Глава 9
25 февраля 2016 г., 10:03
Примечания:
Little Dragon - Twice
Глава 9
«POV ЙОАХИМ ФОН ШТРАУФФЕНБЕРГ» В комендатуре было тихо и пусто, Шунце с Эрихом, пропустив по рюмке коньяка, поспешили в общежитие. Я отпустил Фридриха, сказав ему, что поведу машину сам. Он было воспротивился сначала, но под моим убийственным взглядом живо сел в коляску мотоцикла и умотал. Я остался один — наедине со своими плавно текущими мыслями. В усталой голове ещё звучал недовольный голос Хаинца. Он был ужасно раздражен, когда я собственноручно разбудил его посреди ночи, также он искренне недоумевал, почему это мы должны отпускать работающих женщин домой прямо ночью. Почему, например, нельзя было подождать до утра? Я стряхнул пепел и расстегнул пару пуговиц на мундире. Если честно, я и сам не знал почему. Я ухмыльнулся, поймав себя на мысли, упрямо твердящую: все хорошо, ты наконец-то дома. Если так можно назвать это пристанище, то да, наконец. Настроение стало намного лучше, когда я вспомнил, чего сумел добиться от пленного партизана. Он лихо рассказал всё: где отряд, кто в нем состоит, сколько человек, но ещё стало лучше, когда я узнал имена тех, кто в моем селе так или иначе относится к партизанскому движению. Пропытав старика около двенадцати часов в сумме я ужасно устал — животные крики стояли в ушах, а на лице и шее как будто всё ещё была горячая кровь, что прыснула у пленного из шеи. Я два раза поменял рубашку, но полностью от гнетущего ощущения мне избавиться не удалось, хотя меня это не особо беспокоило. Эрих почти не разговаривал со мной, после того, как я сильно уязвил его в подземелье гестапо. Первый раз за всё пребывание в России, я захотел в свою скрипучую кровать. Нацепив фуражку и шинель, я мельком взглянул в зеркало: измученное выражение лица, больной блеск в глазах и синяки, что пролегли под глазами из-за множества бессонных ночей.***
Свет в окнах не горел и я, облокотившись на капот машины, затягивался ядовитым дымом. Ночь была тихая, несмотря на то, что из-за моего приказа отменили комендантский час. В некоторых домах — тех, которые я проезжал по дороге сюда — горел свет, выключавшийся при звуке мотора, несколько черных фигур поспешно крались вдоль деревянных заборов. Жители всё равно боялись. Где-то совсем недалеко послышался женский визг и по началу я даже подумал, что это в моем доме. Но, садясь на ступеньки крыльца и почесывая мохнатую псину, я ещё раз убедился: в доме тихо, все спят и от этого мне стало немного спокойнее. Громадный пес уселся возле меня и положил морду мне на колени. — Что ты хочешь? — тихо прошептал я Он заскулил. — У меня нет ничего, — я выкинул окурок и развел руки. — я тебе обещаю, дружок, завтра одолжу самую большую кость у повара и принесу её тебе, а пока — иди к себе. Я слегка оттолкнул псину от себя и она обиженно поплелась к себе. Резкий надрывной крик откуда-то со стороны неожиданно поднял меня на ноги. Я огляделся в поисках источника. Измученный мозг, почти сгоревший за два дня, устало твердил: «Иди спи, наверняка вермахт развлекается с бабами, не обращай внимания», но ноги сами меня носили по большому участку: я ещё раз, для проверки, заглянул в дом, баню, хлев, но там было совершенно тихо. Снова прислушался, но лишь кудахтанье птиц слышалось из хлева и где-то тихо играло немецкое радио. Одинокий сарай, стоящий на окраине поля, привлек мое внимание и в ярком свете луны я быстро отыскал дорожку к нему. Я понял, что достиг цели, когда услышал вовсе не животные звуки. Кто-то громко рыдал в этом самом сарае. Я спокойно вытащил из кобуры люгер и подошел ко входу — там и вправду кто-то был, кто-то плакал, а затем прозвучал грубый хриплый голос. Я с нескрываемым любопытством заглянул в открытую щель двери. Волна ярости захлестнула меня, чуть ли не сбив с ног. Перехватило и мое дыхание, когда я увидел эти светлые волосы. Что-что внутри сжалось, когда обладатель золотистых волосы снова громко зарыдал. Я заледенел всем телом, когда увидел на ней его. Эту тварь. С быстротой дикого зверя я подскочил к мужчине. Резко схватив его сзади за ворот куртки я поднял придурка на ноги, девушка, надрываясь от слез, мгновенно вжалась в угол. И хоть его рост был немного выше моего, силы мне было не занимать. Да и он не сопротивлялся в общем-то, завидев меня, полицай сжался, что стал похож на карлика. — Что здесь происходит? — прошипел я, пинками выталкивая его на улицу. Он спотыкался, натягивая свои штаны, одновременно пятясь от меня. — Ничего, — неуверенно ответил он. Я увидел темное пятно у него на рубашке и внутренний голос попытался вразумить меня от быстрой казни. Полицай что-то пытался сказать, но я, к счастью, ничего из этого не понимал. Он уже натянул одежду, как я неожиданно для себя самого приставил к его лбу пистолет. Ошарашенно застыв, мужик тихо всхлипнул и я с размахом ударил его рукояткой люгера. Он не закричал даже тогда, когда, упав от удара на землю, я нанес ему два сильных удара ногами по спине. Я приподнял его с травы за воротник. — Никогда здесь не появляться, — холодно произнес я. Понял он или нет — это не было моей заботой. Едва избитый полицай унес ноги и я тихо вошел в сарай, чертыхаясь из-за ужасно скрипучей двери. Маленькая белая фигура сидела в углу, почти не изменив свое положение. Она опустила голову и тихо плакала, обняв тонкими руками колени. Я поднял с сена две тряпки, кажется это была её одежда. Первое, что я увидел, севши на корточки перед ней, это кровь. Кровь была повсюду: на её руках, лице, ногах. Я попытался расправить вещи, чтобы понять, что из них что, но кажется они были безвозвратно уничтожены. Тело девушки била дрожь, руки всё так же крепко обнимали колени. — Анастасия. — тихо позвал я. Неуверен, что произнес её имя правильно, но она кажется откликнулась, рыдания смолкли, девушка подняла свои заплаканные глаза, хлюпая носом. С разбитой губы свисала капелька крови, я удержался, чтобы не смахнуть её. Оглядевшись, я увидел свечу, что стояла на большом деревянном столе, ранее здесь кажется работали: инструменты, гвозди, болты. Чиркнул зажигалкой: всё осветилось мягким дрожащим светом. Я снова подсел к девушке, но она резко шарахнулась. Быстро взвесив все «за» и «против», я мигом снял с себя шинель и накинул ей на плечи, Анастасия всхлипнула. — Вам нужно вымыться. — Она подняла на меня свои темные от страха голубые глаза. — От крови. Я впервые почувствовал себя неуютно от её испуганного взгляда. Она тихонько кивнула — на мое удивление — и попыталась встать, но неудачно. Я подхватил её под руку, на секунду дернувшись, словно от удара током, когда моя ладонь прикоснулась к её голому плечу. Последовали слабые попытки убрать мою руку от себя, она тихо отпихивалась, не желая принимать помощь. Мы медленно вышли на улицу, комары мигом облепили почти нагое тело девушки, спрятанное под моей шинелью. Всего через три нелегких шага от сарая к бане — и она споткнулась, чуть не клюнув в землю носом. Я закатил глаза и легко взял её на руки. Она тихонько застонала. Девушка была легкая, как пушинка. Я попытался взять аккуратнее и медленно понес её в сторону бани. Её правая рука крепко схватилась за мой ворот рубашки, голова упала на погон. Внутри было не очень тепло, можно сказать, что совсем не тепло. Температура здесь была немногим выше, чем на улице. Я неспешно поднес Анастасию к скамье и аккуратно посадил, молча набрал из бака воды в таз и поставил перед ней. Девушка смотрела в пол пустыми глазами, завернувшись в мою шинель. Я почувствовал себя непроходимым идиотом, вот так стоять и ждать пока она начнет мыться, и вышел из бани. Почти бегом я пересек двор от бани до дома, легко вскочил на крыльцо и грохотом ворвался в дом. «POV АНАСТАСИЯ ЗВЯГИНЦЕВА» Я смываю темную кровь Гриши со своих рук и слезы снова начинают катиться по красным щекам. Холодная вода смягчила мою боль на лице и груди. Я аккуратно дотронулась рукой до скулы, она немного припухла, на прикосновение отозвалась тупой болью. Мне хотелось одновременно плакать и улыбаться. Я хотела выплакать всю боль, что почувствовала за эти двадцать минут, всё унижение, я хотела улыбаться от его лица, такого светлого, как мне тогда показалось, лица эсэсовца. Он пришел вовремя, когда я почти не отпиралась от Гриши и была готова к любым последствиям его действий, я лишь громко рыдала. Дом был далеко, бабушка спала и я не надеялась на помощь кого-либо, но она пришла, правда с неожиданной стороны. Я ещё раз посмотрела на шинель, что положила в самом углу бани, дабы она не намочилась. Услышала как дверь в предбаннике отворилась и ошарашено огляделась. Я ведь нагая, куда деваться. Неужели он сейчас войдет и увидит меня, вот такую. Но мои ужасные подозрения, к счастью, не оправдались: в баню вбежала бабушка, она была в ночной развивающейся рубашке, распущенными волосами и горящими злобными глазами. В руках у неё была немецкая аптечка… — Кто?! Кто же так, Тасечка? — прокричала бабушка, спустя примерно десять минут, оттирая кровь от моей ноги. Я попыталась встать, почувствовала легкую тошноту и приземлилась обратно. — Бабуль, слышишь меня, это не моя кровь… — пискнула я. — Моя только на лице, я его ножом грибным ударила… Бабушка одела меня в ночную сорочку, накинула ватник на плечи и мы медленно поплелись к дому по мокрой траве. — Ты мне скажи, кто это. Из немцев, да? — причитала бабушка. — Ох твари, зла на них никакого не хватает или может, слушай, может из полицаев? Я резко остановилась, дыхание как будто сперло, по щекам опять полились слезы. — Н-нет, бабушка, я тебе потом расскажу. — прошептала я. — Не немцы это. Бабушка прижала меня к себе и я тихо заплакала ей в плечо. — Ну, детонька, ну не плачь, — промолвила она. — это нужно пережить, всё пройдет, всё пройдет, слышишь… Она повторяла это раз за разом, пока я окончательно не успокоилась. Мы не спеша дошли до крыльца, я остановилась. — Бабуль, ты иди… — тихо сказала я. — Я посижу, воздухом подышу. Она неохотно согласилась и зашла в дом — там уже горел свет. А во мне появился ужасный стыд: было очень стыдно появляться перед офицером теперь. Я боялась нарваться на осуждающий взгляд ледяных глаз. В том, что случилось, я не видела своей вины, но всё равно чувствовала себя виноватой. Взгляд невероятно красивых светло-серых глаз постиг меня раньше, чем я ожидала. Йоахим легко спустился с крыльца и, чиркнув зажигалкой, заметил меня в темноте. Я вспомнила, что держу в руках его шинель и, спохватившись, протянула ему. Он сначала не взял, нахмурившись рассматривая меня. Я знала как плохо выгляжу, увидела ещё в бане. Разбитая губа, ссадины по всему телу и огромная царапина на скуле, что так нещадно сейчас щипала. — Спасибо, — тихо сказала я, (*Настя говорит это на немецком.) всё ещё протягивая шинель. Он с непроницаемым лицом взял её у меня из рук. Я опустила голову, разглядывая колени — на одной из них завтра наверняка появится синяк. Йоахим сел рядом и я немного отодвинулась от него, испуганно прокручивая то, что случилось в сарае у себя в голове. О чем говорил Гриша тогда? Кто видел нас с Ваней? Уж если немцы узнают, то родителям Вани не поздоровится и мне тоже, а ещё они не переживут, если из-за меня их второго сына расстреляют. Я вдруг подняла глаза на мундир Йоахима и поражено замерла. На его чистейшем, белом воротнике рубашки багровело пятно. Я вспомнила как схватила его прямо за ворот, когда почувствовала себя немного защищенной, хотя немецкий офицер был намного опаснее какого-то Гриши. Я пыталась себя успокоить тем, что этих рубашек у него хоть отбавляй, но страх перед гневом отхватил горло. Я бы просидела так всю ночь, отправляясь от случившегося, если бы внезапный кашель не вывел меня из своих мыслей. Эсэсовец стоял на крыльце и, видимо, терпеливо ждал, пока я войду в дом. Я лишь немного помедлила, а потом медленно поплелась домой. Йоахим зашел следом, закрыл дверь на щеколду и повесил свою шинель на крючок. В доме было затоплено. Бабушка шла в свою комнату, она бросила на меня тревожный взгляд, косо наблюдая за офицером. Сейчас она не будет меня расспрашивать об этом, но завтра, я уверена, она крепко возьмется за это. Мужчина, кажется немного освоившись в доме, одной рукой наливал себе воды в большой стакан. Но вот лишнее резкое движение и я вижу как сверкающий стакан опрокидывается и мы оба ринулись за ним, как я сквозь боль присела на пол, ради того, чтобы поймать его. Стакан был пойман сантиметров в десяти от пола. Йоахим держал его двумя пальцами. А я держала его за руку. Он переводил злой взгляд то на меня, то на мою руку, что легонько сжимала его ладонь. Я резко отдернула её, но успела заметить — офицер очень горячий. Он и правда выглядел неважно: синяки под глазами вдруг появились на его безупречной белой коже, капельки пота периодически стекали со лба, участилось дыхание. Он поднялся во весь рост и быстрыми шагами ушел к себе в комнату. Воду он так и не взял, стакан стоял на печи. «POV ЙОАХИМ ФОН ШТРАУФФЕНБЕРГ» — Господин фон Штрауффенберг, скажите мне, у вас появились боли до того, как вы приехали сюда? — мягкий женский голос вывел меня из раздумий. Я кивнул. Женщина средних лет стояла позади меня, ощупывая спину. — Мари, скажите, что у вас есть обезболивающее. — прошептал я, когда она надавила прямо на шрам. Доктор задумчиво хмыкнул. — Как часто бывают боли? — Очень редко, но они слишком сильные. — Даа, — снова протянула она, — понимаю вас. Она прошла к своему столу и что-то чиркнула в блокноте, озабоченный взгляд её темно-серых глаз скользил по моему торсу. — Значит так, я выпишу вам обезболивающее, но пейте его только так, как выписала я — увеличение дозы отразится на вашем общем состоянии. Это ведь началось после операции во Франции? Я снова кивнул. — У вас было одно сквозное в грудь из трех огнестрельных ранений, один попал межреберную мышцу и один в плечо, плюс сотрясение мозга и был извлечен осколок гранаты из левого бедра, — сказал доктор. — При таких условиях последствий не избежать, это пройдет, но не скоро. Я накинул на рубашку мундир и подошел к столу, доктор протянула мне баночку с белыми капсулами. — Только, когда боли появляются, не чаще! По две таблетки. — строго наказала она. Я поблагодарил женщину и вышел из кабинета. Боль, которая одолевала меня сегодня ночью, выходила за все рамки. Мою грудь словно держали на огне, я задыхался, несколько раз просыпался, но не осознавал где нахожусь. Такое было редко и я обычно ещё дня два отходил от этих приступов. От белый стен госпиталя сейчас меня чуть ли не тошнило и я поспешил выбраться на свежий воздух. Снаружи было душно, яркое солнце палило нещадно и я буквально запрыгнул в автомобиль. Фридрих тронул, а я обдумывал свой план на день. Сейчас двенадцать часов дня, а мне нужно было переделать кучу дел. Я снова попытался до конца вспомнить сегодняшнюю ночь, но перед глазами была только золотоволосая девушка, с большими пугливыми глазами, как я взял её на руки, как легонько сжимал её в объятиях, пока нес до бани. И этого ублюдка, который, я даже не знаю, что он успел ей сделать. Он также входил в мои сегодняшние планы. Я приказал узнать его имя Шунце. Эту кровь повсюду… Как долго я потом пялился в зеркало, рассматривая на воротнике моей рубашки кровавое пятно от её ладони. Я не знал зачем я это сделал. Не знаю и сейчас. Мне было бы абсолютно всё равно если бы изнасиловал он кого-то другого, но когда я увидел её, что-то заревело внутри меня. Клокочущая ярость и сейчас была во мне — не на полицая и не на себя, на эту чертову русскую девушку. Я буквально унизился, спасая её из рук этой свиньи, ещё и как мальчик бежал домой скорее, чтобы разбудить эту бабку и спустя несколько мгновений отыскать свою аптечку, а потом выталкивать испуганную женщину на улицу, ведя её к бане. Я чувствовал себя дураком. Ещё одно не давало мне покоя. Ночью, в полной духоте, удушья от болей в груди и голове, я помню такие нежные прохладные ладони, что легли мне на лоб. Я проснулся всего на миг, чтобы дернуться от нее, но вдруг боль исчезла и я провалился в блаженный долгожданный сон. Анастасии утром в доме уже не было.***
Я наблюдаю из окна интересную картину, стряхиваю с сигареты пепел и усмехаюсь. На площади стоит Хайнц, он словно помолодев лет на двадцать буквально подпрыгивает на месте от восторга. Ждет, пока черный сверкающий автомобиль остановится у комендатуры. Открывает дверь к пассажирскому сиденью и услужливо протягивает руку. Тонкая ручка в черной кожаной перчатке ложится в его открытую ладонь. Одно мгновение и напротив входа стоит женщина, отсюда мне видно, что она пристально следит за модой. Коричневая шляпка, серый юбочный костюм и бордовые лодочки. Я узнаю её сразу после того, как мы встречаемся взглядом. Фройляйн Розенберг. Она видит меня в окне, придирчиво оглядывая здание комендатуры, и приветливо машет мне рукой, улыбается, в глубине души она наверняка огорчена, что я не выхожу её встречать. Я вижу как раздражается Хаинц, завидев меня, и отворачиваюсь от окна. Встречаюсь с непонимающим взглядом Эриха — он надевает фуражку и нетерпеливо стучит носом сапога. — Я провожу тебя, — говорю я, приглаживая мундир. Он натянуто улыбается. — Да уж пожалуйста. Мы почти не разговаривали после случая в гестапо, Эрих, всё ещё недовольный моими методами, упрямо молчал. Правда он несколько раз заявлял, что желаемое можно достичь хитростью, а не грубой силой, таких, как он, в СС очень мало и его «добрые» методы не приветствуются. Моего товарища отправляют на фронт, а мой рапорт опять отклонен. Я раздраженно сжимаю челюсти, обходя одну из уборщиц и в тесном коридоре, сталкиваюсь прямо с гостьей нос к носу. — Фройляйн Розенберг, как приятно вас снова видеть. — поприветствовал я, лениво натягивая полуулыбку. — Мой дорогой штандартенфюрер, вы не поверите, но мне тоже. — мяукнула она. Я вижу, что её светло-русые волосы теперь стали ещё светлее, видно она пользуется перекисью водорода. Зигурд, моя жена, тоже так делала, но просто сожгла волосы так, что до сих пор лечится у одного берлинского доктора. У Белинды волосы же переливаются, они не длинные, большими волнами доходят до высокой груди. Я целую тыльную сторону ладони девушки и она наиграно смущается, покосившись на Хайнца. Тот побагровел. — Какими судьбами? — говорю я. Она засмеялась, обнажая белые зубы. — Да вот, глубокоуважаемый господин Хаинц пригласил меня поработать в России, в Мюнхене я совсем стухла. Эрих позади меня вздыхает, ему не терпится покинуть это место. — Моя хорошая, вы выглядите просто прелестно, нисколько не стухла! — льщу я и поправляю локон её волос. — Но прошу меня извинить, я очень спешу сейчас, думаю, что мы сможем увидеться чуть позже! Она спохватывается и освобождает дорогу. — Господин штандартенфюрер, тогда мы может с вами сможем встретиться сегодня в вашем ресторане? Полковник Хайнц как мог расхваливал его в письме, — говорит она. Так-так, полковник строчит ей письма. Я недоволен, что этот разговор происходит в людном месте. — Да, конечно, я буду там в пять вечера. — говорю я. Она хлопает в ладоши и как бы случайно облизывает красные губы язычком. Я щурюсь. Выходя из задания комендатуры у меня появляется ощущение сладкого привкуса меда во рту, я сплевываю и сажусь в машину рядом с Эрихом. Я ненавижу мед.***
Мы сидим с Эрихом в машине, водитель доехал почти до леса и остановился. Эрих приказал ему выйти и покурить. Голос друга вырывает меня из глубоких мыслей: — Что Белинда делает здесь? Я заломил бровь. — Она же сказала, Эрих. Её пригласил Хайнц. Он недоверчиво покосился. — А я думаю, что она здесь по совсем другой причине. — Он помолчал. Я расслабленно облокотился на спинку сиденья. — Я также не склонен к тому, чтобы верить этим отмазкам. — сказал я. — Но помилуй, у меня есть дела поважнее, чем разгадывать женские заморочки. Он усмехнулся. — Быть может, она использовала Хайнца в своих целях? Его предложение приехать сюда ей на руку. — О чем ты, Эрих? — Я о том, что она прикатила в эту задницу, только чтобы увидеть тебя. — он хитро улыбнулся. Я отмахнулся, он продолжил: — А что? В рейхсканцелярии ни для кого не было секретом, что юная секретарша Бормана тихо соблазняет Йоахима Штрауффенберга, господина гауптштурмфюрера, даже, как бы это грустно не звучало, известно и твоей жене, Зигурд. Я прикрыл глаза ладонью. — И ей это удалось! — воскликнул он. — Несколько раз! И в кабинете Бормана, и у нее дома, и, боже! В той самой машине, что стоит сзади?! Хвала небесам за то, что ты у нас добропорядочный семьянин и домой к себе её не приводил. Хотя приводил же, только она пришла со мной, ну и лицо было у Зигурд. — Всё, всё прекрати, — раздраженно брякнул я. — веришь мне или нет, этот разговор мне совершенно не по душе. — Верю, — он внезапно стал серьезным. — Как твои боли? — Никак. — Продолжаются? — Естественно, но доктор выписала мне таблетки, надеюсь, помогут. — И я надеюсь, — пробормотал он. — пожалуйста, Йохан, когда я уеду, не поубивай всех мирных жителей села, оставь разве что ту светловолосую русскую. — Они у меня все на одно лицо, Эрих, — соврал я. — Пес их разберешь, куча светловолосых. Мы вышли из автомобиля и распрощались. — Пиши чаще! — крикнул я другу, садясь в свой хорьх.
