Глава 11
27 апреля 2016 г., 12:23
Глава 11.
«POV АНАСТАСИЯ ЗВЯГИНЦЕВА» Солнце встало совсем недавно, над селом навис туман. Длинная трава у умывальника была покрыта тонкой пленкой инея, неприятно щекочущего мои голые ноги. Я умываюсь ледяной водой, поеживаясь от утреннего холода. Лицо, за ночь опухшее от слез, постепенно приобретает свой нормальный вид, и я с поникшей головой сажусь на скамью рядом с крыльцом дома. На зубах мерзко хрустит зубной порошок и, вздрогнув, я ещё сильнее заворачиваюсь в бабушкину шаль. Мысли путаются и я пытаюсь как-то оправдать себя. Неужели это случилось именно со мной? У меня тяжелеет голова и я бочком падаю на скамью. В груди сжимается сердце, когда я слышу его звонкий, но ужасно холодный голос. — Заедешь за мной через пару часов! — громко говорит он, видимо, своему водителю. Я резко вскакиваю, продрав глаза; села, слишком прямо, как мне кажется. Видать, в лежачем положении ещё немного, и я смогла бы полноценно заснуть. Протираю глаза, ругая себя за упущенную возможность. И вот, он здесь, недоуменно смотрит на меня, выгнув тонкую бровь, в руках держа свою фуражку. Кристальные глаза с каким-то интересом разглядывают мои голые ноги и я, заливаясь краской, с тревогой натягиваю на них подол ночнушки. — Доброе утро. — говорит он, неотрывно глядя мне в глаза. Я раздумываю всего пару секунд. — Доброе утро. — отвечаю я и он щурится. Солнце поднялось чуть выше и светит прямо мне в глаза, они слезятся, и я прикладываю ладонь ко лбу. — Что заставило вас встать в такую рань? — спрашивает он, вставая с той стороны, откуда светит солнце, тем самым обеспечивая мне тень. — Мне не спалось. Я пытаюсь отвечать кратко и тихо. — Из-за чего? Я чувствую себя неуютно под его взглядом и начинаю дрожать. Он нависает надо мной. — Не знаю. — Я молчу. — А вы? Он слегка улыбается, но вряд ли я могу назвать это улыбкой: он слегка приподнимает уголки рта и всё так же хмурится. — Я не спал всю ночь. Я рефлективно пожимаю плечами и, собираясь уходить, поворачиваюсь к нему боком. — Почему вы работаете уборщицей? У вас неплохой немецкий. — он говорит так, как будто эти слова даются ему с трудом. Я хмурюсь, раздражаясь от того, что не могу сразу найти ответа. — Стараетесь по меньшей мере общаться с немецкими солдатами? — насмешливо произносит он, будто вопросом утверждая. Я мотаю головой, хотя, может, он и прав. Не дождавшись его ответа, медленно и осторожно я встаю со своего места, аккуратно обхожу офицера, захожу в дом и скрываюсь в своей комнате. СЕНТЯБРЬ 1941. «POV ЙОАХИМ ФОН ШТРАУФФЕНБЕРГ» Осеннее солнце ярко мелькало у меня в кабинете, и я, снова закуривая, блуждал взглядом по документам. Прошло три месяца с того момента, как я покинул Россию и по позавчерашний день работал в Берлине. Там мне, разумеется, пришлось объясниться перед женой по поводу неотвеченных писем. Она, естественно, была уже в курсе того, что Белинда есть от меня в непосредственной близости. Недовольный визгливый голос жены я услышал ещё с порога нашего общего многоквартирного дома, когда солнечным берлинским утром мой чемодан коснулся скрипящего паркета. Она не потрудилась выйти ко мне навстречу, объяснившись через служанку тем, что у нее ужасная мигрень. Сначала я был несколько озадачен, но вплоть до обеда сохранял маску спокойствия и полного безразличия, привыкнув к фокусам жены — это давалось мне весьма легко. После обеда меня вовсе разморило: я сидел в своей библиотеке, покачиваясь в кресле, и провожал взглядом проезжающие машины, на считанные секунды отрываясь от книги. Жена вышла ко мне, казалось, на крыльях любви, свежая и сверкающая женщина. На секунду я даже загляделся, но не более. Лишь приблизившись к ней, я вновь увидел ту женщину, на которой женился. Килограммы французской пудры на лице, тщательно замазанные веснушки, что покрывали её лицо. От пудры её лицо было будто фарфоровое, сверкающее, ненастоящее. Острый нос с горбинкой, чем она сильно гордилась, вечно повторяя, что это явный признак аристократизма и что у наших детей обязательно должны быть такие же. Чуть неровные и несколько желтоватые зубы, что я вечно подмечал, когда она разговаривала или улыбалась. И её ужасная привычка носить платья с глубокими вырезами, без особых на то достоинств. Я бы опровергнул все нападки в мой адрес, что в своей жене я ищу лишь недостатки, но как бы не так, они постоянно попадались мне на глаза. Она была приятной женщиной, умной и гордой для всех, но не для меня. Наш брак я бы назвал: брак терпимости. Я терплю её, она терпит и любит меня. А ещё её вечное маниакальное стремление к потомству, которое я еле выносил. Она горячо меня поприветствовала, сверкая радостной улыбкой, смеялась и говорила, что до смерти соскучилась, но на вечернем походе в ресторан её дружелюбие нисколько не неожиданно сошло на нет. Она язвила, кидалась обвинениями и выпрашивала подробности о жизни в России, аккуратно обходя крутящееся на языке имя другой женщины. Голос Шунце вырвал меня из неприятных воспоминаний. — Господин штандартенфюрер, полковник Хаинц передал вам документы, которые вы просили. — голосит он прямо у меня над ухом. Я отмахиваюсь от гауптмана, как от мухи, и прислушиваюсь к громкой возне на улице. Там явно что-то происходит. — Ты подготовил отчет? — спрашиваю я, с интересом подходя к окну. — Так точно, правда… — Он замолкает и я слышу как он поеживается. На каблуках сапог разворачиваюсь и театрально поднимаю брови. — Правда, что? — Полковник Хаинц был несколько против этого. — Он сглотнул. — Просил даже пропустить некоторые детали. Я потираю руки и смеюсь: реакция Хаинца ожидаема. Я кладу бумаги в портфель, с каким-то ноющим чувством того, что ночью мне придется ими заняться. Мы выходим на улицу и я щурюсь, прикрываю глаза и осматриваюсь. На площади много народу, повсюду снуют солдаты и они весьма возбуждены. — Ночью было нападение, господин штандартенфюрер, — поспешил объясниться Шунце. — убито двое рядовых, ещё три тяжело ранены, сейчас казнят пятерых жителей: больше нельзя, на торфяниках некому будет работать, да и скоро зима, нам нужна будет рабочая сила. Я вздохнул и мельком взглянул на застывшую шеренгу местных жителей. Испуганные худые лица, такое ощущение, что придя в их страну, немецкие солдаты морили голодом даже женщин. Я скольжу холодным взглядом по шеренге и вдруг одергиваю себя. Мое дыхание сперло и я начинаю усиленно всматриваться. Среди них стояла хозяйка дома, в котором я останавливался, низкая полноватая женщина в оранжевом платке. Гордо поднятое лицо и руки за спиной. Стояла, всем видом показывая, что она ничего не боится. Неозоснанно ищу взглядом молодую девушку в толпе. Мысль о ней заставила меня нахмуриться, ведь долгие два месяца я убирал эти мысли в черный ящик своего подсознания, неожиданный крик будто окатил меня ледяной водой и я огляделся в поиске источника. Она стояла недалеко от меня, но болезненный взгляд был устремлен на бабушку. Отсюда она кажется слишком маленькой для своего возраста. Стоит в обнимку с каким-то стариком. Он поддерживал её за руку, одновременно прерывая попытки вырваться. Девушка была намного худее, чем тогда, в июле. Волосы, распущенные водопадом летом, теперь собраны в косу, глаза на мокром месте. Внутри меня что-то трепыхнулось, но я стоял на месте, будто приклеенный. Не буду я этого делать, не буду, нет, нет, черт возьми! И ноги сами меня несли широким шагом к сверкающему Хаинцу. — Прекрасный день, не так ли? — Я скрыл свое внутренне волнение. Полковник расплылся в ехидной улыбке и протянул руку. — Как вы там говорили — день хороший, когда светит солнце, день отличный, когда начинается с расстрела? Я морщусь. — Да, вполне возможно, что я говорил так, но, быть может, я имел ввиду утро? — Я тороплюсь. — Полковник, в шеренге стоит пожилая мадам, хозяйка дома, где я живу, она третья слева, хочу её видеть сегодня живой: я только приехал, не лишайте меня отвратного русского борща этим вечером. — Неужели вам нравится борщ, я же вижу, что нет! — натянуто рассмеялся он. — Мы найдем вам новую хозяйку. Может, даже помоложе? Он приказал солдатам приготовиться и я сжал челюсти. Подойдя почти впритык к его грудью, я сказал полковнику: — Господин Хаинц, отпустите бабку, быть может, я не буду тщательно читать отчеты моего адъютанта и пропущу пару страниц перед отправкой к начальству. Он вдруг перестал улыбаться и настороженно вгляделся в мое лицо. Он думал, что я шучу? Подбородок его подрагивал, но улыбка осторожно возвращалась обратно, он не хотел терять лицо перед солдатами. Первый попавшийся мальчишка из отряда солдат бежит к шеренге и выталкивает оттуда женщину. Я вижу как она падает на руки к внучке и отворачиваюсь. — Почему всего четыре человека, куда повели пятую? — Я слышу поросячий голос генерала. — Личная просьба штандартенфюрера Штрауффенберга, — скукожено отвечает Хаинц. Внутри меня полыхает ярость, когда я сажусь в машину, хлопнув дверью так, что она едва не отваливается. Слышу выстрелы, крики, плачь. Как же так, спасти её бабку от расстрела собственной армией, лишь бы не причинить ей боль. Идиот, черт возьми, чем ты думаешь? Машина аккуратно трогает и я потираю пальцами глаза: они болят как будто после бессонной ночи, поднимаю взгляд и вижу её. С каким-то нескрываемым интересом она, покрасневшая от слез, с растрепанными волосами, вглядывается в столпотворение офицеров. Там стоит и Хаинц, там недавно стоял и я. На лице девушки я вижу призрачную слабую улыбку, в груди приятно заболело, и я с тяжелым выдохом откидываюсь на спинку сиденья. Я чувствовал. Спустя столько времени я действительно чувствовал что-то будоражащее кровь, это восхищало и пугало одновременно, потому что я знал, что эта девушка мне недоступна.***
Поцелуи, такие мягкие и осторожные, будто мы оба хрустальные. Они начинаются в уголке губ и пропадают в волосах, двигаясь совсем неспешно, будто растягивая удовольствие. Я провожу руками по её волосам, мягким золотистым волосам и слышу заливистый смех, будто перезвон нескольких родников, она улыбается и я не смогу сдержать свой прерывистый смех, но свет, исходящий от её улыбки, такой сильный, что я щурюсь. Щурюсь и просыпаюсь. Я лежу в своем кабинете на маленькой софе и мой взгляд сосредотачивается на фигуре, так нещадно откинувшая занавески. — Доброе утро. Я вытягиваюсь в стойке и щелкаю каблуками быстрее, чем мужчина поворачивается ко мне. — Доброе утро, господин группенфюрер. — быстро отчеканиваю я. Он подходит ко мне ближе. — Вы улыбались во сне, штандартенфюрер. Победа приснилась? Или жена? Я внутренне сжимаюсь от проникновения в личные отношения, но сохраняю лицо. Группенфюрер довольно оглядывает меня скучающим взглядом, опираясь пятой точкой на мой стол. С нашей последней встречи в Берлине он вовсе не изменился. Маленькие белесые глаза, широкая выпирающая челюсть, редеющие светлые волосы, старательно прилизанные гелем. Гюнтер Кёстер. Мой ночной кошмар и человек, которого я с легкостью бы прибил незаметно в первом совместном бою. — Мне снилась Германия. — лгу я и устремляю взгляд в окно. Группенфюрер смеется так, что ещё немного и мой стол бы под ним треснул. — А какой город, позвольте узнать? — Он отходит от стола и присаживается на стул рядом с окном, протягивая руку к моему рабочему месту. — Мюнхен или Берлин? Майнц или Кельн? Я бы сейчас отдал бы всё, чтобы снова увидеть восход на Майне! — Мой родной город. — Ах, Берлин, Берлин! Город безграничных возможностей и разнообразных развлечений, не так ли? — Возможно. — У вас слишком простые ответы, господин Штрауффенберг. — Кёстер нахмурился. — Я пришел сюда не допрашивать вас, у меня к вам дело. — Я в вашем распоряжении. На моих словах Гюнтер странно повел головой, хитро прищурившись и дополнив всё сдержанной улыбкой. Я буквально высматривал у него на лбу шестеренки, потому что они были слегка слышны — он усиленно думал как бы ко мне придраться. — Так-то оно так… Вы не против? — Он вытащил из нагрудного кармана портсигар. — Нет, я курящий. Он закурил, но я не стал, я был настолько неподвижен и казалось, что лишь мои глаза чего-то дожидались, медленно и обжигающе осматривая человека напротив. — Сразу скажу, что я остался несколько разочарованным положением дел на вашем участке. — Я хотел вставить слово, но он быстро продолжил. — Нет-нет, не перебивайте меня, это не сделает вам лучшее положение в моих глазах. Я прекрасно понимаю, что вы отвечаете здесь за безопасность немецких солдат и за безопасность проведения наших наступательных операций, я знаю, что господин Хаинц отвечает за всё остальное, но как раз он меня лишь порадовал. За последние три месяца на вашем участке потеряно пятнадцать солдат, притом, что здесь тыл. Я вижу по вам, что вы снова хотите вставить свою многозначительную реплику, но поспешу вас поправить. Мне абсолютно неважно, что именно в вашем полку не потеряно ни одного человека. Кажется, что эти аборигены охотятся лишь на юношей вермахта или же.? Вы скажете, что они хуже подготовлены, так то оно так, я мог бы так подумать. И вы нисколько этим не обеспокоены: в пол седьмого утра вы лежите в лучах солнца и улыбаетесь, когда я отчитываюсь перед матерями наших солдат, говоря, что они погибли не на поле боя, а из-за взбешенной бабки с вилами или из-за ружья не наигравшегося мальчугана. — Он вытер платком пот на лице. — Я бы отправил вас на передовую из-за такой безответственности, но высшее руководство не дает мне этого сделать. Вас берегут на особый случай. Я ухмыльнулся, он заметил это и тяжело выдохнул. — Ваше молодое самодурство ещё преобладает. — Это и было вашим делом? — Нет, нет. — Он постучал пальцами по столешнице. — Я хочу, чтобы вы съездили на пару дней в соседнее село, у штурманбанфюрера Йоля дела совсем плохи, несмотря на то, что вы как-то помогли ему с партизанами, поубивав добрую половину, их варварские набеги продолжаются и по сей день. Короче, Йоля я всё же смог отправить на передовую, послезавтра он уезжает, но перед этим его дела должны достаться вам. Допросите оставшихся пленных и всех на костер. Эта территория нам больше не нужна. — И что дальше? Это же будет рассадник партизан, кто будет следить за этим? Группенфюрер захохотал и у меня неприятно засосало под ложечкой. — Вы меня не поняли, всех на костер в прямом смысле. — Сжечь? — Да. Дома, пленных и жителей. Всех. — Дети, старики, женщины? — Вы отупели от русской жратвы, господин штандартенфюрер? — спросил он. — ВСЕХ. Через несколько минут я провожал Кёстера до ресторана. На улице светило солнце, но небо то и дело застилало черными тучами. — Да, вот ещё что. — Я хотел застрелить его уже на этом месте. — Возьмите с собой хорошего переводчика и десяток солдат: они приведут скотину и продовольствие. Всегда нужно заботиться о своей армии. Он посмотрел на проходящую мимо торговку с какими-то шарфами, скривился и скрылся в ресторане. Медленным шагом я приблизился к старушке. Завидев меня, она сжалась, стала ещё меньше, чем была, наверняка задумываясь, бежать ли или встать на месте. Несколько жителей настороженно остановились и начали переговариваться, когда я вплотную подошел к торговке. На её руке висели вязаные шарфы разной расцветки. Быстро подумав, кивнул бабульке на ярко-красный. Она что-то пролепетала, улыбаясь беззубым ртом. И, легко сложив его, отдала. Она отвернулась от меня и будто хотела продолжить свой маршрут, но я положил ей руку на плечо, останавливая на месте. Бесцветные глаза женщины испуганно вглядывались в мое лицо. — Сколько? — громко спросил я, подумав, что бабка наверняка глухая. Она снова заулыбалась и махнула рукой, видимо, обычно платить немецким офицерам было без надобности. Я вытащил бумажник из заднего кармана брюк и протянул ей несколько купюр рейхсмарок. Но она сделала такое испуганное лицо, что я попросту запихнул ей их под связку шарфов. Услышал как несколько женщин зашептали друг другу новые сплетни и пешком побрел в сторону старого дома, до которого позавчера я так и не доехал, решив, что мне стоит снова привыкнуть к России в офицерском общежитии. «POV АНАСТАСИЯ ЗВЯГИНЦЕВА» Солнце снова заглядывает в окно холодного дома, и я склоняюсь над кроватью бабушки. Она лежит с того момента как мы привели её после расстрела. Там её лицо было полно смелости и решимости, она бы никогда не попросила пощады у врага, приняв смерть с достойным поведением. Но, пережив эти ужасные часы в гестапо, после того как её поймали у кромки леса, собирающую грибы, она вдруг побелела, тяжело задышала и слегла. Баба Люба молчит уже второй день, тетя Галя пришла лишь один раз, отвертевшись, что в госпитале у нее и так много работы. Но я-то знаю, что уже три месяца меня старательно избегают все, кому ни попадя. Даже маленькие дети, завидев меня издалека, прячутся за заборами, где местные девушки подают им недозрелые яблоки, что позже они больно кидают в спину. Сколько дней и ночей я провела одна, в своей маленькой комнатушке, заперевшись изнутри и рыдая так громко, что порой тетя Маня с бабушкой не выдерживали и чуть ли не лезли ко мне в окно. Я сидела одна, зная, что гадкие слухи о городской потаскухе расползаются с новыми силами, каждый раз переделывая то словечко, то фразу, то и весь рассказ, придерживаясь лишь того, что Звягинцева немецкая подстилка. Людям было наплевать на то, что Машка открыто крутила роман с Гришей, «немецкий прихвостнем», а Алена ложилась под полковника, принимая у него дорогие подарки. Они хотели любви и нашли её не в тот момент, они в этом невиновны, а Звягинцева, сука, она всех предаст, она чужая. В дом громко постучались, но бабушка глаз не открыла, продолжая тихо и равномерно дышать. Я аккуратно встала и отложила книгу, положив её возле окна, книгу с промокшими насквозь страничками от слез. Всей душой я надеялась, что тетя Галя переборола себя, но с открытой дверью (привычка запираться пришла тогда, когда в дом начали кидать оскорбительные записки), меня ждало и разочарование. Немец стоял с руками за спиной и как всегда холодными ледяными глазами. Погоны его поблескивали в появившихся лучах солнца, сапоги начищены до блеска, белая рубашка идеально белая, накрахмаленная, и сам он был выбрит, причесан и свеж, будто три месяца отдыхал на берегу океана, разве что нисколько не загорел, даже не обветрился, оставаясь всё с такой же белоснежной кожей. — Доброе утро. — холодно произнес он. Я опустила глаза и освободила ему проход в дом. Он, видимо, удивился, но ничего не сказал, пока я, не выпроводив его на кухню, вдруг не закрыла тяжелую входную дверь на щеколду. — Вы запираетесь? — озадаченно спросил он. — От кого? Я молчу. Под его пристальным взглядом я краснею и снова собираюсь идти к бабушке. — Я вас спросил. — Он не повышает голос, но тембр твердеет. — Запираюсь, — шепчу я и пожимаю плечами. — От всех. — От чего же? Я снова пожимаю плечами. — Так, — он повторяет мое движение, — вот это не ответ, я хочу услышать его в устной форме. — Мне нужно идти. Он подается за мной, но я быстро скрываюсь в бабушкиной комнате, сажусь снова на стул подле кровати и склоняюсь над книгой, в которую непрерывно смотрю уже день, оставляя открытой одну и ту же страницу. Я вижу как Йоахим подходит к двери и смотрит в открывшуюся щель. В моих глазах снова щиплет и я отворачиваюсь.***
Мы едим в полной тишине. Я поняла, что Йоахим ничего не ел с утра, когда протянувшийся с кухни запах картофеля буквально призвал его сюда. Он спокойно наблюдал за моей готовкой, изредка подавая мне то или иное с полок, стоя в углу у серванта. Бабушка не вышла ужинать и я снова чуть ли не насильно влила в нее бульон. После накормила Шарика, скотину, птиц и только тогда села за стол. Я с опаской поглядываю на его сосредоточенное лицо, замечая, что он часто хмурится, смотря в свою тарелку. — Я знаю, — шепотом я нарушаю тишину. Йоахим резко поднимает голову и удивленно смотрит на меня. — Что? — Я знаю, что мерзко готовлю, но бабушке сейчас никак не приступить к приготовлению пищи и кроме моей готовки у вас есть единственный выход. — Я хмурюсь сама: надо ли продолжать. — Есть в ресторане. Тень облегченной улыбки пролегает по его лицу и он вздыхает. — Нет, это действительно вкусно, — говорит он. Я краснею. — Завтра вы едете со мной в соседнее село, — чеканит он. От удивления и страха я приоткрываю рот. — Нет, я не могу! — Я резко вскакиваю. — Господин штандартенфюрер, я же не могу! Он бьет по столу ладонью. — Сядьте! — грубо говорит он, но затем добавляет, будто упрашивая: — Садитесь. Вы нужны мне в качестве переводчика. — Но я правда не могу, господин штандартенфюрер! Даже если я с кем-то оставлю бабушку, я не хочу, чтобы кто-то знал о моем немецком. Он отмахивается от меня и залпом выпивает стакан воды. — Вы что же думаете? Что о вашем немецком не знает никто? Люди — это крысы, Анастасия. И немцы, и русские, правда, у русских крыс больше — попробуй найти хорошего. О вашем немецком знают все: и солдаты, и жители. Всё хитро умалчивается у немцев, всё обсуждается у ваших же соседей, дорогая! Надеюсь, вы не бредите их хорошим отношением к вам? — Я… — И не надо, его не будет. Да за то, что вы сейчас кормите меня ужином, а несколько месяцев назад спасали от болей своими компрессами, а потом я забрал вас, как добычу, у полицая — вас уже занесли в списки предателей Родины. По сути, вы её не предавали, у вас нет выбора, но вы красивая, молодая, образованная девушка — вы предмет для вечных сплетен, интриг и обсуждений. Вам не будет спокойной жизни с этим. Покончите со своими мирными мыслями и живите так, как нужно вам самой. Я завтра же пришлю вам немецкую санитарку, она побудет с вашей бабушкой несколько дней. Завтра в шесть утра мы выезжаем. Есть какие-либо вопросы? Я слышу слабый голос бабушки и подрываюсь к ней, оставляя офицера одного.***
Часы тихо пробили пять утра и я, переделав все дела в доме, завариваю кофе, старательно выскребая его из банки. Йоахим спит, я слышу как громко скрепит под ним железная кровать. Усмехаюсь, как он ее еще не приказал сжечь.это была самая ужасная кровать в доме, бабушка будто специально в июне месяца приобрела ее у соседей, чувствуя, что на ней будет спать немец. Потирая немного отекшее лицо, я снова подумываю умыться ледяной водой из колодца. Ночью мне было никак не уснуть, неспокойно ерзая на кровати я обдумывала каждое слово брошенное мне офицером. Он был действительно прав, как бы я не хотела это оспорить. Я поняла, что мое положение в селе не улучшится, даже если я и вовсе перееду в сарай или вообще в другой дом. Двадцать минут шестого и я нерешительно заглядываю в комнату немца, несмотря на то, что солнце уже встало и вовсю печет — там прохладный мрак, бабушка повесила очень плотные шторы на окна по просьбе мужчины. Я тихо прохожу в его комнату, пытаясь наступать только на нескрипящие доски пола, который как думала, знаю наизусть. Но несколько раз ошибаюсь и предательский скрип разносится по маленькой комнате. Пугливо поглядываю в сторону кровати. Его равномерное дыхание все так же держит меня на волосок от ужаса, который я испытаю, если он завидит меня здесь. Нагло осматривающую его «хоромы». На столе, несмотря на то, что бумаг очень много, царил идеальный порядок. Все разложено по стопочкам, как будто на это дело он тратит половину дня. Замечая несколько знакомых бумажек в клетку и линейку меня охватывает легкое чувство отвращения — доносы. Офицер лежит на боку, подминая под себя подушку и обхватывая ее мускулистой рукой. Его дыхание ровное и тихое, лицо гладкое, умиротворенное и я наверное в первый и последний раз вижу его таким расслабленным, таким…беззащитным что ли. Ухмыляюсь мысленно называя себя непутевой дурой. К моему лицу приливает кровь и я чувствую, как густо краснею, когда осознаю, что мужчина без рубашки. Белая, почти фарфоровая кожа во мраке немного светится и этого свечения достаточно для того, чтобы я еще раз открыла рот от восхищения. «А я еще раз повторяю, дура ты, Настя, непроходимая идиотка.» я мысленно отвешиваю себе оплеуху за тайное подсматривание за врагом. «Возвращаемся к делам насущным, давай буди его, что стоишь?» Но сама себе противореча неожиданно отрицательно мотаю головой. Я медленно разворачиваюсь к двери, как от внезапной крепкой хватки на руке негромко вскрикиваю. Испуганно хлопаю глазами, вот и дождалась. Я вращаю вокруг глазами глупо подумывая, что может еще меня схватить в этой комнате кроме него. Но это он. Немец крепко держит меня за запястье и пытаюсь выдернуть запястье из железной хватки. Часто дышу, так как он меня испугал и видимо оценив общее состояние немец нехотя отпускает руку. — Который час? — хрипло спрашивает он, вдруг откидывая одеяло и живо поднимаясь с кровати. Я медленно и аккуратно пячусь от него к двери, робко прикрываю глаза и понимая насколько сейчас интересны эти предательские доски в полу. — Пять тридцать. Он тихо ругается, спрашивает почему я не разбудила его раньше. Сказать, что я боялась — это как подписать себе приговор, насмешки, ухмылки и тому подобное будет ожидать меня в будущем, нельзя чтобы это случилось. Теперь думая, что он вполне одет я резко открываю глаза и кровь снова подливает к лицу, этот подлец все так же стоит передо мной, почти нагой, но гораздо теперь ближе. Высокий, с широкой грудью, крепкими руками с идеально ровными длинными пальцами, мускулистыми ногами. Наверняка немецкие женщины считают его идеалом. «И не только немецкие!» — шепчет мне подсознание, припоминая, что дав бы он шанс Маше, она живо бросила бы Гришу ради Аполлона — нациста. А сейчас его будто снова забавляет мое ужасное смущение и он наклоняет голову чуть в бок, натянуто поднимая уголки рта. Я бы развернулась и убежала, но собственное самосохранение упрямо твердит, никогда не поворачиваться спиной к врагу. Нащупав спиной дверь, я буквально вываливаюсь из комнаты, сердито топая ногами, зарекаясь о том, что не ступит туда моя нога больше. — У солдата очень чуткий сон, Анастасия. — насмешливо произносит он мне вслед.
