Meine Geschichte der Liebe (рабочее)

Глава 6

«POV ЙОАХИМ ФОН ШТРАУФФЕНБЕРГ» — Господин штандартенфюрер, вот этот. — говорит водитель и автомобиль останавливается около редкого полусгнившего забора.       Я, всё ещё раздраженный, оглядываю новое место жительства. Дом среднего размера из бревна, обнесенный покосившимся синим забором. По небольшому участку гуляют домашние птицы. Небольшой сарай, неподалеку баня.       Бирюзовые рамы дома потрескались от старости и я легонько дотрагиваюсь до них, ощущая шершавую поверхность.       Слышу заливистый лай и из будки позади крыльца выбегает косматая псина. Она виляет хвостом, одновременно рыча. Шунце вскидывает руку с люгером, глядя на собаку, но я молниеносно перехватываю её. — Это всего лишь собака, — говорю я. — это её дом. Он лишь делает свою работу...как и мы.       Фридрих аккуратно вытаскивает два чемодана из багажника. Полицаи, севшие нам на хвост у дома культуры в качестве охраны, посапывая, берут у водителя вещи. Их двое. Темный долговязый паренек и пухлый мужлан, похожий на бочку, с волосами завязанными в хвост. — Кто здесь живет? — спрашиваю я. Шунце слегка оживает, выходит из оцепенения. — Две женщины. — отвечает он.       Я вижу подтверждение его словам, когда из дома полицаи выталкивают двух баб. Одна из них кажется мне знакомой, но я не обращаю внимания на это. Они ничего не понимают и тянутся к одному из полицаев, тот, крича и ругаясь, грубо отталкивает их от себя.       Захожу в дом. Внутри потемки, но я могу точно сказать, что здесь очень чисто. Вытираю ноги о коврик и прохожу дальше. Шунце влетает за мной в грязных сапогах и я тяжело вздыхаю.       В доме три комнаты — две маленьких и одна большая, скудно обставленные. В каждой комнате есть узкая кровать и я точно могу сказать, что две из них слегка помяты. Захожу в одну из двух маленьких комнат. Сквозь легкие цветастые занавески проникает свет. В этой комнате намного светлее, чем во всем доме. На прикроватном столике лежит бордовая книжечка. Я потираю переплет и раскрываю её: сборник стихов. Листаю страницы — наверняка очередная советская пропаганда. Кладу книгу точно на свое место, как будто её никто и не трогал.       Здесь, в комнатушке, пахнет цветами и чем-то ещё — легкий не навязчивый аромат. Прохожу дальше, едва не налетев на худющую кошку, чертыхаюсь. На кухне стоит печь, на столе три тарелки. Видимо жители дома садились за ужин. Почему три? Окна дома выходят на дорогу, во двор и на поле. Выхожу на улицу — тут намного свежее, несмотря на наступающую грозу. На улице стоит всего одна баба и я вопросительно смотрю на адъютанта. Не прибил ли он часом вторую? — Здесь живет другая, — он пожимает плечами и подходит ближе. — я был здесь, искал еврейского мальчика, нашел в сарае.       Я смотрю на маленькую русскую бабу в узорчатом платочке и недоуменно вскидываю брови. Полицаи заносят вещи в дом. Смотрю на Шунце, пытаясь прочитать какие-либо его мысли. Зеленые глаза мерцают слабым огнем и я чувствую, что внутри себя он мечется. — Ты же знаешь, что бывает за укрывательство евреев, — говорю я, он резко вскидывает голову. — в любом случае, они должны были понести наказание. — Девушка была совсем молодая. — почти шипит он, чтобы никто не услышал. Мой водитель подходит к бабе и что-то произносит. Та смотрит на него снизу вверх с удивлением, а затем быстро кивает головой и бегом скрывается в доме. — Что ты ей сказал? — спрашиваю я. Он смеется. — Сказал, что хочу пить. Я щурюсь. — Ты же не разговариваешь на русском, — констатирую я. — Господин штандартенфюрер, вы меня недооцениваете, — он хитро улыбается. — Я могу сказать всего три слова, но вряд ли они бы пригодились вам в общении с фройляйн.       Я чувствую укол злости, а Шунце предостерегающее смотрит на водителя Баба выбегает с кувшином и преподносит его Фридриху. — Мы выселим жителей дома в сарай, — говорит Шунце, а Фридрих вытирает рыжие усы рукавом. — Так будет безопасней. Я усмехаюсь и делаю знак освободившимся полицаям, чтобы они свалили на все четыре стороны с моих глаз. — Не стоит, Рихард, дом большой. Пусти женщину в дом, пусть приготовит мне место, — я сажусь на скамью около крыльца и потираю виски. — вы можете быть свободны.       Шунце садится в машину, на прощание одаривая меня сочувствующим взглядом. Машина трогает, оставляя меня одного.       Вытаскиваю портсигар из нагрудного кармана и закуриваю. Поглаживаю выпуклую свастику на прохладном металле. Духота как будто обволакивает мое горло и я опираюсь спиной о стену дома. Закрываю глаза, прислушиваюсь к окружающим звукам.       Где-то далеко кричат дети, наверняка совершающие какую-нибудь пакость; совсем рядом, наверное за забором, трещит кузнечик; поют вечерние птицы.       Чувствую, как перед закрытыми глазами сверкнула вспышка и полностью расслабляюсь. Видимо не стоило. Я чуть ли не подскакиваю с места, когда в мою руку убирается что-то холодное. Собака, слабо виляя хвостом, кладет свою шерстяную морду мне на колени и я чешу её за ухом, стараясь не думать, сколько блох переманиваю к себе.       Я уже заходил в дом, когда громыхнуло так, что стекла в окнах задрожали — пес, обиженно скуля, побрел в будку.       Повесив кожаный плащ у входа, я снова прошел на тесную кухню. Немолодая полная женщина сидела за столом, нарезая зелень. При виде меня, она встала и отложила нож подальше. Раздражительно размышляя о том, что в следующий раз возьму Семенова, я помахал ей рукой, показав, чтобы она садилась. Сам я присел рядом, стараясь не стеснять хозяйку. Напряженно роюсь в памяти. — Имя? — неуверенно спрашиваю я на русском.       Тут же усмехаюсь, что же вы, господин штандартенфюрер, боитесь опозориться своим русским? Сам себя не узнаю. Это слово я несколько раз слышал от Семенова. Чувствую себя неуютно здесь, как в гостях. Но сердце мое упрямо твердит, что здесь везде хозяева мы и сказав бы я хоть одно слово, жителей этого дома бы уже выселили. Хозяйка поправляет платок. — Любовь. — тихо говорит она и встает. — Баба Любофь. — повторяю я и начинаю хмуриться.       Лучше бы молчал. Женщина тихо пододвигает ко мне кружку с ароматным варевом, называя это «чай». Я вдыхаю запах и чувствую наличие мяты. Нет, спасибо. Пожалуй мне не нужны проблемы со здоровьем в первую неделю. Резко отодвигаю обратно чашку, пролив немного, и ухожу в свою маленькую комнату. Устало сажусь на скрипящую кровать. Где-то в глубине дома пробило семь часов вечера и хозяйка обеспокоено топала по всему дому, подходя то к одному окну, то к другому.       Так-так, комендантский час начался, а второй женщины всё нет. Там, за окном, хлестал по деревьям дождь, а ветер гудел так, что висящее на веревке белье вот-вот сорвется.       Я слышу, как открывается входная дверь и звонкий голос молодой девушки прорезает устоявшуюся тишину. «POV АНАСТАСИЯ ЗВЯГИНЦЕВА       Окунаю грязную тряпку в ведро с мутной водой и вытираю лицо тыльной стороной ладони. Спина болит так, что я не могу разогнуться. По комендатуре снуют немцы, с повышенной аккуратностью огибая меня со шваброй. Остается всего один холл на втором этаже и я медленно поднимаюсь по злополучной лестнице, проклиная всё и всех. Несколько солдат таращатся на меня с нескрываемым любопытством. Чёрт бы их побрал! Тихонько пинаю ведро, мечтая вылить воду прямо здесь. Навстречу мне идет Дуня и мы безмолвно приветствует друг друга тяжелыми взглядами. Подхожу к зеркалу и красными, от вечных рыданий, глазами, осматриваю себя. Некогда пышные, сверкающие локоны висят, как пакля, под глазами пролегли синяки, а губы предательски засохли и потрескались. Поворачиваюсь к стоящей в пару метрах от меня Дуне, она так же оценивает бедствие в зеркале, тихонько поглаживая красную щеку. На скуле виден синяк. Я убираю волосы под платок и мягко кладу руку ей на плечо. Она усмехается. — Недостаточно хорошо вымыла, — тихо произносит она и в её глазах появляются слезы. — А Наташку в ресторан офицерский взяли.       Она обиженно шмыгает. Я хмурюсь и мои губы превращаются в тоненькую белую ниточку. Молчу. А что я могу сказать?       Отец Наташи, дядя Костя, теперь служит немцам, а Наташа, не поддаваясь на мои уговоры, пошла устраиваться в ресторан.       Дуня аккуратно убирает выбившуюся прядь своих волос обратно в платок и протирает зеркало. — И ты бы устроилась, Настя, в другое место. — говорит она. — С твоей мордахой бы взяли, ты же ещё и языки знаешь, а способных людей немцы ценят. Тебе же не только себя кормить. Я шикаю на нее и беру свои вещи в руки. — Мне и здесь неплохо. Мне здесь ужасно.       Я наспех протираю пол второго этажа, а Дуня убирается в кабинете под присмотром рядового.       Закончив работу, сажусь на ступеньку лестницы и, посапывая, разглядываю свои костлявые руки: ногти обломались, кожа немного загрубела и я сердито хмурюсь. Может и правда устроиться в ресторан? Или вот, в комендатуру нужны секретарши. Наплюю на этот Манин запрет и скажу, что знаю немецкий язык. Алена Дягилева, подруга Маши Койко, совсем немного разговаривает на немецком — взяли работать секретаршей Хайнца. И сейчас, пройдя мимо, даже не поздоровавшись, в новом платье, с красивой прической, Алена прошествовала к выходу, обмениваясь любезностями со всеми офицерами.       На улице ливень и я невольно поеживаюсь. Курящие немцы на крыльце гадко хихикают, когда я ступаю на черную землю размытую от воды, представляющую собой скорее жижу. Мысленно благодарю бабушку за то, что заставила меня одеть галоши.       Наш дом находится совсем недалеко от площади, но я успеваю насквозь промокнуть, когда вижу знакомую крышу. Из будки высунулась морда Шарика и он недовольно гавкнул. На кухне горит свет и я скорее иду к крыльцу. Платье прилипает к телу и я дрожу как осиновый лист, поднимаясь по ступенькам. — Бабушка, там такой дождь, ужас! — кричу я в сторону кухни — Я вся промокла. Немцы даже ноги не вытирают, зачем я постелила этот коврик в комендатуре. Баба Люба появляется в комнате быстрее ветра и легонько подталкивая, загоняет в свою комнату. Даже тут, в кромешной темноте, я вижу, что на ней лица нет. Она прикладывает указательный палец к губам и боязливо прислушивается. — Настя, к нам немчуру подселили, — шепчет она и оглядывается на дверь. Я слышу шаги и оседаю на стул. — Но как же так, где он? — лепечу я. — А черт его знает, то ли в комнате, то ли на кухне, — буркнула баба Люба. — видать, шишка какая-то, с полицаями приехал, молодой правда совсем. Бабушка вытаскивает из громадного шкафа чистую одежду. — Гришка приезжал с ними, так стелится, так прогибается, аж смотреть стыдно. — бормочет она. — Мы с Маней всё спрашивали у него, чего это хотят фрицы, а он как дернется, как заорет. Придурь несчастная, вот придут наши в деревню, ох отхватит… Маню-то нашу сразу погнали, как Гриша сказал, что не она живет тут, слова мне вымолвить не дали. Тьфу…       Я быстро одеваюсь в хрустящее от чистоты платье, натягиваю теплые носки и опасливо выхожу к двери кухни. Бабушка проносится мимо меня на кухню и в щелку, открывшуюся с дверью, я вижу красную повязку на черной шинели, уродливую свастику.       Я со всей силы вжимаюсь в стену и тихо дышу, пока дверь закрывается. Пытаюсь успокоиться. Ну и что, что немец, ты таких теперь каждый день на работе видишь. Дрожащими пальцами я нервно заправляю за уши волосы и собираюсь с мыслями, в носу предательски защипало. «Будь сильной, будь сильной, будь сильной» — мысленно твержу я себе и под эту мантру медленно захожу на кухню. Обстановка там была такая же, как и утром. Тут тепло, пахнет хлебом, бабушка возится у печи, на столе ароматная еда, от которой у меня уже слюнки потекли и… Он.       Он смотрит на меня так же удивленно, как и я на него. Я быстро узнаю его, нет, даже не быстро — мгновенно. Меня, как боль, пронзает воспоминание об Алевтине или когда я чуть не свалилась с лестницы в комендатуре, или когда шла на работу, почти бегом уходя от остановившейся машины.       Такие светлые глаза, настолько яркие, что похожи на льдинки, обрамлены густыми пепельными ресницами. Они смотрят на меня и я чувствую как мое лицо заливается краской. Блондин и волосы его зачесаны на немецкий манер. У него прямой, острый нос и тонкие губы, которые немного кривятся, когда я сажусь к нему боком за стол.       Я сгорбилась так, что почти уткнулась носом в тарелку, загородившись от офицера волосами. Нацистская черная форма и его глаза всё не давали мне покоя. Бабушка тихонько присела в углу комнаты на маленькую скамейку, с тревожным лицом наблюдая за мной.       Немец сидел всё там же, почти не шевелившись — даже не ел. Почему вы сидите здесь, уходите, уходите немедленно, туда, откуда пришли. «POV АВТОР»       Она боялась. Он чувствовал это, сидя совсем рядом. Аккуратный профиль, пухлые губы и глаза, которые так изумленно смотрели на него всего пару минут назад. Настя сидела тупо уставившись в тарелку полной еды. Упиравшись рукой об голову и загородившись от Йоахима золотистыми волосами, она сидела чуть дыша.       Он почти ликовал, когда понял, что это она. Что после столького времени, сгорая от любопытства, он увидел её так близко. И в то же время появлялось некоторое отвращение теперь к таким мыслям.       «Какое любопытство, я тебя спрашиваю, как ты можешь так светло и беспрепятственно думать о ней?» — размышлял он. — «Ты же знаешь, на что способны люди в этом селе?»       Девушка подняла худое лицо и взглянула прямо в глаза Йоахима. То, что он увидел в этом взгляде, было совсем не тем, что у других девушек, например, в ресторане. Большинство из них смотрели на него, как отъявленные шлюхи, зазывающе и совсем не по-детски. В глазах этой девушки был, естественно, испуг, а господину штандартенфюреру нравилось внушать страх и показывать власть. Была и какая-то горечь, может обида, что тоже вполне понятно: в её дом поселили врага.       Пробило восемь часов и хозяйка дома поспешно ушла в свою комнату, бросив на молодую девушку предостерегающий взор и что-то пробормотав ей.       Настя сидела тихо, блуждая глазами по его шинели. Она казалась ей олицетворением смерти, с этими знаками, с этой огромной свастикой, сияющей на рукаве и этот череп на фуражке, которую положил он на край стола.       Настя снова посмотрела на него и офицер перехватил её взгляд. На его строгом лице отразилась ухмылка и он склонил голову чуть в бок. Девушка снова залилась краской, молчание продолжалось так долго, что она уже не могла дождаться, когда он уйдет.       Йоахим же наслаждался какими-то душевными метаниями девушки, она выглядела, как зверек, загнанный в клетку и это, по правде говоря, доставляло ему великое удовольствие. Девушка закусила обветренную пухлую губу и он неожиданно для себя с силой сжал кулак, лежащий на столе, так, что костяшки побелели. — Sie sehen nicht wie ein dörfliches Mädchen aus. — вдруг сказал он. (Ты не похожа на деревенскую девушку.)       Его голос, такой холодный, с привкусом металла, вывел Настю из транса и она наиграно похлопала глазами, мол, не понимаю.       Он со скучающим видом прошелся по кухне, то и дело бросая взгляд на худенькую фигурку, вжавшуюся в стул.       «Неужели она будет тут сидеть, пока я не уйду?» — заинтересованно подумал он.       Ему нравилось загонять её в краску, сковывать движения одним своим взглядом, но усталость валила его с ног и он, выпив воды, ушел в свою комнату. «POV ЙОАХИМ ФОН ШТРАУФФЕНБЕРГ»       Я вглядывался в темноту вокруг себя, одновременно вслушиваясь в звуки, доносящиеся из глубины дома: слышны чьи-то тихие шаги, слышно, как вернувшаяся хозяйка убирает посуду, а затем наступает тишина. Я ложусь в прохладную постель и закидываю руки за голову, ощущая при этом небольшую боль в спине.       Год назад, во Франции, в битве около Компьенского леса, я получил ранение и месяц провалялся в госпитале, строча письма куда только можно, почти уговаривая, побыстрее отправить меня на фронт. В итоге меня направили к семье в Берлин отдыхать, а затем я оказался тут. Пока наши войска гордо идут на Москву, я отсиживаюсь в тылу. Злобно подмяв под себя подушку, я провалился в сон.