Meine Geschichte der Liebe (рабочее)

Глава 3

«POV АНАСТАСИЯ ЗВЯГИНЦЕВА» 22 июня 1941 год.       Повсюду была паника, днем объявили о войне, а затем, через несколько дней, двадцать восьмого июня, прямо за лесом, раздались взрывы. Люди ошарашенно оглядывались по сторонам, застыв, словно в таком состоянии им ничего не грозит. Я услышала нечеловеческий вопль и кровь словно застыла в моих венах. Юрий Аркадьевич, председатель села, держал рвущуюся Машу, но она, словно была сильнее мужчины, вырвалась и, спотыкаясь, побежала в сторону лесной дороги. Все знали, что буквально час назад, именно по этой дороге ушел её муж Тимур и там же раздались взрывы. Петровна взяла маленькую дочурку Маши Риту на руки и, убаюкивая её, поплелась с площади подальше. Даже Койко со своими подружками молчала в стороне. Несколько семей запрягали лошадей и уходили в лес.       Бабушкина сестра, тётя Маня, подбегала то к одной уезжающей повозке, то к другой. — Ну куда же вы в лес, да с дитятками, пожалейте хоть их, окаянные. — кричала она. Дядя Ерик уводил её оттуда успокаивая. — Вернутся, Маня, они вернутся, холода ударят, так они и вернутся. — приговаривал он, обнимая её за плечи.       Ближе к вечеру появились немцы. Танки, грузовики, мотоциклы, солдаты в серо-зеленой форме. Некоторые из них смеялись и махали испуганным людям. Жители села в панике бегали друг к другу, не зная, что делать. Всё произошло так быстро, что никто ничего не успел сделать. Баба Люба вместе с Серафимой, моей крестной, помогали Мане загонять скотину в хлев. Маня вдруг схватила меня за платье и легонько встряхнула. — Не смей даже заикаться о немецком, внучка. — шепотом проговорила она. — Угонят они тебя в Германию, слышишь меня? Я кивнула.       Маня и Ерик проводили меня и бабушку до нашего дома и боязливо оглядываясь, пошли восвояси, пытаясь пробираться между домами, не выходя на дорогу.       Бабушка носилась по дому, как ураган, сметая все запасы в погреб и только упрятав всё продовольствие и скотину, села у окна, взявшись за сердце. — Да что же то такое? — ошарашенно спросила она, вглядываясь в мое лицо и медленно поднимаясь со скамьи. — Настенька, поди за мной, поди же, скорее, золотко. Мы с тобой сейчас всё придумаем.       Она, ускорившись, подошла к печи и вынула оттуда золы, положила её в небольшую миску и наказала тоном не допускающим возражений. — Золу в лицо вотри, Насть, а на голову платок завяжи, волосы убери и сними это платье, надень лучше то, в котором картошку копали позавчера. Да не смотри ты так на меня! Делай, что говорят, да побыстрее! — В дверь постучали. — Ой, Батюшки! Ружье! Ружье дедано, убери немедля!!!       Бабушка взялась за сердце и зыркнула на меня, за дверью послышались мужские голоса. А я скорее спрятала дедушкино ружье в погреб.       Стянув волосы в тугой узел и надев старое, драное платье, я всмотрелась в окно и сердце мое ёкнуло, когда дверь в комнату отворилась.       В комнату вошел молодой парень в форме и осмотрел комнату, заметив меня, он улыбнулся самой, что ни на есть доброжелательной улыбкой. Он прошелся по комнате туда-сюда несколько раз, посматривая на меня и на окно, выходящее во двор. В руках у него был блокнот с какими-то записями. Я, почти дрожа от страха, вслушивалась в голоса солдат в другой комнате, надеясь, что здесь им ничего не понадобится. Солдат с веснушками на лице подошел к столу и положил на него маленький, полузавявший цветок красного тюльпана — такие росли только у Серафимы.       Я с ужасом подняла на него глаза, а в моей голове рождались самые ужасные образы, что же они сделали с моей крестной. Солдат подмигнул мне и уже хотел сесть рядом, но кто-то рявкнул так, что я сама подскочила со стула, как и парень.       Мужчина в возрасте, точно в такой же форме, сердито смотрел на парня, а потом колючим взором оглядел и меня. Видимо он был старшим по званию. —Spricht sie Deutsch? — громко спросил он. (Она говорит по немецки?) Рыжий повернулся ко мне. — Говорить? — растерянно спросил он, не выговаривая буквы «Р». Я испуганно помотала головой в разные стороны и потупила взгляд. — Dieses Haus, — сказал мужчина. (Этот дом) Рыжий кивнул и накарябал в блокноте.       Старший раздраженно пробормотал что-то и вышел из комнаты, рыжий, резко выпрямившись, зашагал за ним, напоследок окатив меня любопытным взглядом.       Четверо солдат быстро покинули наш дом и я вышла с комнаты и была удивленна, не обнаружив бабушки.       Баба Люба нашлась за забором — она, живо перекинувшись с собравшимися соседями парочкой слов, побежала в дом, всё так же хватаясь за сердце. — Настя! Собирайся скорей, неметчина весь народ на площади собирает, заявили, что тех, кого не будет, повесят по утру! — закричала бабушка.       Я словно была в тумане. Что же будет с родителями? Что будет с бабушкой? Неужели немцы здесь навсегда? На глаза наворачивались слезы, засосало под ложечкой. Внутри всё как-будто сжалось и я оперлась плечом о бревенчатую стену. В дом опять кто-то вошел, я замерла, глядя на бабушку огромными глазами. — Любовь Михайловна, это я тут, Гриша, — для приличия, парень постучался уже в доме.       Я вышла вслед за бабушкой, а та, будто хотев обнять Гришу, замерла словно прокаженная. На рукаве у него была белая повязка: Polizei. Чтобы это значило? — Ну что, Насть? Собирайся, — ядовито хихикнул он. — минут пять осталось, авось не успеешь.       Он будто двинулся ко мне, но бабушка встала перед ним, уперев руки в бока. — А ну, топай отсюдова, недоросток, — замахала крупным кулачищем она.       Может я и хотела что-то сказать ей, но внутреннее чутье мне подсказывало, что не зря бабушка на него разгневалась, да и что значит его повязка, кроме стража закона, я не понимала. Лишь позднее бабушка сказала, что с этого момента Гриша работает на немцев и он нам отныне не товарищ.       Парень заулыбался старой ядовитой улыбкой, Что была больше похожа на оскал, а потом вытолкал нас на улицу.       На площади было так душно, что я боялась потерять сознание. Большое количество людей сразу из трех деревень тихо и испуганно шепталось. Дед Володя, меся грязь и ходя из стороны в сторону, утирал нос и бормотал: «Всех убьют и детишек не пожалеют». Несколько человек, собравшись в группку, твердили, что ушли бы они в лес, были бы в безопасности. Манникова тётя Люба стыдливо прятала глаза, а её муж, дядя Паша, ненавистно смотрел на сынка, выталкивающего женщин и детей на площадь.       Солдат была тьма, некоторые из них улыбались и даже давали закурить мужикам, некоторые пытались заигрывать с девушками, боязно оглядывающимися по сторонам, а некоторые стояли молча, хмурили брови и прочесывали толпу глазами. Из большого двухэтажного каменного здания сельсовета, где теперь висела надпись «Комендатура» вышло трое. Двое мужчин в форме и фуражках, точно такого же цвета, как и у обыкновенных солдат, но выглядели они холенее, да и погоны были у них совсем не такие. Один из них был невысокий, седой мужчина с усами, лет пятидесяти, а другой, что стоял чуть впереди, напоминал мне чем-то орла. Темные волосы, острый нос и скулы туго обтянутые кожей. Третий человек был явно не военным, он скорее напоминал нашего учителя по математике, невзрачный мужчина лет сорока, с редкими седыми волосами и в пиджаке болотного цвета. — Я полковник армии Вермахта, господин Хайнц, — заговорил черноволосый офицер и мужчина в пиджаке тут же перевел. — Теперь мы здесь хозяева.       Вся площадь замолчала, никто не смел сказать и слова. Даже дети испуганно затихли за заборами. — Но мы пришли сюда не врагами, — снова подал голос переводчик. — мы будем к вам относиться так, как вы будете относиться к нам. Каждый! Каждый должен иметь при себе документ — аусвайс — он подтверждает вашу личность. Чтобы получить этот документ, вы обязаны иметь работу, вы будете работать на благо Германии! И будете жить, как жили. У кого не будет аусвайса, того строго накажут. Введен комендантский час, девять часов вечера, за нарушение — наказание. Собрание окончено. Все принятые правила будут вывешены. Все свободны!       Люди ещё несколько минут стояли будто парализованные, а потом мужики с белыми повязками на руках начали разгонять толпу быстрее. Офицеры удалились, а я, завидев Наташу, бросилась к ней, как и она ко мне. Но ту схватила за руку тётя Полина, а меня уволокла бабушка, вцепившись в платье. 29 июня 1941 год       Я вглядываюсь в глаза стоящего передо мной офицера и не вижу даже капли каких-либо чувств. Как же так, что вы творите… Темноволосый мужчина в черной форме и с черепом на фуражке сощурил зеленые глаза, когда я взяла мальчика на руки. — Gib mir schnell. (Быстро отдай)       Я мотаю головой, буквально наплевав на наказ Мани строить из себя дурочку. Пятилетний Яков цепляется за мое платье тоненькими ручками, а я ничего не могу поделать, ребёнка буквально вырывают у меня с рук и я почти визжу, умоляя оставить его. Звонкий звук пощечины разрезает воздух. Я сижу на земле и потираю горящую щеку. Офицер берет плачущего ребёнка за шею и поворачивается ко мне. — Dummes russisches Schwein! Das ist ein Jude! Nächstes Mal gehst du ihm hinterher! — выплевывает он и уводит ребенка. (Тупая русская свинья, это еврей, в следующий раз ты отправишься за ним!)       Лишь когда он уходит, а за ним его подчиненные, я даю волю слезам. Всего день назад Мария Пилимон стояла на коленях, уговаривая хоть кого-нибудь спрятать мальчика и только я, втайне от бабушки, взяла его. А теперь, всех из семьи Пилимон расстреляют. Все они евреи, а я не смогла сдержать обещание данное Марии. Тётя Люба, мать Гриши, видела, как я завожу ребёнка в сарай и доложила своему сыну.       Всех снова собрали на площади. Приехали неизвестные мужики в форме полицаев на грузовике, их главный, по имени Николаич, грузный, с красной пухлой мордой, больше похожей на рыло свиньи, орал, расталкивая людей от машины, из которой потом вышел Хайнц.       Он преспокойно стоял около неё, пока на площадь выводили семью Пилимон. Яков шел самым последним, позади своей мамы, иногда спотыкаясь из-за подгоняющего его солдата.       Женщины стали просить о пощаде, народ начал галдеть, но внезапный выстрел из пистолета призвал всех замолчать. — Все евреи приговорены к расстрелу, — громко сказал переводчик Семенов, тот самый мужик в уродливом болотном пиджаке. Он стоял чуть впереди полковника Хайнца, держащего в руке пистолет.       Под всеобщие слезы и мольбы, восемь человек стояли около деревянной стены сарая, восемь теней, а самая маленькая из них дрожала, как осиновый лист.       Прозвучали три команды и раздались выстрелы. Яков с раскрытыми глазками медленно оседал на колени, прижимаясь к стене и оставляя на ней кровавый след. Ноги мои подогнулись и меня уволокла тьма. «POV ЙОАХИМ ФОН ШТРАУФФЕНБЕРГ» 29 июня 1941 год.       Я резко продрал глаза, сощурившись от дневного света. Заснул. Опять. От очередной ямы на дороге мой дорогой водитель Фридрих ругнулся так, что у светских дам уши свернулись бы в трубочку. За окном было всё так же слишком тускло, солнце не светило, духота нереальная. Проносившийся мимо меня пейзаж не внушал никакой удовлетворенности, наоборот, я всё больше раздражался. — Фридрих, я закурю. — проголосил я, пытаясь освободиться от сонной хрипоты. Водитель сунул мне портсигар и снова повернулся к баранке. — Ну и дыра. — тихо пробасил он. Я лишь криво усмехнулся. — Сколько ещё ехать? — я попытался скрыть свое ужасное нетерпение выбраться из машины. — Осталось совсем недолго, сейчас подъезжаем к одной из трех деревень, потом лес, а дальше нужная точка. — ответил он. Я резко выдохнул.       Вдруг, неожиданно для нас, мотоцикл охраны впереди остановился, солдаты тихо сошли с дороги и направились в поле. Я, в душе порадовавшись возможности, вышел из машины и двинулся в их сторону, предварительно вынув люгер из кобуры. Мой водитель, как хвост, последовал за мной.       До моих ушей долетел женский плач и я ускорил шаг, разрываясь от любопытства. Трое моих солдат, полукругом стояли около молодой, неприметной девушки в цветастом платке и грязи размазанной по всему лицу, в уродливом платье, в крови, но чья она, я смог рассмотреть позже, когда мой взор опустился чуть ниже. На её коленях лежала почти размозженная голова русского парня, он ещё дышал, а его руки, как-будто горели в конвульсиях. — Господин штандартенфюрер, что вы прикажете? — обратился ко мне солдат.       Я ещё раз посмотрел на женщину, она, говоря что-то непонятное на своем языке, складывала руки в мольбе, а потом, теребя полуживого мужчину за воротник, снова начинала кричать. Солдат красной армии одним целым глазом смотрел на меня, будто выжидая приговор. — Он не жилец и работать не сможет, — тихо сказал я, поворачиваясь и уходя оттуда к машине.       Уже около автомобиля я услышал два выстрела и садясь, я на минуту почувствовал тихое удовлетворение, а потом снова скучный пейзаж. Затем два поста солдат охраны. Видимо, полковник Хайнц решил солдатами не жадничать, что ж, посмотрим.