Meine Geschichte der Liebe (рабочее)

Глава 5

«POV АНАСТАСИЯ ЗВЯГИНЦЕВА»       Весь день я просидела около окна с пустыми глазами — мне не хотелось ни есть, ни пить, ни спать. Я как будто полностью онемела и только в таком состоянии чувствовала себя лучше. Бабушке стало совсем плохо с сердцем и она, отвернувшись от всех к стене, лежала на кровати под двумя одеялами. По дому возилась Тетя Маня, худенькая пожилая женщина, с добрыми глазами, она хлопотала вокруг печи, выпекая, наверное, самые вкусные пирожки в мире. — Немцы сегодня своего хоронят, около конюшни, — сказала она потускневшим голосом. — за что тебя так сегодня, в комендатуре?       Я отвернулась от окна и тряхнула волосами, пытаясь избавиться от воспоминаниях такого унижения. Голова загудела, когда я легонько прикоснулась к ушибу на затылке. Тетя Маня тяжело вздохнула и разлила крепкий чай по кружкам. Она всегда понимала меня, хочу ли я поделиться, либо нет. Бабушка же настойчиво бы расспрашивала обо всем.       Я ополоснула лицо и руки холодной водой с мылом, чтобы смыть золу. Бабушкино старое платье казалось мне намного удобней, чем свои городские легенькие платьишки. Волосы были распущены и Маня, не найдя больше другого занятия, медленно, не спеша, распутывала золотистые локоны.       Вот уже битый час я прокручиваю в голове слова жирномордого немца. — Du wirst die Böden schrubben, und wenn du dich wäschst und hübsch machst, kannst du unsere Soldaten im Soldatenheim besuchen. Karrierechancen versprechen wir keine, aber Essen und Geld wirst du schon genug haben. Genug für dein hässliches Leben. (Ты будешь драить полы, но если вымоешься и хорошо оденешься, можешь пойти к нашим солдатам в общежитие. Карьерный рост мы не обещаем, — он заржал, чуть ли не задыхаясь. — но еда и деньги у тебя будут. На твою жалкую жизнь).       Переводчик ещё не успел до конца всё сказать, как я, забывшись, положила руки на тесный, мелкий стол и измазала некоторые бумаги золой и побежала от орущего немца, как можно быстрее.       В дверь громко постучали и тетя Маня побежала открывать засов. Я любопытно высунулась из кухни в коридор. — Настя, у нас беда, — проорала Наташа, влетая в дом.       Всего лишь на секунду я раздраженно подумала, сколько же ещё будет такого горя.       На покрасневших от бега щеках были слезы, а волосы напоминали мне птичье гнездо: девушка сильно запыхалась. — Тише ты, бабушке нездоровится… — я покрутила пальцем у виска и вывела Наталью во двор. — Рассказывай, что случилось. Она обхватила себя руками, усевшись на скамью около крыльца. — Колосовы! — завыла она. — Нашли иииих, мертвыми нашли, расстреляли их… давно, видимо. Я с ужасом прижала ладони к груди и быстро заморгала. — Как же так… Наташа, громко и обиженно шмыгнув носом, поднялась на ноги. — Насть, — тихо проговорила она. — дядя Юра (отец Тимура), поминки устраивает, сходим, помянем Машеньку нашу, они ведь даже и месяца не прожили после свадьбы. А как же Риточка?       Я прижала к себе всхлипывающую подругу и подняла глаза к небу — набегали тучи. — Сходим.       Мы проходили как раз мимо конюшни, когда раздались выстрелы. Сразу три залпа. Я заметила вдалеке немецких солдат и решила подойти поближе. Маня что-то говорила про похороны их офицера. Любопытство взяло надо мной вверх.       Наташа решительно взяла меня за локоть, но останавливать не стала.       Несколько офицеров стояли, понурив головы, ещё один из них нервно курил.       Рядовые закапывали тело. Я подошла так близко, что меня могли заметить даже не всматриваясь. — Насть, пошли отсюдова. — начала уговаривать Наташа и тянуть меня за руку. — Что нам тут делать? Ещё и попадет.       Я кивнула разворачиваясь, но немцы вдруг всполошились, смотря куда-то в сторону церкви.       На них — с вилами — шла тетя Алевтина, мама Маши. Выглядела женщина ужасно, бледна, как смерть, в одной ночной рубашке и босая. Она что-то кричала им и махала вилами из стороны в сторону, подходя всё ближе и ближе. Я услышала немецкую команду «отставить стрелять». А навстречу к женщине пошел полковник Хайнц, долговязый мужчина. Он выставил перед собой руку и убрал пистолет в кобуру, приказав ей уходить. Но она как будто не слышала его. Её горе, её материнское горе полностью затуманило разум. Я закричала ей не своим голосом, когда прозвучал выстрел. Алевтина, с выступающей на рубашке кровью, свалилась в траву. Офицер в черном мундире и с дымящимся пистолетом в руке подошел к полковнику Хайнцу, они оба склонились над женщиной. Случилось то, от чего я чуть не потеряла самообладание и, наверное, тысячу раз пожалела о детском любопытстве — неизвестный офицер выстрелил повторно. В голову. Я завизжала, прикрывая руками лицо и кусая кулаки. Убийца в черном повернулся ко мне лицом и я узнала офицера СС из комендатуры. — Ну всё, теперь точно пора уходить, — прошипела Наталья. — нам сейчас попадет же «POV ЙОАХИМ ФОН ШТРАУФФЕНБЕРГ» 30 июня 1941 год.       Я стою рядом со зданием комендатуры и вдыхаю свежий утренний воздух. День начинается хорошо, когда припекает солнце и поют птицы. День начинается великолепно, когда гремит расстрел, а я не потерял ни одного солдата. Люди, рыдая, бегут к своим убитым родственникам. Я потираю замерзшие руки в кожаных перчатках и сажусь в машину. Шунце, чуть дрожа, садится следом. Водитель трогает. — Брось, Рихард! Ты ведь не первый раз командовал расстрелом — я ободряюще хлопаю его по плечу.       Он мельком оглядывается на меня, тихонько качаясь на сиденье взад-вперед. — Там были дети. — оправдывается он, снимает фуражку и промокает лоб платком.       Я пожимаю плечами и откидываюсь на спинку. — Всего один, его поймали на краже. — говорю я, повернув голову в сторону мелькающих построений за окном. — Это война, а не школа.       В одном из этих бревенчатых домов мне предстоит поселиться вечером, перспектива этого вовсе не радует, но Хайнц настоял, а мне надоело видеть его мелькающую рожу в общежитии.       Мой взгляд цепляется на знакомом силуэте и я громко приказываю остановиться, медленно выхожу из машину и жду, пока идущая девушка поравняется с машиной. Она идет медленно, будто выбирая, куда ступать, всё в том же драном платке и коричневом платье. Очень худая, невысокого роста и… опять в саже.       Я быстро заглядываю в автомобиль. — Ну-ка, кто из вас говорит на этом чертовом языке. — бегло спрашиваю я у солдат.       Они удивленно вылупили две пары глаз и я, чертыхаясь, выпрямляюсь.       Ловлю её взгляд. Голубые глаза — это всё, что мне удается увидеть в черном месиве. Это и испуг. Будь она немкой, я бы назвал эти глаза бесподобными. Мне хотелось остановить её и придраться к чему-нибудь: к документам, к внешнему виду, к происхождению, неважно, но это желание ушло так же быстро, как и явилось.       Она, гремя какими-то ведрами, проскользнула мимо и, переходя на бег, направилась в строну площади.       Днем на поезде прибыл генерал Штейн с новыми подчиненными. Хайнц стелился везде, где ступала нога коротконогого грузного мужчины, пятидесяти лет отроду. А тот хвалил всё, что слышал. И общежитие для солдат, и комнаты офицеров, и театральное представление, которое уже готовит местная молодежь, и усиленную охрану всей территории этого большого села. Лишь услышав об утреннем расстреле (адъютант Хайнца — Хозенфельд — не забыл уточнить, что был расстрелян и ребенок), Штейн брезгливо поморщился и посмотрел в мою сторону.       Не буду врать, что охотно отдал своих солдат Хаинцу на расстрел. Зная, какой сброд живет в этом селе, я не исключал возможности оказаться перед убитыми подчиненными.       Я также промолчал, ни сказав не слова, что это полковник отбирал людей и мальчика, со светлыми, русыми волосами, тоже выбрал он.       Штейн и Хайнц сидели в большом помещении, которое ранее служило зрительным залом, так называемого «Дома культуры». Здесь неплохо сделали общежитие для солдат и я со скучным, незаинтересованным видом, закинув ногу на ногу, листал отчет о переправке военной техники через станцию, выбрав самый крайний столик, выстроенных в ряд на блестящем паркете.       Генерал косо посматривал крысиными глазками в мою сторону и шептал что-то Хайнцу. Вероятно, недоумевая, почему господин штандартенфюрер здесь, а не на своем месте, в будке гестапо, как цепной пес. Полковник притащил меня, как он выразился, «получить удовольствие» и набрать официанток в ресторан для офицеров рядом с домом культуры. Там, в большом каменном здании, отлично обставленном, раньше жила семья евреев, а теперь будет ресторан, ежедневные выступления и комнаты офицеров. — Штандартенфюрер, вы совсем не смотрите? — удрученно спросил полковник.       Я непонимающе поднял брови, а затем перевел взгляд на официантку. Черные, как смоль волосы, маленькие стреляющие глазки. Сидящий справа Шунце, видимо, млел. Девка открыто-вызывающе улыбнулась, что мне захотелось кинуть в неё стулом.       Полковник театрально хлопнул в ладоши и подозвал черноволосую поближе. Я с большим унынием наблюдал эту сцену. — Спроси, как её зовут, — обратился он к Семенову, его вечной тени. — Мария, — ответила девушка сладким голосом, посматривая то на меня, то на Хайнца. Хайнц повторял имя, пытаясь сказать правильно. — Сколько лет? — Девятнадцать. — Хочешь работать здесь? Мне на секунду показалось, что она подскочила от счастья. — Да, господин полковник, — радостно ответила Мария.       Хайнц осмотрел фигуру девчонки пошлым взором и пошутил примерно в том же стиле. Генерал, видимо, разделял его хорошее настроение. Я округлил глаза и попытался больше не вслушиваться. — Осталось одно место! — объявил Хайнц и потер руки от нетерпения.       Я отложил документы в сторону и закурил — это всё не приносило мне ни капли восторга. Полковник скорее отвлекал меня от работы, чем развлекал. Перед глазами то и дело мелькала женщина с вилами. Я попытался отогнать от себя её образ, но тот, как нарочно, не выходил у меня из головы.       Перед столом полковника стояла уже другая девушка. Длинные волосы, заплетенные в косу, цвета заката над Эльбой, такой насыщенный был цвет. Конопатое детское лицо. Может я видел её уже где-то?       Казалось, что у Хайнца даже пропал азарт и он устало таращился на неё. — Имя? — спросил Семенов. — Наташа. Наташа Павлова, — быстро ответила она, не отводя взгляда от полковника.       Руки её совсем незаметно подрагивали, вся поза говорила о каком-то зверином страхе и опасении внутри. Да, это она. Её я видел на похоронах рядового. Но тогда она была не одна. — Сколько лет? — Девятнадцать.       Хайнц усмехнулся и пробормотал своему адъютанту, усатому Хозенфельду, что ему больше не интересно. — Вы не подходите нам. — сказал Хайнц, вставая.       Девушка держалась от того, чтобы не упасть в ноги солдатам, начала упрашивать полковника на русском языке, что Семенов даже не потрудился перевести. — Что она говорит? — заинтересованно спросил я.       Девушка посмотрела в мою сторону и открыла рот от изумления, казалось, вот-вот её страх вырвется наружу. Я заметил это. Семенов передернул плечами и вытер вспотевшие руки об штанину. — Она говорит, что очень хочет работать здесь. — дрожащим голосом сказал он. Я встал со своего места и подошел к испуганной девушке. — Если она так уж сильно хочет, то пусть работает. — пренебрежительно бросил я. Хайнц подошел к девушке с другой стороны и заговорщически повел бровями. — Уж если так угодно господину штандартенфюреру, то пожалуйста. — он засмеялся. — Офицер СС всё же не остался равнодушен, правда? Генерал засмеялся свиным визгом. Меня будто обдало жаром. — Прекратите этот цирк, господин полковник, — я подошел к нему так близко, что расстояние между нами не превышало десяти сантиметров. — вы не трюкач и не клоун, вы полковник армии вермахта. Я не вижу ничего плохого, чтобы принять эту девушку на работу, даже если вас не устраивает её наружность.       Я развернулся на каблуках сапог, поправил белый, накрахмаленный воротничок Наташи и вышел вон.