Без тебя

— Привет. Я Джек Твист, - ковбой улыбается из-под помятых полей шляпы, протягивая руку. Прищурившись, Эннис отвечает на пожатие, чувствуя твердость чужой ладони и шершавые мозоли на пальцах. Нет, его тело не пронзают мурашки, и колени не слабеют, но отчего-то по венам разливается необъяснимое тепло, и непривычная улыбка искривляет губы, заставляя нервничать. А еще он замечает, что солнце сегодня яркое и слепящее, в такую погоду бы - на берег реки, рыбачить на солнцепеке, болтая ногами в воде, дурачиться над шутками друга. Вот только друзей у него нет. И не было никогда. — Эннис Дел Мар, - голос скрипит, как несмазанная телега где-то на ферме в Техасе, но неожиданно напряжение, сковывавшее плечи так долго, отпускает, и он расправляет спину, глядя на нового знакомого открыто и ясно. У Джека глаза голубые и мечтательные, они похожи на туманную дымку, что плывет рано утром в горах - на самом рассвете. — Приятно будет работать с тобой, Эннис. Ты кажешься неплохим малым, - перекатывает соломинку на губах, а у Дел Мара почему-то пальцы на ногах немеют и щекочет в горле, будто там застрял комок непривычного, беззаботного смеха, что рвется наружу. — Может быть, по стаканчику? Когда шел сюда, заметил бар один неподалеку, сразу за углом. И обрывает себя на полуслове, будто опасаясь насмешки. Но Джек лишь улыбается шире и подмигивает захливатски, чуть прикусывая губу. — А, может, и не по стаканчику, - и хлопает нового друга по плечу так сильно, что тот едва сохраняет равновесие. - У меня тут пикап, но никуда он не денется, думаю. За парой пива следует другая, они как-то естественно переходят к виски, и Эннис не узнает сам себя, когда рассказывает Джеку про детство под Сейджем, возле самой Юты, про то, как рос под присмотром брата и сестры, когда разбились их родители, вылетев с единственного поворота по дороге на Дед-Хорс и оставив им двадцать четыре доллара наличными и дважды заложенное ранчо... Он говорит, не в силах остановиться, будто плотину прорвало, будто не может держать эти слова в себе, будто давится ими. И в голубых льдинках задумчивых глаз ковбоя он не видит скуку, лишь интерес и сочувствие, растекающиеся по радужке каким-то необъяснимым теплом. Тьма наползает на Вайоминг матовым чернильным облаком, в баре посетителей становится все больше, а их голоса уже звенят, сливаясь под потолком в глухой, неразборчивый гул. В какой-то момент Джек просто протягивает руку, накрывая ею ладонь Энниса. Легко и естественно, как солнце всходит утром на востоке. А его просто ведет от аромата сигарет Джека, мускусного пота и легкой, как запах травы, сладости, что окутывают приятеля невидимым плащом и вонзают тысячи мелких иголочек в тело. Он смотрит на ковбоя ровно две секунды. Две долгих, бесконечных, как Вселенная, секунды, пока он может еще выдернуть руку, отпрянуть, перевести все на шутку. Но Эннис просто сжимает пальцы и опускает ресницы, когда растрескавшиеся губы Твиста накрывают его рот. И это... это, как открыть глаза и обнаружить, что вернулся домой. — Лет сорок назад нас бы за это забили сапогами прямо здесь, не отходя от стойки, - как-то задушенно бормочет Дел Мар, отстраняясь не больше, чем на дюйм. Так, что вкус Джека все еще на губах, так, что воздух все еще - общий, и стон, срывающийся с губ ковбоя, можно попробовать языком. — Хорошо, что на дворе двадцать первый век, - хмыкает Джек и тянет Энниса к себе. Так, чтоб скользнуть ладонями под рубаху, так, чтоб провести горячими ладонями вдоль позвоночника, пуская по коже табун мурашек, так, чтоб потереться пахом о бедра и одновременно тронуть губами ямку под ухом. И плевать, что девчонки хихикают, пялясь из-за столика у дверей, что два бородатых мужлана кривятся презрительно, отворачиваясь, что пожилой ковбой стремительно, почти бегом, уходит прочь, даже не допив свое пиво. Они и не видят этого - Эннис и Джек, потому что это неважно, потому что есть это дыхание и эти губы, и руки, блуждающие под одеждой. А потом до рассвета - одна кровать на двоих, десятки скуренных сигарет, исцелованные до красноты губы и узоры из лиловых пятнышек по всему телу. И впереди - целое лето на Горбатой горе, где они они будут парить, захлебываясь пьянящим горным воздухом и друг другом - под припекающим жарким солнцем, в свете поблескивающих на небе звезд и жарких всполохов потрескивающего костра. Только вдвоем - над всем этим суетливым, кажущимся бестолковым и таким далеким миром. — Куда ты теперь? - спросит Эннис Дел Мар на исходе лета. — В Нью-Йорке сейчас можно неплохо подзаработать, мой дядя сдает квартирки почти что задаром. Нам с тобой такая как раз подойдет, - скажет Твист и и ухмыльнется, когда друг повалит в траву ловкой подножкой и навалится сверху, обхватывая ладонями лицо. ... Шел две тысячи седьмой год. Это было долгое и жаркое лето на Горбатой горе для Энниса Дел Мара и Джека Твиста. Обоим еще не было и двадцати, и оба уже были чертовски и безмятежно счастливы. Так, как это только возможно в их годы.