск в замочной скважине перебивает все её ничтожные попытки накинуть что-нибудь на себя. Прикрываясь несчастным кардиганом, хаотично выцарапанном во всём этом беспорядке, она пытается вновь заскочить в ванную, пересекая влажный порог, но, ударившись мизинцем о ножку кровати, поскальзывается, бесконтрольно проезжая полметра, и приземляется прямо на лопатки, чисто интинктивно прижимая подбородок к груди.        — Твою мать… — поморщившись от тупой боли, шипит она, прогоняя характерные искры, мельтешащие перед глазами, и обессиленно поворачивает голову в сторону вошедшей… вошедшего, явно ей не знакомого, с какими-то тубусами в руках, и, внутренне содрогнувшись, произносит своё ругательство уже громче, подскакивая слишком резко, так, что начинает темнеть в глазах, и цепляясь за дверную ручку, захлопывает дверь проклятой уборной. — Чёрт побери, кто вы?!       — Гайя? — настороженно спрашивает мягкий, взволнованный голос, приводя Несс к пониманию, что заявившейся к ним в квартиру мужчина, кажется, является знакомым хозяйки, что становится для неё фактом достаточно неожиданным — Эйл всегда создавала впечатление женщины, живущей в урбанистическом отшельничестве и одиночестве. — Гайя, ты… в порядке?       — Я не Гайя, — как-то слишком робко отрицает Несс, потирая ушибленные бока и плечи, и, сидя прямо на холодном кафеле, на который пару мгновений назад так безбожно плюхнулась, бессмысленно смотрит на запертую дверь, разделяющую физически её и незнакомого собеседника. — Я… Ренесми, — и добавляет зачем-то. — Ренесми Каллен.       — Каллен… — слишком задумчиво повторяет мужчина, нервно сглатывая. — Что вы здесь делаете? — в некогда располагающем к себе голосе проскальзывают металлические, выводящие из равновесия нотки, — или это происки вашего недалёкого отца?       — Вы его знаете?       — Опосредованно, — отвечает он нехотя. — Так что вы делаете в квартире Гайи?       — Я… я живу здесь, — неубедительно поясняет девушка и добавляет, — вместе с ней. Она приютила меня, мне нужна помощь, и она согласилась…       — Так это вы сбежали от оборотня? — искра осознания вынуждает понадеяться на благополучный исход этой беседы. — Гайана искала книги о вервольфах.       — Да, — только и может ответить Ренесми, отчасти успокоенная тем, что ей не приходится ничего объяснять. — А кто вы?       — Друг Гайи, — бросает мужчина, — меня зовут Майкл.       — Майкл… — растерянно повторяет она, чувствуя, как губы невольно трогает полунормальная улыбка, — нелепое у нас знакомство вышло, Майкл.       — Я помешал, кажется… — смутившись, улыбается мужчина, слыша, как босые женские ноги торопливо шлёпают по кафелю, — простите…       — Да ничего, — покраснев до кончиков ушей, Несс осторожно касается латунной ручки двери и просит, надеясь на понимание своего собеседника, — вы бы не могли передать мне… что-нибудь из одежды, просто…       — Я понял, — добродушно улыбнувшись, Плонар подходит к распахнутым настежь дверцам платяного шкафа и, откидывая критичным взглядом надетое на вешалки хозяйство, больше половины которого, без сомнения принадлежит рыжеволосой гостье, хватает футболку и шорты, попавшиеся на глаза только с пятой попытки разобраться во всём этом тряпичном хаосе, и вкладывает найденное в узкую девичью ладонь, украдкой скользнувшую меж косяком и дверью. Скомканно поблагодарив и впопыхах одевшись, сгорая от стыда, Несс выходит из уборной спустя три минуты, беспрестанно пытаясь пригладить торчащую во все сторону копну невыносимых рыжих волос, чем вызывает у невольного свидетеля всех этих манипуляций преисполненную непонятно откуда взявшейся нежности улыбку. К странному, противоестественному удовольствию Майкл отмечает про себя одно-единственное и волнующее — Гайана обещала вернуться нескоро. У них есть два часа, и плевать он хотел на встречу с Шерилин.

***

Спустя две недели.       — Нам придётся заключить договор с Квилетами, — доносится из трубки настойчивый голос Джейн, и Гайана устало садится в кресло, красноречиво смотря на Ренесми, услышавшую произнесённое без труда. — Эти твари не издают никакого запаха, а у волков на них чуйка. Дем пытался, но ничего не вышло. Если сбежит хоть один…       — Ясно, — коротко отрезает Эйл, нервно постукивая пальцами по подлокотнику, обитому дорогой кожей, — я поговорю с Карлайлом. Они должны помочь.       — Перезвони, как всё закончится.       — Непременно, — тише отвечает Гайя и сбрасывает вызов, царапая ногтем потрескавшееся на экране стекло. — Несс, ты должна поговорить с ним, — заметив, что девушка не намерена перебивать, она продолжает. — Твоя семья не знает, что ты сейчас здесь, а потому Джейк до сих пор тебя ищет. Ему больно, — встав со своего места, Эйл садится рядом с гостьей, настойчиво беря её горячую, влажную от волнения руку в свою. Холодные гранатовые глаза пронзительно цепляются за карие омуты, и Ренесми вынуждена собрать всю волю в кулак, чтобы не оборвать этот тягучий, донельзя прямой зрительный контакт на третьей секунде. — Ты поступила правильно, а теперь стоит поступить мудро. Я вычитала из книг, что снять запечатление возможно, но для этого необходимо обоюдное желание, Несс, а не только твоё… вы должны поговорить, мы проведём ритуал, и ты станешь свободной. Вы станете.       — Зачем тебе договор? — скороговоркой произносит юная Каллен, не осведомлённая ни об адских псах, ни о предстоящем сражении, победитель которого известен заведомо, при условии того, что будет просчитан каждый шаг и каждая чёртова мелочь.       — Нам нужна помощь, — отвечает Гайана, мечтавшая скрыть от невинного создания факт неминуемого сражения в начале декабря. — Готовится нападение, создана армия из новообращённых четвероногих тварей… один укус — и бессмертный становится смертен, — с тяжёлым вздохом она добавляет, — они неуязвимы для нас, но не для волков. В конце концов, если вервольфы нам не помогут, эти звери вторгнуться на их территорию и перегрызут и стаю, и всю твою семью, — отпустив руку девушки, Гайана встаёт со своего места. — Я сейчас выйду, позвоню Карлайлу, а ты позвони Джейкобу, — набирая необходимый номер, она добавляет, уже будучи на пороге квартиры. — Лучше не тянуть.       Спорить сейчас у Несс нет ни сил, ни желания. Бесшумно выдохнув, она подходит к небольшой тумбочке, на которой в гордом одиночестве стоит её бесформенная сумка, и, покопавшись там для приличия, выуживает из внутреннего кармана телефон, по памяти набирая на дисплее сочетание цифр. У неё есть секунд десять, чтобы обдумать и без того неподготовленную речь, пока телефонная связь не протянется между странами, цепляясь за провисшие оледенелые провода, а Джейк не решит, что вызов от настойчивого незнакомого номера принять всё-таки стоит. Беспричинно злясь на непозволительно долгие гудки, высверливающие на черепной коробке замысловатые, бесцельные узоры, Каллен заползает на диван прямо с ногами, стремясь принять более удобное положение, а не по струнке, как это обычно бывает при разговорах со «взрослыми». Хрипловатый баритон, породнившийся с её вечностью с самого рождения, сменяет невыносимую череду прим неожиданно быстро, заставляя сильнее сжать в руках металлический корпус телефона и выдохнуть, почти мучительно выдохнуть от того, что говорить ей нечего, что извиняться не за что, что возвращаться некуда — некогда и никогда.       — Здравствуйте… — ещё мгновение, и от этого бесстрастного голоса не останется и следа. — Вы слышите?       — Джейк, — Несс жмурится и прикусывает изнутри щёку, будто это способно ей помочь собраться. — Джейк, это я…       — Несси… — под рёбрами что-то ломается от этой хрустящей, лишённой жизни интонации, и укол совести вновь скребёт гортань. — Несси, где ты? Что с тобой, где ты?!       — Всё хорошо, всё в порядке, — спешно произносит она, зная, что эти бездушные фразы не смогут его успокоить. — Когда я сбежала… меня приютила подруга моей семьи, мы в Париже, — скороговоркой произносит Ренесми, растирая в волнении виски и лоб. — Господи, прости меня… прости, пожалуйста, Джейк, я… я поступила слишком жестоко… слишком, — невольное всхлипывание вот-вот готово сорваться с её искусанных губ, но та мужественно его душит, заходясь сухим кашлем. — Я знала, что иначе ты не отпустишь… я…       — Ты поступила правильно, — перебивает её он, пытаясь вложить в эту примирительную фразу всю свою решимость. — Просить прощения должен я.       — Ты был пьян, — против её воли на растянутой как в двадцатых годах простыне сумбурным карнавалом мелькают воспоминания давностью в месяц, и то самое утро, в ночь на которое компактный чемодан был собран и, стоя угрюмым параллелепипедом в углу, пугал разночтённые блики на стенах и стёклах, встаёт перед глазами как живое: и руки чужие, и запах сухого виски, и размазанный по ключицам язык, и необратимость — огромная, титаническая необратимость, сулящая хохот и боль, — всё это является ей, ныне сидящей на велюровом диване, когда под пальцами как бархат шевелится тепло, а за стёклами, балконами, стенами ни бликов нет, ни вывесок с штрихами, теней грохочущих и бездны этажей; и видит Бог, как видим небосвод, без смога азиатских параллелей, Несс чудится — ей чудятся недели, считаемые в месяц или в год, когда в страницах ее паспорта и документов не было ни штампа, ни чуждой ей «миссис Блэк»; сейчас, вновь обретя эту добродетель, она готова простить ему всё, что он натворил. — Ты был пьян, Джейк, твоя вина не в этом. Всё в порядке, всё хорошо…       — Нет, не в порядке! — упрямо возражает он, заставляя её чуть вздрогнуть, — я поступил отвратительно… я не имел права…       — Джейк, прекрати! — повышает она голос, вынуждая его замолкнуть, — это в прошлом. Нам нужно обсудить другие вопросы… — переводя дыхание, Ренесми добавляет холодно и твёрдо. — Мы связаны, Джейк. Тебе больно, когда не рядом я, а мне — от того, что я к тебе ничего не испытываю.       — Знаю… — хрипло доносится из динамика спустя несколько громоздких мгновений, — ты нашла способ уничтожить запечатление?       — Да, — признаётся она.       — Мне это не мешает.       — Тебя это мучает, — подпирая кулаком подбородок, Несси крепко зажмуривает глаза, будто это может привести в чувства её полубредовые, разбросанные по черепной коробке мысли. — Представь себе… что ты будешь чувствовать, когда увидишь на моём теле чужие руки, а на безымянном пальце кольцо, подаренное другим?       — Несс…       — Я тебя не люблю, — эту жестокую честность — или честную жестокость — она вряд ли отмолит когда-либо, отмоет от тела, соскребёт с глотки, языка и нёба, но иначе, теперь, когда терять нечего, было нельзя — иначе Джейк не поймёт, не поймёт и не отпустит, — и никогда… никогда не испытаю к тебе то, чего ты заслуживаешь больше, чем кто-либо. Я не хочу тебя хоронить! — почти выкрикивает Каллен, предательски всхлипывая, и, нервно раскачиваясь из стороны в сторону, тяжело выдыхает. — Ты должен быть счастлив… ты просто обязан, Джейк!       По сумбурному полустону с того конца провода Каллен понимает одно — он сдался.       — Хорошо, Несс… сегодня вечером я буду в Париже.

***

Мне не нравится эта дата. И на среду в декабрь пятым Болью выльется, снегопадом, Чтобы вдруг проморозить нос. Буду в чёрном, смеяться нервно, Спотыкаться, казаться стервой, Потому что Вы просто первый. Просто первый из первых роз. Отрывок из «Анамнеза»

      Ночь спустя год точно такой же ночи. Выхолащивающий декабрьский ветер сковывает тело, укутанное по непонятному резону в драп демисезонного пальто. В руках сигарета. Привычный вид с башни, изученный ещё тогда, когда она, одиночество в квадрате, высиживала эти каменные, шершаво-равнодушные плиты до победного конца, напоминает степь перед Адом. Она здесь, а значит, скоро явятся Квилеты. Древний ритуал, проведённый в лесах Южной Франции пару месяцев назад возымел успех — и Джейк, и Несс, решившая остаться в Париже, обретают свободу. Своенравная Каллен, посередь учебного года заскочившая в последний вагон — а именно, на исторический факультет Сорбонны, — теперь живёт в выданном ей общежити; в конце концов, какой бы добродушной хозяйкой ни была Гайана, жажду самостоятельности у темпераментной девушки никак не отнять, ровно как и чувство стыда за проживание в чужой квартире. Майк заходит редко. Глупо полагать, что после нелепой сентябрьской встречи он сможет устоять перед такой обаятельной женщиной как рыжеволосая, огнеподобная Несс. Эйл никого не винит. Между ними двумя явно проскочила искра, между ними явно была химия, а количество времени, и его, и её, проведённого в обществе друг друга, эти шальные мысли подтверждает достаточно прямо; хотя, конечно, Плонару и пришлось вытерпеть пару профилактических бесед, где Гайана с материнской строгостью объясняла ему, что он не имеет права требовать от Ренесми того, что мог от своих многочисленно-бывших сук, и что стоит дождаться её совершеннолетия — в конце концов, на её несчастную вечность одного такого экземпляра хватит за глаза.       Мир Гайи, обращённый по своему обыкновению в череду будней, ветров и листопадов, вновь пахнет табаком, ровно как и глупая привычка бродить по парижским крышам. Она пыталась сбежать. Она могла бы пережить своё пятое декабря в своей одинокой квартире с видом на бульвар де Итальен, где никто бы не стал мешать ей, где никто бы не стал звонить, поддерживать, тормошить, обхаживать с пледом и вытаскивать на улицу с агитационной речью; никто бы не стал поить её глинтвейном, приводить к ней домой кого попало, нарушать покой, порядок, хронику событий, рыться в холстах, книгах, кистях, копне её кудрявых волос и раскладывать на легендарных Queen дуэт с её прокуренным голосом, созданным для соула, блюза и джаза. Сульпиция решает иначе — и вот она здесь, в Палаццо, прекрасно знающая, что как только последняя тварь испустит свой дух, её не станет ни в этих коридорах, ни в этих несчастных двенадцати квадратных метрах. Она пыталась сбежать! от знания, ощущения, правды и истины, что единственное, способное заставить улыбнуться в хаосе и сумятице настоящего, прошедшего, будущего — это память о Нём: о его руках, жаляще-прекрасных, сжимавших шелковый недо-подол её маленького чёрного платья до рези в веках, до эйфории пьяной, о его антрацитовых, ненормальных глазах, выедающих ей радужку и зрачки, о губах тонких, которым так идет улыбка, — о Боже, Боже, как она хотела, когда они вдвоём топтали чёртовый верандо-балкон, к ним прикоснуться, до них дотронуться, их заткнуть, смять, укусить вместо всех его слов — ещё одна попытка отрицания — вместо всех его вздёрнутых оскорблений. Ультразвуком по нервам. Хлоридом серебра или фосфатом цинка — любым другим нерастворимым в воде, упрямым соединением — выпало в осадок, осело в районе диафрагмы и напоминает при каждом глубоком вздохе, словно втягиваешь в нос не кислород, а толщу воды, — оно, словно что-то само собой разумеющееся, привычное, неотъемлемое, повисло где-то там, за душой, за сердцем, за грудиной, притаилось и думает, что его не выковырять, не изжить и не выжечь. Гайане легче называть это безымянным третьего лица единственного числа. Потому что нельзя. Потому что они не могут. И тянется, тянется сквозь бездны, сквозь пропасти из статусов и долгов, сквозь невозможность, необратимость и их собственный крик это «оно», это «нельзя», что приходится отрицать, — курить, отрицать и не верить — что Эйл будет здесь на завтрашний день. Париж стабильно спасает её; и, упаси Боже, тошнотворна мысль о том, что она может вновь оказаться в Петре, в этих знакомых, песчаных, холодно-солнечных стенах. Она бы подохла там сразу же, как в начале зимы.       — Пора, — слышит за спиной Гайя и поворачивает голову в сторону Джейн, стоящей в дверном проёме. Та волнуется. Даже если план врага наперёд известен, даже если всё просчитано до запятой, какая-нибудь мелочь, учитывая непредсказуемый нрав Сульпиции, может выскочить как чёрт из табакерки. — Волки уже здесь.       — Знаю, — делая последнюю затяжку и бросая задумчивый взгляд на тосканские холмы, Эйл вышколенным за год движением сбрасывает пепел с окурка. — Всё будет хорошо.       — Это неправильно, — отрицательно замотав головой, шепчет Вольтури. — Отдай мне эту гадость.       — Тшш, — успокаивает её Гайя, стараясь как можно быстрее отправить злосчастный окурок в урну, в углу стоящую, и уничтожить тем самым хотя бы один очаг напряжения, — не беспокойся. У нас в любом случае нет иного выбора.       — Ты берёшь огонь на себя, — нервно ломая пальцы, Джейн хватает подругу за руку. — Пока мы будем изображать тут бурную деятельность и выслушивать дребедень Аро, ты будешь грызть им глотки, спасая нашу жизнь. Какой, к чёрту, выход!       — А думаешь было бы лучше подвергать всех вас риску? — в низком голосе звучит непривычный, нехарактерный для их разговоров металл. — Подумай о Челс, подумай о своём брате… один укус, один промах, Джи, и он сгорит на второй же день, а мне, чтобы облегчить его муки, придётся убить его ещё раньше и собственноручно сжечь. Подумай о Деме… ты же знаешь: дай ему волю, он не станет себя щадить. Ты готова терять его? Ты готова видеть, как гниёт его тело, ты…       — Прекрати! — отрезает Джейн, до ярких искр перед глазами сжимая свою переносицу. — Я и так всё это знаю.       — Тогда не пытайся что-либо изменить. Всё решено ещё месяц назад, — они останавливаются около дверей тронного зала, и Гайана мягко берёт её руки в свои, тут же меняясь в тоне. — Пусть Аро как можно дольше тянет время, а вы — свою полемику. Это всё, что я могу просить.       — Ему этого не занимать, — пошутив горько и неумело, Джейн крепко обнимает её и, отстранившись только спустя полминуты, поспешно скрывается за порогом тронного зала. Оглядываться нельзя.

***

Мы любим плоть — и вкус ее, и цвет, И душный, смертный плоти запах… Виновны ль мы, коль хрустнет ваш скелет В тяжелых, нежных наших лапах? Отрывок из «Скифов». Александр Александрович Блок.

      — Мы просчитались, — цедит Гайана сквозь зубы, когда ко времени, предсказанном Элис, на пороге Палаццо нет и намёка на стаю головорезов. Бросив мрачный, пронзительный взгляд на Лею и Джейка, в нерешительности замеревших около неё, она выдавливает вместо тысячи скребущихся на языке слов одно короткое «где?». Жалобно заскулив, переминаясь с лапы на лапу, втягивая носом воздух, свистящим сквозняком носящийся по коридорам замка, волчица срывается с места, скрываясь за поворотом, и Блэку с Эйл не остаётся ничего иного, как пойти следом. Они просчитались. Хрустящий хаос, ломящийся от невразумительных, безумных догадок в её голове, сбивает с толку. Всё было просчитано до мелочей ещё месяц назад: сознание Сульпиции, полностью ей подконтрольное, не смогло бы увильнуть от дара Гайаны, даже имея тысячу таких щитов, которыми владела она. Сухой, отрывистый, металлический скрежет, наотмашь бьющий о гулкий камень родных и знакомых стен, выдёргивает Эйл из размышлений, для которых сейчас нет ни места, ни времени. Этот противный, рокочущий звук там, в противоположном крыле, в парадном, откуда до тронного зала можно подать рукой. Подобную смену рокировки нужно было учесть сразу и не полагаться на себя, ведь, как известно, враг недооценённый — враг побеждающий. Схватившись за ржаво-коричневую шерсть несущегося по правую руку оборотня, Гайана выцарапывает для них пару лишних, неоценимых минут — теперь, когда ни плана А, ни B не существует, каждая секунда может спасти их жизни. За спиной её — двери тронного зала, парадные, узорчатые, судьбоносные и подчёркнуто равнодушные к тем, для кого становятся ведущими в Ад вратами. За спиной её — они: Джейн, Афина, даже не подозревающая о предстоящей схватке, рвущийся в этот бой Дем, Алек, наверняка прислонившийся к колонне в глубоком молчании, и Аро, вынужденный сейчас растягивать свою бессмысленную демагогию на десять минут. Она помнит их беседу в его кабинете. Он отговаривал её до последнего, вставал из-за стола раз десять и столько же за него садился, перерыл в нём все ящики, перерыл все свои книжные шкафы, открывал и закрывал окно, тушил свечи, соскребал воск с канделябров и тщетно, но так упорно, что Эйл была готова ему уступить, пытался её убедить. Эйл было легче этого не замечать: ни его фраз, ни судорожных вздохов, ни ломанных костяшек, ни резких слов, брошенных в пылу аргументов и доказательств, подобно комкообразной земле — в лицо, ни того, как он мял её руки, стараясь согреть, ни того, как он отнял её сигареты в сто тысячный раз; ей было легче игнорировать знание, что он раскладывал с ней на два голоса Queen, рвал из Вольтерры в Петру ради её спасения, отчитывал, журил, ругал и плевал, плевал троекратно на всех вокруг: на тортоподобных гостей, на жену, собратьев и пропасть из статусов и долгов — когда танцевал с ней, когда опутывал своими руками её тело, когда прижимался к её спине и оставлял синяки на бёдрах, — Гайане было легче считать себя несовершенно-отвратительной, не знать и не понимать, что от Аро её трясёт который месяц. Что количество букв её жизни с тех пор, как он надвое разделил её боль, были в столько же раз уменьшены. И «как раньше» возвращать больше не хочется, просто потому, что он её сегодня и завтра.       Эйл знает, и всё её тело, собранное в сгусток нервов, знает, что будет грызться с этими гнидами до того момента, пока собственные зубы не сотрутся в кальцеобразную пыль. Тепло, натянутое и шарообразное, вакуумное и плотное, что его можно было резать ножом, накрывает и рвущихся в бой оборотней, и Гайю, напряжённую до предела, вязким, мутным щитом. Псам конец. Всё случается в шесть секунд, что растягиваются подобно горячей карамели на кондитерской фабрике (скорее, автор употребил эту метафору, чтобы не говорить избитое «как в замедленной съёмке»). Ощущая непривычно сухими подушечками пальцев ударную волну, Эйл бесцельно, холодно, с виду — почти бесстрастно впивается взглядом в невразумительную, оборванную, обглоданную кем-то неясным шерсть одной из тварей, замеревшей в прыжке прямо над её головой, и начинает считать каждую ворсинку на выступающих и обтянутых сероватой кожей рёбрах. Вид этого непропорционально худого и при том огромного тела кажется теперь вовсе не пугающим, а жалким, но и это, слишком человеческое чувство, исчезает в тот самый момент, когда вся несущаяся, ненормальная, клацающая, сотрясающая воздух одним движением махина при соприкосновении с растянутым вакуумом вокруг них троих превращается в сухой, прогорклый, подобный состроганным ошмёткам прах. Ей не было страшно, ей было зло; что даже в эту ночь, которую она должна была разделить со своей парижской квартирой в безвременном одиночестве, она упирается лопатками в ребристую поверхность парадных, тронных дверей, что возится с Сульпицией, что носится со стаей, что устраивает счастье всех и вся, не имея и толики своего. Гнев сталью бежит по венам. Вой собак, лязг челюстей, грохот свинцовых когтей, беззвучно сотрясающийся камень, ультразвук, инфразвук, поломанный к чёрту хронос — всё шумящее, живое и мёртвое сплетается, смешивается, сминается в её голове одной шинкующей, колючей симфонией ненависти. Несчастного Бертольдо, крадущегося неуверенным шагом вдоль скользких, имеющих глаза и уши стен, Гайана замечает только тогда, когда подхваченные огнём, вывороченные останки звероподобных тварей превращают центральный коридор в адово-алое месиво.       — Лея, займись им.       Волчице не нужно повторять дважды. С нездоровым удовлетворением замечая, как все четыре мраморные конечности с характерным металлическим лязгом отделяются от крепкого туловища вкупе с головой, Гайана позволяет себе облегченно выдохнуть — можно сказать, что она на один шаг ближе к тому, чтоб уйти отсюда. Ей почти равнодушно — наверняка это бесчувственное чувство дожно пугать. Кивнув оборотням в знак того, что они могут покинуть Палаццо, Эйл, бесцельно копаясь носком ботинка в горстке сизого пепла, зачем-то про себя отмечает, что под конец этого импровизированного «совета» здесь уже уберут. Хотя какая, к чёрту, разница. Развернувшись лицом к двери, она упирается горячим лбом в их холодную, узорчатую поверхность, кладя ладонь на латунную ручку, повернуть которую уже не остаётся сил. Сейчас будет казнь. Ей не в первой видеть смерть и не в первой дышать запахом грязных горящих тел, но теперь, в эту ночь, которую она должна была разделить со своей парижской квартирой в дурмане черносливовых сигарет, ей плевать на холёное мясо, даже если это — мясо врага. Неправильная пустота, неправильная ломка. Всё просто. Гайана могла бы мстить за кого угодно, только не за себя.       Щелчок замка, порог и потолок. Мир сужается до трёх констант, трёх букв и трёхмерной реальности, где плоскость «зет» шьёт насквозь капилляры. Окинув Аро полусдержанным взглядом и получив ответный, отчего по телу, по рёбрам и мышцам пробегает книжная дрожь, Гайана выходит в центр зала, коротко кивая рядом стоящей Джейн. Взметнувшиеся от удивления брови Дидимы и Афинодоры — они не знают о произошедшем — ещё раз доказывают тот факт, что никто ничего не сболтнул и спектакль прошёл отлично. Лак на дереве надрывно хрустит. Вцепившаяся в спинку трона Сульпиция хотя бы для приличия могла бы приберечь свои замашки на истерику. Она знала, на что шла, — псы, верные до того момента, пока не почувствуют кровь на языке, не оставили бы от Палаццо, ровно как и от неё самой, мокрого места; хотя, конечно, подыхать в муках от укусов зубастых чудовищ для Королевы было бы раскладом лучшим, чем тот, что её на самом деле ждёт. Эйл не станет щадить. Эйл устроит ей мясорубку.       — Мой Повелитель, — натянуто улыбнувшись, произносит она и, спрятав за спину руки, коротко кивает из мнимой вежливости.       — Гайя, ты как всегда вовремя, — одарив вошедшую ответной любезностью, Аро впивается в её лицо взглядом, резко контрастирующим по характеру со всей бравадой, что он здесь нёс, и задерживает своё внимание на женских чертах больше положенного. Эйл не имеет понятия, что он надеется высмотреть на её некрасивом лице. По рукам и ногам сковывает беспричинная, тугая, дымная дрожь, и приходится судорожно сжать челюсти, чтобы не пошатнуться. Что ты хочешь, что ты хочешь, что ты хочешь, что-что-что?! Гайя щёлкает костяшками, их хруст раздаётся по резонаторам в голове. Это становится похожим на безумие. Это становится похожим на любовь. — Мы как раз подошли к главному. Сантьяго, Феликс…       Двухметровые амбалы, скрутив Сульпицию в четыре руки, позорно тащат её от главного трона прямо к центру зала, так, что подол её дорогого бархатного платья собирает с грязного мрамора всю возможную и невозможную пыль. Нет. Если адским головорезам-псам, оравой несущимся ей навстречу, жалость ещё полагается, — они не выбирали подобной судьбы — то к этой страшной, лишённой человечности женщине она не уместна вовсе. Она никого не щадила: ни год назад, ни теперь, ни в 1547 — и даже свою собственную жизнь умудрилась превратить в бытие из ночных кошмаров.       — Аро, объясни, что происходит! — выкрикивает Дидима с переменным сочувствием и делает шаг вперёд, однако, остановленная рукой Маркуса, прекращает свои сердобольные попытки что-либо изменить.       — Перед нами предатель! — с торжествующим видом произносит Аро, и даже Эйл, знающую, что всё это — одно большое притворство, передёргивает от подобной интонации. — К счастью, мы были бдительны — сколько желчи, — и предотвратили страшное обстоятельство, организованное моей милой, верной супругой.       — Заканчивай уже, — сквозь зубы цедит Сульпиция, делая пару бесполезных попыток вырваться из мужских рук. — Раз хочешь убить, убей.       — Не так быстро, моя дорогая, — холодно отрезает Аро, оборачиваясь лицом к подсудимой, — ведь по твоему расчёту боль от укусов этих тварей должна была быть мучительной и… долгой, — он с подчёркнутым равнодушием кивает стоящей у колонны Джейн; и наверняка многие ожидают, что этот абзац переполнится детальным описанием всех известных истории человечества криков и воплей, однако автор, не склонный придумывать небылицы, читателя обмануть не посмеет. Сульпиции не в первой выносить боль, душа ор в глотке, и не в первой скрестись о мрамор ногтями, чтобы себя сохранить. Здесь Аро просчитался. Есть истина одна: она умеет терпеть, но не привыкла бояться.       — Прекрати, Джи, — с усталом вздохом произносит Гайана, отрывая подругу, увлечённую исполнением данного ей приказа, от жертвы. — Этим ты всё равно ничего от неё не добьёшься, — мрачно оглядев присутствующих, она в очередной раз щёлкает костяшками, пряча безумный блеск в глазах, и бросает короткое. — Дайте факел.       Смолянистая, шероховатая тяжесть его непривычно греет мёрзлую руку. Эйл знает, что поступает жестоко. Есть табу для всех, кому снится боль, — их прошедшее, и даже из самых благих и страшных намерений ворошить его не позволить ни один кодекс чести. Гайане на это плевать. На правила, на закон, на пропасти и запреты, на хронос, на человечность, на доброту и мораль, на нравственность общепринятую, на этику всем известную, на то, что жестокость жестокости рознь и милосердие не отдало свои концы с началом железного века — да плевать ей на эти константы и постулаты, когда и остальные плюют; плюют, желая уничтожить к чертям её зыбкий пронзительный мир и миражи из счастья.       — Положите её на лопатки и держите за все конечности, — говорит Гайана, следя, как Феликс и Сантьяго спешно исполняют отданный им приказ, и медленно подходит к крепкому столу за колонной, где по обыкновению стоит покрытый окаменевшим воском канделябр и добротная керосиновая лампа. — У тебя есть право на последнее слово, — снимая вытянутый стеклянный плафон с заляпанными, мутными стенками, Гайана откручивает металлическое основание горелки, с нездоровым удовлетворением отмечая, что жестяная ёмкость под ней наполнена тягучей, вязкой жидкостью до самого края. Крепко обхватив прохладный металл, она разворачивается лицом к жертве и делает по направлению к ней несколько медленных шагов, подчёркнутых гулким стуком тяжёлых туфель. — Тебе лучше поторопиться.       — Ты ничего мне не сделаешь, — сделав попытку вырваться из стальной хватки, Королева впивается злым, колючим взглядом в её лицо, — ни-че-го, — выплёвывая каждый слог так, словно тот жжёт язык, она пугающе, ошалело скалится. — Я сделала всё за тебя ещё год назад. Ты же помнишь ту ночь? Конечно, помнишь… когда укурилась так, что до сих пор воняешь, — нервный смешок срывается с её губ, и женщина на мгновение отводит взгляд, чтобы только собраться с мыслями. — В день вашей помолвки он трахал не тебя, что и не удивительно — у кого встанет на такую морду. Наверняка досадно знать, что тебя любят только из жалости и хороших манер, — глаза её нездорово блестят и вновь захватывают в плен почерневшие от мучительно скрытого гнева омуты, — но дело не в этом. Знай, это была я. Этот сосунок изменил тебе по моей воле, — она часто-часто кивает, широко, пугающе улыбаясь, и заходится сардоническим, надрывным, надсадным хохотом. — Ты же знаешь, убеждать у меня получается.       Конечно, Эйл знает. Ещё тогда, когда она копалась в её воспоминаниях о Владимире и протягивала логическую цепочку между осведомлённостью румын о плане Вольтури и связи итальянской Королевы с соправителем, трагическая правда лежала как на ладони. Конечно, Эйл знает. Наверное, её в достаточной степени перетрясло год назад, когда она, как правильно сказала Сульпиция, укурилась так, что до сих пор воняет; наверное, после той ночи любая правда, связанная с кошмаром её декабря, перестала иметь значение. Конечно, Эйл знает. Знает, что не вернётся, что не расскажет Каллену, что не попробует вернуть прошлое и их хрупкий, не нужный никому рай, походивший на сплошное минное поле. Ей было незачем, некуда и никогда. Конечно, Эйл знает. Знает и то, что когда вскрылось всё это, словно ящик Пандоры вскрылось, она выкурила за ночь пачку сигарет, всю, до окурка последнего. У неё под рёбрами тогда что-то тоже сломалось. Оборвалось. Закончилось. Она написала автопортрет и тут же его сожгла. Пожалела. Переписала, только это было уже не то. Тогда всё уже было не то: ни боль, ни счастье. И пришло осознание, что шесть букв теперь вдвое меньше. Вдвое. И их — двое.       — Жаль, эта исповедь тебя уже не спасёт, — сочувственно вздохнув, Гайана подходит к Сульпиции на несколько шагов, медленно наклоняя над её телом жестяную прохладную ёмкость. Тонкая прозрачная тягучая струя, взвинчиваясь и прерваясь, льётся на дорогую ткань одежды и мраморную кожу, век совершенства которой уже сочтён. Запах керосина мгновенно распространяется по тронному залу, и на лице Королевы, наконец, мелькает то, что раньше, минуту назад, ей получалось так ловко скрывать. Ужас. Ужас в этих глазах Эйл вспомнит ещё не единожды. Отшвырнув от себя овалообразную склянку, с глухим бренчанием соприкоснувшуюся с наборным мрамором, Гайя едва заметно кивает, тем самым позволяя Феликсу и Сантьяго отойти на безопасное расстояние. Огонь касается подола платья, измазанного в грязи, почти сразу. Вопль незаточенным лезвием режет вату из тишины, а ей, даже не вздрогнувшей, держать эфес не впервые. Уже на десятой секунде потеряв интерес к кроваво-мясному сгустку, лихорадочно бьющемуся в конвульсиях огня, Эйл фиксирует тяжёлый, смолянистый факел в железном кольце, ввинченном в мощную стену. Обхватив руками худые, тонкие плечи, она в сотый раз щёлкает суставами и, бесцельно прислушиваясь к их незамысловатому, чарующему хрусту, цедит сквозь зубы:       — Когда останется один скелет, раздробите кости. И дайте этому догореть.