Meine Geschichte der Liebe (рабочее)

Глава 4

      Я стою над трупом солдата вермахта и с интересом разглядываю его лицо — что он думал до того, как его зарубили топором? Думал ли он о том, какие дикари здесь живут или о своей верной фройляйн, которая ждет не дождется его приезда, да, видимо не дождется…       Злобно смотря по сторонам, я натыкаюсь на группку играющих детей, прямо около поста охраны. Жестом подзываю к себе солдата. — Их, — мотаю головой в сторону. — убрать отсюда.       Их грубо выталкивают с дороги, некоторые попадали и я вижу, как рыжеватый ефрейтор хочет помочь подняться мальчишке, но не может. Не может позволить себе такого при полковнике СС, я улыбаюсь одним уголком рта, но потом снова опускаю голову к трупу.       Приказываю похоронить его и сажусь в машину. Фридрих медленно едет по селу. Внешне я выгляжу вполне спокойно, но по двигающимся желвакам и белесым костяшкам на руках водитель быстро замечает мою клокочущую ярость и не задает вопросов. Не вызывающие во мне ни капли симпатии деревянные дома стоят по обе стороны дороги, затем идут двухэтажные каменные, а затем большая площадь и здание комендатуры.       Повсюду снующие жители и солдаты вермахта. Моих здесь нет, видимо уже на постах. Я буквально вылетаю из машины и со злостью хлопаю дверью. Люди толкают друг дружку локтями, некоторые тычут на меня пальцем. Зверье. Навстречу мне выходит Хайнц. За его лживой улыбкой скрывается презрение, ну, естественно, бедного Хаинца направили в тыл, а не на фронт. И теперь ему не рассказать своим бабам о подвигах на войне… Или рассказать — полковник редкий врун. Зависть — ещё один его порок. — Хайль Гитлер, господин штандартенфюрер, — приветствует он, улыбаясь. — Хайль Гитлер, герр Оберст, — я изначально пессимистично настроен. — Господин штандартенфюрер, как вам погода? — он любезно приглашает меня войти в комендатуру, пропуская вперед. «Сейчас я расскажу тебе, как мне погода».       Внутри носятся солдаты вермахта, расставляя мебель, разнося коробки с документами и заполняя аусвайсы для жителей. За всем этим наблюдают мои подчиненные. При виде меня они вытягиваются по струнке и отдают приветствие. — Грязно. — Я нервно отмахиваюсь от вездесущих комаров. Чёрт бы их побрал.       Мы поднимаемся на второй этаж по ужасно крутой лестнице и я слышу крики, готовлюсь сделать выговор кричащему, как на последней ступени на меня налетает человек и я чуть ли не падаю назад, но всё же успев схватить тело, чтобы оно кубарем не покатилось вниз, и удержаться на ногах, отталкиваю от себя его. Хайнц лениво хватает за плечо, как я понимаю теперь, женщину, толкает с такой силой, что она падает на спину.       К ней подбегает старуха и пытается поднять. Я в ужасе не могу свести глаз с этого чудовища. В драном коричневом платке и таком же платье, большем раз в пять, чем требуется, в галошах, стоит худощавая женщина. Я никак не могу рассмотреть её лицо из-за жирного слоя черной краски — она покрывает всё, лицо, руки. Старуха что-то лепечет мне, держа женщину за рукав, а та смотрит в потолок. Хайнц, даже не слушая её, приказывает выгнать их отсюда и уводит меня прочь, пытаясь не слишком опозориться в первый день работы. — Зачем это? — не понимая, спрашиваю я. Мы заходим в просторный кабинет и уже отсюда я вижу свои документы на столе. — О чем вы, господин штандартенфюрер? — как-будто не понимая, спрашивает Хайнц. — О грязи на оборванке? — Это была зола, Хайнц, — я сажусь на твердый стул и набиваю ритм пальцами об стол. — Это не важно, — хохотнув, он водит своим длинным носом в разные стороны, пытаясь найти стул. — Они думают, что кто-нибудь из наших доблестных захочет взять дикарок в жены.       Но стула не оказывается и поэтому я со скрытой удовлетворенностью наблюдаю, как он становится перед столом, убрав руки за спину. — Я даже не сомневаюсь в этом, — говорю я, поднимая глаза на полковника. — что с моим размещением? — Вам подыскивают дом. — А с местными жителями? — Они довольно мирные, некоторые пытались бежать в лес, но мы вовремя их вернули. Правда, сегодня ночью был инцидент. — он прошелся по комнате, почесывая макушку. — При въезде в село я видел труп вашего солдата, господин Хайнц.       Он будто съеживается и становится, прямо-таки, не двухметровой шпалой, а мелким гномом. — Даа, я как раз об этом. Преступник уже пойман, господин штандартенфюрер, — он снова выпрямляется. — Это мальчишка, к утру завтрашнего дня он будет казнен. — А что с евреями? — спрашиваю я, сощурившись. Тут на полковника находит волна позитива и он облегченно выдыхает. — Все расстреляны. Я начинаю копаться в вещах, давая понять, что мне дальнейшее общение неинтересно. Полковник начинает разворачиваться, как мне в голову приходит идеальная мысль. — Полковник Хайнц, — я так приветливо улыбаюсь, что можно подумать сегодня день рождение фюрера. — ведь за каждого убитого солдата немецкой армии мы будем вешать и расстреливать десять местных жителей? Вы мне писали об этом. Хаинц переминается с ноги на ногу. — Так точно. — говорит он. Спустя несколько часов, полковник присаживается на меленький диван около моего книжного шкафа. — Йоахим? — я вздрагиваю. — Вам, случайно, не нужен секретарь? Я пытаюсь прогнать неприятное ощущение от того, что он назвал меня по имени и взять себя в руки. — Случайно нужен, господин полковник. — не отрываясь от бумаг, отвечаю я. — Тогда у меня к вам предложение, — он продолжает, не дождавшись ответа, — что если я подберу вам секретаря, а вы, мой дорогой, любезно одолжите своих солдат, завтра на расстрел? Я криво усмехаюсь. — Хотите, чтобы мои солдаты делали для вас грязную работу? Полковник отмахивается. — Что вы, я не это имею ввиду… — Нет, нет, я вас понял, — перебиваю его и закуриваю. — вы ведь не забыли про ещё девятерых человек подлежащих наказанию? Я вас прекрасно понимаю, ненавидя солдат СС, они будут тянуться, как маленькие дети к солдатам вермахта. Как говорят русские: «Променяют шило на мыло». Какие ещё задачи стоят перед Вами, господин полковник? Он хищно улыбается и выдыхает клубок дыма. — Изъятие огнестрельного оружия из домов, благоустройство солдат и офицеров, устранение евреев, подчинение местных жителей, повышенная охрана местности, особенно железной дороги, — он помолчал. — ах, да, ещё устранение партизан, если таковые имеются. Всё по мелочи, но требуется очень много сил.       Я затушил сигарету и снял китель. Где-то вдали загромыхал гром и я, с чувством полной удовлетворенности, встречал свою любимую погоду. — А у меня, господин полковник, задачи весьма трудны. Я обеспечиваю вам безопасность, вам, нашей работе и нашим солдатам. И как я посмотрел сегодня днем, у меня плохое начало. А партизаны появятся, не беспокойтесь, те же дворовые мальчишки будут зарубать ваших солдат топорами и взрывать мосты, если… Если вы не будете показывать свою власть. Поэтому завтрашняя казнь — хороший пример, насколько власть у вас в руках. — Из кого же мне отбирать, господин фон Штрауффенберг? Я пожал плечами. — Из тех же мирных жителей, конечно: детей, женщин, стариков, мужчин. Полковник долго смотрел мне в глаза, анализируя, что я сказал и ища в этом насмешку. — Скажем из тех, кого поймают после комендантского часа? — он просветлел.       Полковник оставил меня одного ненадолго. Вскоре пришел гауптман Шунце, мой верный помощник. Маркус имел зализанные иссиня черные волосы и зеленые глаза, обладал живым умом, но часто шел против правил и проявлял слишком много лишних чувств. «POV АНАСТАСИЯ ЗВЯГИНЦЕВА» 29 июня 1941 год. — ВОН, ВОН, ВОН, ГРЯЗНАЯ СКОТИНА! — орет немец, снимая с плеча автомат и я начинаю пятиться, а потом и вовсе бежать.       Заляпанные мною документы слетают на пол и жирный немец выползает из-за стола, держа в руке оружие.       Я совсем не смотрела куда бегу, лишь бы отсюда, лишь бы подальше. Последнее, что я увидела, это две фигуры, движущиеся прямо на меня. Я налетаю на одну из них, с ужасом понимая, что это черная немецкая шинель, а ноги не чувствуют пола, какой-то офицер обхватывает меня одной рукой и держит над лестницей, а затем легко отталкивает меня от себя на пол, но чужая рука всё же делает свое дело и я лечу на спину, ударяясь затылком о деревянный пол.       Ко мне подбежала бабушка и помогла мне встать, а своего преследователя я не замечаю.       Бабушка трясет меня за рукав и чуть ли не плачет. — Господин офицер, она не специально, извините, господин офицер! Не сердитесь пожалуйста… — лепечет она.       Два офицера стоят недоуменно уставившись на бабу Любу. Один из них — полковник Хаинц, чуть ли не ревет от злости, второго вижу впервые. Офицер в черной, как уголь форме, резко отворачивает голову от лепечущей бабушки и вперает взор в меня. Я смотрю вверх, пытаясь сдержать слезы от ужаса. Нас буквально выталкивают из комендатуры на виду у всех.