Глава 8
14 февраля 2016 г., 18:34
Глава 8
«POV АНАСТАСИЯ ЗВЯГИНЦЕВА» Я проснулась от звука громкой пальбы за окном. В комнате было очень темно и душно — так, что мокрая ночная рубашка прилипла к телу, а волосы завились мелкими кудряшками. Соскользнула с кровати и открыла окно — звуки стали громче, но свежий воздух подействовал успокаивающе. Я слегка высунулась из окна, пытаясь понять, в какой стороне стреляют, но казалось, что пальба идет со всех сторон. За стеной послышался голос бабушки. — Настасья, иди сюда. — позвала она и я быстро выскользнула в коридор. И неожиданно оказалась в крепких объятиях офицера. Выбежала из комнаты так неосторожно и поспешно, что не заметила его, решительно направляющегося к входной двери. — Вы вечно не смотрите, куда идете? — раздраженно бросил он мне. Мужчина уставился на меня в ожидании ответа. Глаза его горели, и тут, на кухне, в лунном свете я поняла, что он в том же темно-сером мундире, в каком ушел утром. Он был как-то помят внешне, видимо, так и спал одетым. Я почувствовала легкий запах алкоголя и то, что его рука все еще покоилась на моей талии, обжигая кожу под рубахой. В дверь неожиданно сильно протарабанили и, воспользовавшись случаем, я убежала к бабушке в комнату. — Это просто омерзительно, Йоахим! — проорал кто-то, вваливаясь в наш дом. — Нам не дают спать. Я прислонилась ухом к двери, а бабушка недовольно хмыкнула, зажигая свечку. «Йоахим» — я тихо прошептала его имя. Мы почти не видели друг друга, чему я была несказанно рада. Он приходил слишком поздно, когда я уже запиралась в комнате, а уходил очень рано. Никогда не ел в доме, иногда лишь пил кофе в своей комнате по ночам. Я поняла это, когда, проснувшись на прошлой неделе поздно ночью, вышла на кухню в поисках воды. В окне я увидела его. Он курил, изредка стряхивая пепел и оглядываясь. Черный мундир был почти не виден, но белая кожа слегка светилась в свете луны. Проходя мимо двери в его комнату, я не удержала свое любопытство в узде — дверь была открыта. Оттуда тянулся легкий приятный аромат кофе, я помнила его ещё с родного дома, быстрым маленьким шагом я подошла к его столу. Было очень много бумаг и карт, тут же лежал и пистолет. Дрожа от страха, я взяла в руки чашку и вдохнула в себя дурманящий аромат. Услышав негромкие шаги на крыльце, быстро поставила её на место и нырнула в темноту своей маленькой комнатушки. На утро бабушка обнаружила на кухонном столе целую банку немецкого кофе, а я не могла и слова вымолвить от ужаса. — Чертовы партизаны! — продолжал орать немец. — Они накидали патронов в костер прямо рядом с казармами и общежитием. И видит бог, сейчас я не в лучшем настроении прощать их за это. — Успокойся, Эрих. — красивый мужской голос прозвучал спокойно, но всё же с теми нотками металла. — Есть пострадавшие? Кто-то громко усмехнулся. — Я и мои покалеченные нервы, — ответили Йоахиму. — Тебе повезло, ты не слышал этого так близко, как слышал я. Где у тебя здесь вода? А нет, разбуди хозяйку, пусть даст водки. Или чего покрепче! Плевать на патриотизм. — Не надо. Я сам тебе налью. Бабушка тихонько подошла ко мне и накинула платок на плечи. — И так душно, бабуль, — простонала я. — Цыц, захвораешь мне ещё, — проворочала она. — Я окно открыла. Чего это там немчура озверела? — Говорят, патроны накидали в костер, — прошептала я. — Так им и надо. Я осуждающе взглянула на неё. — Ага, так им и надо. — зло прошептала я. — Только сегодня не поспят, завтра не поспят, будут ходить злобные и недовольные, а потом от скуки и бессонницы начнут расстреливать. Им больше нечем партизан пугать. Я поняла, что на кухне уже тишина. Наверное, офицеры вышли на улицу. Из окна бабушкиной комнаты было видно, как три тени прошагали в сторону комендатуры. Я проснулась, когда солнце только-только вставало. За окном бабушкиной комнаты — в свою я не вернулась — шумела листва леса, был сильный ветер, серые тучки быстро бежали по мрачному сизому небу. Прошел ровно месяц с начала войны. С облегчением выдохнула, увидев, что на кухне ни души. На улице было свежо. Шарик лениво вывалился из будки и потерся о мою ногу, сообщая о своем голоде. Ветер трепал мои волосы, которые как на дрожжах выросли до попы: бабушка упорно отказывалась их стричь. В бане было ещё тепло: она не успела остыть с вечера. Быстро вымывшись, я оделась потеплее, день не обещал выдаться жарким, а Наташа позвала меня в лес за грибами. Сегодня у всех был заслуженный выходной. Я услышала звук мотора мотоцикла, когда выходила из бани, и не желая попадаться на глаза патрулю, быстро и тихо забежала в дом. На кухне сидел Йоахим, из-под темно-серого мундира выглядывала свежая наибелейшая рубашка. Если честно, я не понимала кто ему их гладит и стирает. В других домах, где поселились офицеры и рядовые, хозяйки как могли ухаживали за ними, дабы не прогневать немцев. Он сидел за столом, разглядывая какую-то карту. Печь была затоплена и я недоуменно уставилась на мужчину — он ли принес дров и затопил печь, одетый в эту рубашку. Но на кухню вышла бабушка, она поздоровалась с ним на русском, на что он ей ответил кивком головы, даже не оторвавшись от документов. Иногда мне казалось, что он ворочает эти папки день и ночь. И я горько усмехнулась, когда мои предположения с дровами с треском провалились. Стал бы он в этой чистейшей форме пачкаться. Я вскипятила воду и, не долго думая, вместо одной чашки кофе для себя, поставила на стол две. Йоахим заметил это, уголок его губ слегка дрогнул, но в целом он остался таким же беспристрастным. Бабушка намазала масло на хлеб и поставила тарелку на стол, я слегка пододвинула их в сторону мужчины. Он лишь покачал головой, всё так же упираясь носом в документы. — Тетка Галя забегала, просила тебя сегодня посидеть с Риточкой, у бывшего нашего председателя, Юрки, опять сердце прихватило. — сказала бабушка. — Побежит лечить, делать-то ей больше нечего, немцы не берут пока на работу в больницу: своих врачей притащили. — А что с дядей Юрой? — спросила я, поглядывая на безучастного Йоахима. Бабушка как-то отрешенно посмотрела сквозь меня. — Ну, а ты как думаешь, — тихо пробормотала она. — немцы-то ночью не спали, а новый староста, слуга фашистская, как сказал, что Юрка был председателем, сказал, что тот всех хулиганов знает. Вот они и поперли все к Бориновым. Всю ночь, бабки говорят, в гестапо допрашивали. Наш допрашивал, окаянный… Вернулся весь побитый, на утро совсем плохо стало. Хорошо, что хоть вернулся… А Риточка, солнышко такое, всё спрашивает где мама, а мы молчим, промолвить даже словечко не можем. Галька сказала, что себе заберет, будет за маму ей… Бабушка как будто запнулась, сглатывая слезы. — Сидит, не понимает ничего… — прошептала она. Я испуганно округлила глаза и ещё раз взглянула на офицера. Тот мирно попивал кофе, не отрываясь от работы. — Бабушка! — я шикнула на неё. — Я сейчас пойду в лес с Наташей за грибами, затем тогда к Галине Петровне. — Хорошо, золотко. — Она чмокнула меня в макушку и совсем устало пробормотала. — Только будь осторожна, пожалуйста. Как только баба Люба вышла с кухни покормить птиц, Йоахим поднял глаза. Я поспешно отвела взгляд и допила свой кофе, раздраженно ловя себя на том, что в очередной раз с интересом разглядываю его. Казалось, что он нашел занятие поинтереснее, чем скучное блуждание усталого взгляда по карте. Теперь я буквально чувствовала его взгляд у себя на лице: он блуждал по рукам, волосам, груди. И я не ошибалась, когда пересилив очередное чувство страха, я взглянула прямо на офицера. Я ужасно злилась на себя за то, что этот чужой, холодный взгляд убийцы может меня вгонять в краску. Его это будто забавляло. Я услышала быстрый шаг по крыльцу и резко вскочила с места. Йоахим проследил за моим взглядом, устремленным на дверь. Всего через секунду там появилась Наташка. Она, как по привычке, хотела что-то воскликнуть, но заметив офицера, осеклась и молча уставилась на меня. Я схватила корзину с ножичком и мы быстро вышли во двор, на офицера смотреть мне не хотелось. Мы с Наташей медленно шли по лесу, осматриваясь, как вдруг она спросила: — Как тебе ваш офицер-то? — А как он мне может быть? — небрежно ответила я, осматриваясь в поисках грибов. Наташа замялась. — Ну, мало ли чего… Я резко остановилась и развернулась к ней, казалось, что она даже отшатнулась от меня. — Ты на что намекаешь, Наташ, а? — осторожно спросила я. Она пожала плечами и перекинула рыжую косу за спину. — А что ты так на меня смотришь? Мужик-то хорош. Я скрестила руки на груди и вопросительно взглянула ей в глаза. — Я тут услышала, что Машка наша, Койко, всё намеревается к нему подлизаться. — Наташа как будто похвасталась. — А ничего не получается. Они с Аленой этой, что в комендатуре юбкой вертит, сидели у нас на кухне в ресторанчике, лясы точили, пока девчонки остальные полы драили да посуду намывали. Алена сказала, что ему лет тридцать пять, где-то так. А уже считай по ихнему в полканах ходит, вот с какими нужно ложиться: этот, если хочешь, куда угодно тебя устроит. А Машка ему глазки и так, и сяк. А он смотрит на неё, как на умалишенную. Я улыбнулась. — Думает, наверное, что все русские бабы такие. — продолжала она. Улыбка исчезла с моего лица. — Аленка говорит, что на фронт всё рвется, не тыловая крыса, типа. Он, кстати, адъютантом был у рейхсфюрера, вот так. Это у них главный в СС. — Может у него невеста есть, на кой ему Койко? — сказала я. — А пес его знает, кто у него там есть, — радостно пробормотала она, вылавливая из мха лисичку. — наверное, никого и нет. Прошло часа два, как мы шастали по лесу. — Ой, Насть, подожди минутку. — Наташа скрючилась и нырнула в кусты. — Я щщщас. Я присела на сухой мох, потирая натертую сапогом ногу. В Наташкиной корзине было чуть ли не в два раза больше грибов, чем в моей и это притом, что она почти всё время болтала. Хотя и не удивительно — Наташа всю жизнь прожила рядом с лесом. Вышла из кустов моя подруга бледная, как снег. Мы потихоньку двинулись дальше. Минут десять спустя Наташа взвыла. — Ой, Насть, не могу дальше идти. Живот болит, надрывается, — заныла она. — давай я домой побегу, а то прямо здесь согнусь. Видать, что-то не то съела вчера. Я проводила её до выхода из леса и наказала лечиться, а сама ушла. Дойдя почти до соседнего села, я услышала выстрел. Птицы зашумели и я быстро двинулась в сторону дома. Не хватало ещё, чтобы меня прямо тут застрелили. Выйдя из кустов, я наткнулась на кого-то. Это был высокий, коренастый мужчина, в грязной одежде и короткими темными волосами. Снова послышался выстрел и я поняла, что нахожусь совсем недалеко от дороги. — Ваня? — ошарашенно спросила я. — Ты ли это? Я вгляделась в лицо Вани. С того дня, как мы последний раз виделись, тогда на озере, он очень изменился. После смерти брата, Тараса, тот, которого расстреляли за убийство немецкого солдата, он сильно оброс и похудел. — Настька, — он чуть обрадовался. — у тебя есть что попить? — Да-да, конечно. — Я начала рыться в корзинке, протянула ему флягу. Он быстро выпил почти всё, что там было, и с извиняющимися глазами отдал обратно. — Насть, ты беги отсюда домой, так быстро, как только можешь. — Он взял меня за плечи. — Если быстро бежать не можешь, бросай корзинку и прячься. За мной тут пришли. Он крепко обнял меня и, обернувшись ещё раз, скрылся в зеленой листве кустов. Я побежала со всех ног домой, стараясь не очень шуметь, но не успев даже выйти из леса, я была схвачена кем-то за руку. Не удержавшись на мокром мхе, я свалилась прямо на булыжник и провалилась в темноту.***
Передо мной были синие смеющиеся глаза. Офицер отошел от меня подальше и, заметив на его воротнике две буквы «s», я тихонько застонала, а может и от боли. Голова болела так, что ещё минут пять перед глазами мной всё плыло. Я находилась в одном из кабинетов гестапо, это я поняла, как только мое зрение пришло в норму. Как-то раз я убиралась здесь с Дуней. В комнате помимо меня находилось ещё четыре человека. Неизвестный офицер СС, который с какой-то насмешкой разглядывал меня. Насупленный молодой человек в серо-зеленой форме, как я поняла, офицер вермахта, который что-то чиркал в блокноте. Женщина, промокавшая мне лоб марлей и переводчик Семенов. — Мари, вы можете быть свободны. Она очнулась, — писклявым голосом проговорил вермахтовец. — Семенов, готовы переводить? Женщина ушла скрипнув дверью. — Да, господин Майер. — брякнул Семенов. — Что вы делали в лесу? — спросил Майер, не отрывая от меня взгляда. — Ты почему по лесу шлялась? — тут же перевел Семенов. Я захрипела, затем чуть вздрогнула от неожиданности, когда офицер в черной СС-овской форме, с какой-то озабоченностью, подал мне стакан с водой. Я кивнула ему в благодарность. — Я ходила за грибами. — честно ответила я. Майер нахмурил тонкие белесые брови, когда Семенов перевел ему. — Вы знали, что было сегодня ночью? Было нападение партизан, — устало спросил он, потирая лоб, будто считая весь этот допрос полной бредятиной. — вы оказались как раз там, где один из них был замечен. — Ты знаешь, чё ночью-то было, девка? Тебя спалили в том же месте, где мужика партизанского видели. — Семенов почесал сальную голову. — Я там никого не видела. — Но вы бежали. — Ты ж бежала. — Услышала выстрел и побежала. — я врала, как в последний раз. Наверняка, это — как раз он и есть, и жалела я только об одном: я должна была быть сейчас с Ритой. Я услышала, как дверь позади меня снова открылась. — Господин гаупштурмфюрер, вы мне нужны. — послышался голос и у меня поползли мурашки по всему телу. Неизвестный офицер СС прошелся по комнате и мне показалось, что я уже слышала его голос. — Да, минуту, господин штандартенфюрер, — улыбаясь, сказал он, поглядывая на меня. — у нас тут ужасно интересная, но нелепая ситуация. Я слышала его голос этой ночью. Это он пришел к Йоахиму. Он называл его Эрихом, кажется. — У меня нет времени на это. — ответил Йоахим. Я оглянулась лишь на секунду, но этого было достаточно, чтобы он замер в дверях. Спустя секунду Йоахим вошел в кабинет и уставился на Майера. — Что происходит, лейтенант? — спросил он. Тот кратко и беспристрастно пересказал ему суть дела. Йоахим перевел взор на меня. — И что же она делала в лесу? — Говорит, что собирала грибы. — ответил Майер, поежившись: присутствие сразу двух офицеров СС его, кажется, нервировало. Эрих, мужчина лет сорока, с большими синими глазами и острыми скулами, вдруг засмеялся. — Н-да, видели мы эти грибы. — Хлопнул в ладоши он. — Двое убиты, а третий в лес убежал. Сплошные поганки! Семенов прокашлялся и все обратили на него внимание. — Господин штандартенфюрер, могу ли я высказать предположение? — как-то испуганно пробормотал он. — Докладывайте. — жестко ответил Йоахим. — Корзина и вправду была. Рядовой привез её. Также она наполовину заполнена. — Он промокнул лоб платочком. — Может она и правда была там только по этой причине. — Я и без вас знаю, что корзина была. — бросил Йоахим Семенову. — Подожди минуту. — сказал Эрих и подошел ко мне почти вплотную, ставя второй стул напротив. — Я хочу с вами поговорить, — сказал он по-русски. Я приоткрыла рот от удивления. — мне нужно точно знать, вы кого-нибудь видели в лесу? Я взяла себя в руки, пытаясь говорить спокойно. — Я ушла в лес, чтобы собирать грибы, — спокойно ответила я. — я слышала звук пальбы и шелест листьев, но никого не видела. Он улыбнулся и отошел к окну. — Ну что? — неуверенно спросил Майер. — Отпускать? Он сказал как будто в стену — Эрих и Йоахим были заняты тем, что тихо обсуждали сложившуюся ситуацию. Йоахим уставился в окно и наверняка тот вид его интересовал больше, а Эрих что-то бормотал. — Пусть идет. — голос наполненный металлом прорезал тишину. И меня выставили из кабинета. «POV ЙОАХИМ ФОН ШТРАУФФЕНБЕРГ» Как только мы остались с Эрихом одни в кабинете, я закурил — из окна было видно, как тоненькая девушка неуверенно спускается по ступеням комендатуры, всё время оглядываясь. — Так и заиками можно сделать русских девчушек, — улыбаясь произнес Эрих. — они в лес по ягоды, а мы их хвать за попу и в гестапо. Я, продолжая наблюдать за девушкой, неопределенно пожал плечами. — Она соврала. — спустя мгновение сказал он. — Что? — опешил я. — Насчет чего? — Ну, то, что она ходила в лес по грибы — это чистая правда, ты сам знаешь. — Он помолчал. — А то, что она никого там не видела — это ложь, девочка не умеет врать. — Тогда какого черта мы её отпустили? — я отшатнулся от окна. — Я уверен, что она ничего не знала. Если что-то и видела, ну или кого-то, она всё равно не причем здесь. — Ты уверен в этом? — Совершенно. — Так, ладно. — я собрался с мыслями. — Я еду в близлежащий городок, мне нужен переводчик. Ты со мной? Он потер ладони. — Естественно. Мы выходили из комендатуры, когда я заметил, что внучка хозяйки ещё здесь. Рядом с ней стояла знакомая мне девушка, Дуня, так вроде её звали — пару раз она убиралась в моем кабинете. И хотя маячившая перед столом фигура меня просто выбешивала, я держал себя в руках. — Что за сказка, ещё одна симпатичная девчуля. — проголосил Эрих, идущий позади. — И почему они обе ваши уборщицы, я не понимаю. Для них не нашлось места в ресторане? Я удивленно остановился. — Обе? — Он кивнул. — Ты что, документы её прошелестел? — Ну да, а что мне было делать ещё, когда она была в отключке. — Он сел в машину. — Мари, наша медсестра, кстати, посоветовала мне отправить её в больницу, но дело было такое, ты понимаешь… Зовут её Анастасия, ей восемнадцать, Йохан, немного маловато, да… Но я не теряю надежды. Он хохотнул. Когда автомобиль тронулся, на месте, где стояла Анастасия со своей напарницей, уже никого не было. Как оказалось, она медленно шла как раз по той дороге, по которой сейчас тащилась моя машина. Водитель вел так, чтобы не сбить случайно выбегавших на проезд детей и животных, хотя мне, в общем-то, было всё равно — собьет ли он кого-нибудь. Но мой товарищ по службе напустил на себя шаль сострадания и заботы. Я знал, что Эрих в глубине души намного жестче меня, намного злее и бессердечнее, но ему нравилось играть свою роль, а я не был против. Эрих заметил её, и когда я уже хотел поторопить водителя, он приказал остановиться, и выбравшись из машины, что-то сказал ей. Я почувствовал неприятное жжение в легких. Девушка за стеклом автомобиля вдруг залилась краской и я в очередной раз засмотрелся на неё. Такая худоба, как будто её месяц не кормили и хоть она имела некоторые формы, она казалась мне маленькой и хрупкой. Такие золотистые волосы, что когда она их распускала, они легким водопадом золота спускались пушистой волной по спине. У неё был строгий профиль, большие голубые глаза, в которых я часто видел смесь испуга с отвращением и губы, которые сейчас смущенно улыбались, смотря в лицо моего друга. Эрих сделал то, чего я бы никогда себе не позволил. Он открыл перед ней дверь и она неуверенно села в машину, на сиденье рядом со мной. Мой друг опять сказал что-то ей по-русски и я поймал себя на мысли, что знать язык врага существенное преимущество. Я никогда не видел, чтобы она так спокойно разговаривала с немецким офицером, со мной ведь она и вовсе не заговаривала. Несколько раз Эрих произносил мое имя, при этом Анастасия опускала глаза, теребя тоненькими руками подол юбки. Я чудом сдерживал себя от того, чтобы удержать её от этих действий. Мой друг, как мне показалось, был чем-то огорчен. Минут десять мы ехали в полной тишине, пару раз Фридрих начинал напевать какой-то марш, но встречаясь со мной глазами в зеркале заднего вида, затыкался. Анастасия будто бы спохватилась, мельком взглянула на меня и сообщила что-то Эриху. — Останови, — сказал он водителю. — Девушка здесь выйдет. Он галантно подал ей руку и, то ли от смущения, то ли от неожиданности такого проявления внимания к ней, она неуверенно проигнорировала этот жест. Дом, к которому мы подъехали был намного старее, чем тот, в котором я поселился. Забора здесь и вовсе не было, вместо него здесь редко стояли столбики. Девушка медленно побрела в сторону крыльца, ни разу не оглянувшись.***
Мы ехали в полнейшем молчании уже часа два, я почти не переставал курить. Завидев небольшой город, Эрих как-то оживился. Здесь почти не было деревянных изб, чему я внутренне порадовался, ежедневный пейзаж «моего поселения» мне досаждал. Минут десять спустя мы подъехали к большому кирпичному зданию. Оно стояло, наверное, на главной площади — людей здесь было тьма: торговцы, двое людей, борющихся на голой земле и ликующая публика, в которой я с отвращением увидел и немецких солдат. — Хайль Гитлер, господин штандартенфюрер! — поприветствовал меня Шунце. Он уже неделю торчал здесь. — Хайль Гитлер. Шунце поздоровался с Эрихом и мы прошли в здание комендатуры. Здесь обстановка была немного лучше, чем у нас, но не чище. «Уборщиц явно не хватает». — подумал я, пиная окурок от сигарет прямо в главном коридоре. Шунце завидев, что я не в самом лучшем расположения духа, перешел сразу к делу. — Взяли военнопленных, несколько из них сбежали, оставшихся быстро казнили, но есть загвоздка. — он помолчал. — Один из местных полицаев узнал одного из них, как сына бывшего председателя. Мы его взяли и, как оказалось, не зря: вслед за казнью и поимкой бывшего председателя последовали множественные нападения на немецких солдат. Причем только тех, кто расстреливал военнопленных. И одна мышка нашептала, что председатель ещё и глава партизанского отряда. С нами он говорить отказывается. Пытать — пытаем; молчит, точнее орет, но ничего дельного. Казнить не можем, нам ведь нужна хоть какая-то информация. Я усмехнулся. Мы спускались в подвал. — Что требуется от меня? — спросил я. — Побыть выбивалой? Это не моя территория, как я помню здесь свирепствует господин штурманбанфюрер Вайс, это его привилегии и его солдаты. — Ну да, — он помялся, — его; но именно он расстрелял одного из военнопленных. Было совершено нападение и сейчас господин Вайс с пулевыми ранениями в госпитале. Поэтому вышка требует разбирательств, а так как они в курсе про ваши подвиги и награды на фронте, надеются, что и в этом вы профессионал своего дела. Позади меня ранее мрачнейший Эрих рассмеялся. — Я знаю Вайса с Берлина тридцать шестого, странно, что он решил пострелять: он обладает такой брезгливостью, что скажи ему сжечь всех жителей, он для начала купит себе маску и надушится одеколоном. — И поэтому надо вызывать меня с другого поселения? — обратился я к Шунце. — Их вермахт или низшие звания не в состояния заняться этим? — Видимо нет, но предупреждаю, эти, как вы их называете, «низшие звания», уже позанимались им, — он пожал плечами. — К тому же этот недопартизан желает говорить только с командирами и как я уже сказал, вышка видит вас здесь. — Видимо они уже в курсе ваших подвигов в России, — хмыкнул Эрих, глядя на нас с Шунце. — они поощряют расправу над детьми и их матерями. В глазах у меня потемнело и я смерил Эриха пристальным взглядом. Шунце, видимо вспомнив свой расстрел ребенка, пробормотал что-то невнятное и поспешил удалиться с охраной к камере узника. — Ты не имеешь права упрекать меня в этом. — жестко сказал я. — У меня есть все полномочия. Он оперся спиной о стену тюрьмы и закинул голову, мы как будто никуда не торопились. — Знаешь куда она пошла? — вдруг спросил он. — Кто? — Девушка, внучка хозяйки дома, в котором ты остановился. Я раздраженно закатил глаза. — И куда? — Она сказала мне, что к маленькой девочке, отца и мать которой, нашли на окраине главной дороги мертвыми, аккурат в день твоего приезда. Ты не можешь отрицать, это был твой приказ. Она не догадывается, кто тут у нас местный верзила-потрошитель, но я заверил её, что на расстреле детей и казни полуголой бабы на похоронах солдата, твоя злоба заканчивается, — он хихикнул. — Она была просто в ужасе. Я с силой сжал кулаки, но неожиданно для себя расслабленно выдохнул. Какое мне дело до того, что там думает очередной унтерменш, хоть и не самый отвратительный, но всё же недочеловек. Я улыбнулся так, что Эрих слегка опешил. Он оторвался от стены и на расстоянии вытянутой руки напряженно ждал моей реплики. — Моя работа такая, — сказал я. — к этому юношескому военному сентиментализму и влюбленности обратись к Хайнцу. Он дожил почти до пятидесяти и каким-то образом их не растерял. Ты не можешь критиковать мою работу, хоть ты и мой верный товарищ, ты намного ниже меня по званию. И, пожалуйста, не забивай свои мозги чувствами какой-то девчонки, — я сжал челюсти. — это вредит нашему патриотизму. Он тяжело вздохнул и мы двинулись в сторону камеры. — Йоахим, мы должны быть жесткими, а не жестокими, — сказал он. — Мы можем быть любыми на пути к победе великой Германии. Я вошел в тесное помещение. Первое, что я почувствовал — это тошнотворный запах паленого человеческого мяса. Шунце закашлялся и подавил рвотный рефлекс, Эрих театрально помахал рукой. В углу, на совершенно голом бетонном полу, сидел человек, изначально я подумал, что его глаза закрыты, но в таком сумраке, что был в камере, я просто не разглядел. Его глаза были попросту отекшими, на лице виднелась запекшаяся кровь, босые ноги обмотаны какими-то желтыми тряпками. Сидел он в своих же испражнениях. Я присел на корточки около него — он слегка дернулся. Шунце и охрана вышли из камеры, Эрих всё так же стоял около двери. Мужчине было лет пятьдесят-шестьдесят, короткая темная борода, из одежды на нем была только рваная рубаха и брюки. Старик вдруг поднял на меня свои красные глаза и улыбнулся коричневыми редкими зубами. Обернувшись, я подмигнул Эриху и ответил улыбкой узнику. «POV АНАСТАСИЯ ЗВЯГИНЦЕВА» Накрапывал мерзкий дождь, серые тучи угрюмо нависали над селом. Ветер шелестел ветвями деревьев, стояла кромешная темнота. Кое-где горел костер и женщины, замерзшие до костей, грелись около спасительного огня. — Это они так нас наказывают. — прошептал кто-то слева от меня. Я посильнее укуталась в шерстяной платок и перевернулась на колючем сене в сторону говорящего. Дуня сидела в совсем тоненьком платье, глаза её были уже на мокром месте не первый час. Прошло два дня, как господин штандартенфюрер уехал в Бурск. Сразу после этого на село набежали партизаны — двух поймали, но остальным удалось убить патруль на мосту и угнать мотоцикл. Жители села в ужасе думали, кого же теперь будут наказывать, ведь погибло трое немцев, а это значить тридцать человек пойдут на расстрел. Казнили двух попавшихся партизан, а днем объявили, что женщины от пятнадцати до шестидесяти лет будут работать в поле, что делать надо было толком не объяснили, но по приходу всех заставили косить. — А смысл этого сенокоса? — вновь подала голос Дуня. — На кой им это сено нужно? Я тихонько пожала плечами. — А в этом весь и смысл, — буркнула с другой стороны Варя. — ты что, глупенькая? Немцы это сено и с деньгами не возьмут. Папка это Гришкин похлопотал… Говорит, коням сено всё отдаст, ну, немцы посидели, посидели, надумали, что пока этого Штрауффенберга нет, мы будем потихоньку умирать, а не как при нем. Раз и расстреляли. Я поежилась от ветра и противного дождика, может и потому, что вспомнила светлые, холодные, как лед, глаза Йоахима. У Дуни зуб на зуб не попадал. Вздохнув, я накинула на её плечи свой платок, а сама побрела к огню. Варя поплелась за мной. Недалеко от нас стояли две палатки солдат. Они напевали себе какие-то песни и ели что-то смутно напоминающее суп. Но для наших урчащих голодных животов этот запах, что шел из палатки, казался самым наипрелестнейшим из всех. Я сглотнула слюну и села напротив костра. Единственное, что хоть немного предавало мне спокойствия — это то, что бабушка сейчас дома. Рядом примостилась Варя. — А этих-то, официанток, да секретарш наших, не взяли и врача Галю, и медсестру Любочку, — сказала она. — с последними-то понятно, люди ценные для фрицев. А с этими чё, не жители, типа? И Наташка наша туда влилась, в эту компанию немецких… Я оборвала её. — Перестань, Варь. — Я почти засыпала. Она обиженно засопела. Вернувшись на свое место, я неуютно устроилась на мокрой соломе. Дуня уже спала, крепко обернувшись платком, и я не посмела её будить. Следующий день прошел для меня очень смутно: проснулась с ужасной головной болью, нам дали хлеб с водой и погнали дальше работать. Подруги, заметив мое нехорошее состояние, заботливо крутились вокруг, как пчелки. Погода в течении дня не менялась, за исключением дождя — его больше не было, но ветер усилился, он очень помогал мне. Чувствуя прохладу ветра, я отвлекалась от боли в голове. Прошел второй день работ и над полями темнело. Мы подходили к краю поля, прямо около дороги, и устраивались на ночлег. Мне было ужасно неприятно быть немытой, поэтому днем, несмотря на плохое самочувствие, мы с подругами буквально сбежали от солдат к реке, что тянулась неподалеку. Эта ночь была на удивление теплой. Настолько, что я уже не стучала зубами, лишь иногда поеживалась от сонливости, что напала на меня, как только день подошел к концу. Но было одно, что так меня и беспокоило. Дуня слегла и с каждым часом ей становилось всё хуже, она была ужасно горячая, на лице проступал пот. Утром она пожаловалась на боль в горле, а к вечеру ей было уже не встать. Женщины носили ей воду, мы с Варей отдали ей свои пайки. Несколько раз бабы подходили к солдатам, охраняющим нас. Они просили тех отправить девушку в госпиталь, но немцы лишь посмеивались и отмахивались от нас. Один из них сказал другому, что не лучше бы было расстрелять больную девушку, дабы остальные не заразились. Они очень долго рассуждали на эту тему, один отказывался, и вовсе не из жалости, а из-за наверняка будущего нагоняя от начальства. Глубокой ночью я проснулась от негромкого гула людей. Еле-еле открыв глаза, я осмотрелась. На небе мелькали зарницы, грома слышно не было. Дуня, лежавшая совсем рядом, тяжело дышала. Стрекотали кузнечики, в глубине леса слышался филин. Бабы вокруг меня вставали, собирая свои пожитки — я удивленно оглядывалась. — Вставай, Насть, приехал этот, сказал, всех баб в деревню вести. — заворчала Варя. Она уже собрала вещи — свои и подруг. Я тихонько разбудила Дуню и мы передали её женщинам постарше, шла она совсем плохо. — Что, прям ночью? — я ещё раз взглянула на Дуню. — Она совсем плоха, ей нужно к врачу. Женщины, те, которые вели Дуню, сказали, что обязательно доведут и я немного облегченно вздохнула. — А им, по-моему, всё равно, когда нас будить, — сказала Варя. — твой дом как раз по дороге, Насть, вместе дойдем. Недалеко от нас стоял черный сверкающий автомобиль, две тени спокойно наблюдали за происходящим. Мы поплелись едва ли не на ощупь по дороге ночного леса. Где-то зашелестел куст и я испуганно ускорила шаг, Варя взяла меня под локоть и хихикнула. — Да не боись ты, ветер это, — сказала она. — иль зверюшка какая. Мы распрощались у бани моей бабушки, и не успев сделать и десяти шагов, как меня схватили, так грубо и больно, что я вскрикнула. Мне закрыли рот и втащили в сарай. В темноте я разглядела только большую мужскую фигуру, что крепко держала меня. Я попыталась вывернуться и оттолкнуть от себя мужчину, но крепкие оковы рук надежно сцепили тело. — Привет, Настасьюшка, — мое ухо обдало жаром и я задрожала. — а вот и мы, как на работке, умаялась? Голос казался мне ужасно знакомым. Мужчина завалил меня на солому и её острые концы впились в нежную кожу. Я завизжала. Мне зажали рот рукой, так, что я не могла ни вдохнуть, ни выдохнуть. Я со всей силы сжала челюсти и почувствовала во рту привкус крови. Мужчина яростно затряс покалеченным пальцем и снова набросился на меня. Когда же я проехалась ногтями по его лицу, последовала жестокая оплеуха. Попало мне и по носу, пошла кровь. — Вот дрянь, — зашептал он. — будешь сопротивляться, я этому твоему немцу всё расскажу, что вас видели в лесу с Иваном, что шлюха ты немецкая всем расскажу, а немцам расскажу, что и партизанить умеешь. Я заплакала, когда огромная мужская рука поползла по бедру, поднимая юбку. — Гриша, одумайся, что ты делаешь. — прошептала я. Может на момент парень и остановился, но в следующую секунду он подмял меня под себя, покрывая слюнявыми поцелуями лицо. Громкий треск ткани и поцелуи пошли по груди. Я громко всхлипнула, когда рука Гриши добралась нижнего белья, ещё мгновение и я со всей силы воткнула ему в руку ножичек, что был у меня в сапоге после леса. Парень громко взвыл и ещё раз долбанул меня по щеке здоровой ручищей. Пока он орал с ножом в руке, я быстро выкатилась из-под него, надеясь пробраться к выходу. Но не тут было — парень, что уже разобрался с рукой, с силой схватил меня за волосы и рывком кинул обратно. Я закричала, что есть мочи. Одно резкое движение и он содрал с меня юбку — я, почти без сил, слабо и устало пихала его в грудь, громко рыдая.
