Meine Geschichte der Liebe (рабочее)

12 глава

«POV ЙОАХИМ ФОН ШТРАУФФЕНБЕРГ» Я с детства привык просыпаться за секунду. Щелчок — и я готов ко всему. К чему угодно. Не нужно разлеживаться, впустую тратя свое драгоценное время. Встать и побежать вперед, даже после недолгого сна, было легче легкого — эта привычка несколько раз спасала мою жизнь. Будучи обладателем чуткого сна, я мог проснуться от любого неосторожно-громкого вдоха или случайного скрипа половиц. Подпирая бревенчатую стену спиной, я молча наблюдаю как Мари осматривает хозяйку дома, то и дело тяжело вздыхая. Старушка лежит в полубессознательном состоянии, чуть дыша. Анастасия сидит в углу кухни, подпирая руками голову, обеспокоено прислушиваясь и осторожно поглядывая на меня из-под лба. На часах — семь утра, но опоздание меня сейчас не особо интересует. Неожиданно девушка подскакивает и врач выходит из комнатушки. Мари устало уводит меня на улицу и я краем глаза замечаю как девушка спешит к бабушке. Взгляд у доктора тяжелый и она печально обводит взглядом мрачный двор. — Старушка совсем плоха. — тихо говорит она, так как оставив бабушку под надзором медсестры, Анастасия выходит на крыльцо, искоса поглядывая на нас и подслушивая, разумеется. — Нужны какие-нибудь лекарства? — шиплю я, уводя её как можно дальше от злополучного дома. Доктор устало пожимает плечами. — Какие лекарства? Это старость, Йоахим, — отвечает она, потирая виски. — У нее проблемы с дыханием и похоже есть проблемы с сердцем, состояние, видимо, ухудшилось на нервной почве. — Ладно, спасибо. — Я вылавливаю из себя эти слова. — Спасибо, что пришла, у тебя было трудное дежурство. — Не за что. — Она натягивает грустную улыбку. — Ты всегда можешь на меня положиться. Я кривлюсь, пытаясь найти выход из сложившейся ситуации, но Мари обнадеживающе хлопает меня по плечу и оставляет одного. Она заходит обратно в дом и, видимо, дает указания медсестре: я слышу её тихий командный тон, и всё это время чувствую тяжелый взгляд молодой девушки стоящей неподалеку. — Вы что-то хотите мне сказать? — негромко спрашиваю я, жестом показывая ей путь к машине. — Ничего, господин штандартенфюрер, — тихо отвечает она. — Тогда можете садиться в машину, если не хотите идти пешком. Анастасия одета очень тепло, несмотря на то, что бабье лето, как говорят русские, в самом разгаре. Но утром действительно прохладно и я сам изредка поеживаюсь в своем мундире. Фридрих с ревом заводит автомобиль и я сажусь на переднее сиденье, ожидаю последнего пассажира. К нам спешно присоединяется Мари и автомобиль трогается в сторону госпиталя. — Не стоило меня подвозить, Йоахим, вы и так спешите. — говорит мне она, слегка тронув за плечо. — Фрау Мари, нам вовсе не трудно. Задание, на которое мы едем, может и подождать.  — отвечаю я, слегка обернувшись. Я спрашиваю у женщин на заднем сиденье разрешение выкурить сигарету и, услышав ясное «не против» от доктора и упрямое молчание от Анастасии, затягиваюсь едким дымом. Между ними завязывается беседа. — Вы так бледны, Анастасия, — говорит доктор с явным беспокойством. — и очень похудели: я видела вас четыре месяца назад в госпитале, вы тогда очень хорошо выглядели, можно сказать лучезарно. Недоедаете? Может, вам выписать витаминов? — Нет, спасибо, фрау Мари, я вполне хорошо себя чувствую. У нас в селе нервная обстановка, это немного повлияло на меня. — тихо отвечает она. Доктор цокает языком. — Да, я наслышана. Я, к сожалению, а, может быть, к счастью, безвылазно сижу в четырех стенах, стараюсь не интересоваться ужасами, творившимися за ними. — Она помолчала. — Анастасия, с таким хорошим немецким вас наверняка с радостью примут в Германии, горничной в какую-нибудь обеспеченную семью, это отличный вариант. Поверьте, вы не будете чего-то опасаться, у вас всегда будет крыша над головой, еда и не самая трудная работа. Я забыл про сигарету, с которой уже падал пепел мне на брюки, и, прекратив дышать, всеми ушами прислушивался к разговору. Как идиот, честное слово. — Я не смогу оставить свою бабушку. — тихо ответила она и отвернулась к окну. И всё? Это вся причина, по которой она не хочет уезжать отсюда? «Вполне разрешимая», — гадко твердило внутри сознание, но я мысленно отмахиваюсь от него всеми руками. Она наверняка прислушалась к моим резким фразам о фанатичной любви к её стране, уважении к её собственным соседям, которые при любом удобном случае окунут её лицом в грязь. К моему ужасу, я всё чаще начал размышлять об одном и том же деле. Машинально открыв перед женщиной дверь автомобиля и — насколько это возможно — дружелюбно попрощавшись, недолго думая, я плюхнулся на заднее сиденье, рядом с Анастасией. Автомобиль снова тронулся и я наконец расслабился, пытаясь унять дрожь в руках от предстоящего. Минут пятнадцать спустя, сквозь дремоту я услышал отчетливый смешок и вопросительно уставился на девушку. Она сидела как можно дальше от меня, почти впечатываясь телом в дверь, ладошкой она закрыла лицо и отвернулась к окну так, что я даже профиля не видел. — Что вас позабавило за окном? — спросил я, упираясь в нее взглядом. Она, смело взглянув мне в глаза, попыталась скрыть боязливое состояние от нашего общения. — Отвечайте мне, когда я вас спрашиваю. — Я щурюсь. Она обвела взглядом салон автомобиля и слегка покосилась на Фридриха, не обращающего ни на что внимания, кроме как на вид грузовика с солдатами, гонящего впереди. Видимо, поборовшись с желанием отвернуться от меня и больше не напоминать о себе, расправив плечи, она неожиданно улыбнулась. Улыбкой, от которой я чуть не начал соскребать челюсть с пола. — Во сне вы напоминаете мне беззащитного мальчика, которого непременно хочется уберечь от всех ужасов, творящихся в этом мире. На такого вас мне намного приятней любоваться. Но когда вы так смотрите на меня, как сейчас, то я понимаю, что вы и есть тот самый ужас. Что-то внутри ухнуло вниз. — Неужели вы так часто смотрите не меня спящего? Она нервно задергала пальцами рук край своего пальто, сообразив, что, возможно, ляпнула лишнего, позволив себе расслабиться. — Приходится. — прошептала девушка. Я не нашел ничего другого, как придраться к слову. — Любуетесь, значит, — цокнул я. Она закусила губу и я непроизвольно дернулся в её сторону, с облегчением быстро сообразив, что вина не моя: машина на такой ужасной русской дороге скакала, как лягушка. Девушка растерянно пожала плечами и откинула назад густые волосы, ярко сверкнувшие в свете солнца. — Я подобрала не то слово. Не хочется позориться перед вами моими знаниями языка. Я засмеялся так громко, что Фридриха заставило это обернуться и наверняка проверить, в своем ли я ещё уме. На лице Анастасии отобразилось крайнее удивление и уголки её губ неуверенно дрогнули. «POV АНАСТАСИЯ ЗВЯГИНЦЕВА» И в этот самый момент, как он засмеялся, я поняла. В мире нет ничего прекраснее, чем смех жестокого, бессердечного фашиста, с которым я еду в машине, чуть ли не касаясь коленями. Возможно ли, что я была готова сказануть ещё какую-нибудь глупость, лишь бы вызвать его немного хрипловатый, но все же звонкий смех? Да. И ещё раз да. В этот момент я почувствовала себя такой дурой, высказав ему собственные мысли, что мне хотелось вывалиться из этой чертовой машины кубарем и спрятаться за кустики. Успокоившись, штандартенфюрер смеющимися глазами уставился на меня. — Что же, раз у нас день откровений, — он подрагивал от беззвучного смеха, — то я с уверенностью могу сказать, что, говорящая в час более двух слов, вы мне тоже нравитесь. Я вспыхнула до корней волос и надула губы. — Я не говорила, что вы нравитесь мне спящим. Он неожиданно стал таким серьезным, что сердце вдруг решило пропустить пару ударов. От внезапного прикосновения его пальцев к моей ладони я перестала дышать и смогла лишь различить, как офицер поднес лицо ко мне сбоку и тихо прошептал, обдавая ухо еле теплым мятным дыханием. — Но вы не против полюбоваться ещё. — прошептал он. Офицер откинулся назад и смеющимися холодными глазами наблюдал за моей реакцией, но, по-видимому, был разочарован, когда я отвернулась к окну, не сказав ни слова. Но одно я заметила: впервые у немца дрожали руки. Он был какой-то дерганый, теребил мундир и бесконечно стряхивал невидимую пыль с фуражки, череп на которой поблескивал от солнечных лучей.

***

Мы приехали в это село спустя два часа. Офицер странно отмалчивался, был сосредоточен, и мысли, что я здесь делаю, наперебой возникали в моей голове. На улице становилось душно и водитель штандартенфюрера заботливо забрал у меня ватник. Вокруг мельтешили солдаты Вермахта и я ни на шаг не отходила от офицера, упорно кого-то разыскивающего. Дома в этом селе были несколько беднее, чем в нашем, но больше меня удивило то, что кое-где были разбиты окна, из которых по ветру шелестели занавески; несколько бесхозных животных бегали по дороге, где мы шли, а местных жителей не было видно вообще. Неожиданно я остановилась около светлой избы, которая, как показалось, была никем не тронута. Белый невысокий заборчик аккуратно огораживал маленький участок, краска нисколько не потрескалась, как будто только вчера освежили его внешний вид. Я на минуту остановилась, но водитель — как его там звали — навязчиво попросил идти дальше. Еле отмахнувшись от него, я наконец, крадучись, забрела на участок — калитка была открыта и это не составило мне особо труда. Дом был действительно очень красив внешне, и я подумала, что если моя судьба неожиданно повернется и я стану жить в селе, клянусь, обязательно только в таком доме. Несколько милых клумбочек были расположены по бокам от маленького открытого крылечка и я бесцеремонно сорвала несколько красных астр, пообещав себе извиниться перед хозяйкой за такой наглый поступок. Но от цветов действительно было не оторвать глаз и при всем великолепии участка, я подумала, что здесь наверняка живет городской человек. У сельских бабушек нет нужды в таких забугорных цветах, а моя бабушка и вовсе не беспокоится о заборе, лишь бы стоял. Сарая и здесь не было, никакой скотиной и не пахнет. Несколько ухоженных яблонь и слив росли тут и там. Усевшись на резную скамеечку около клумбы побольше, что находилась прямо под яблоней, я подставила свое лицо солнцу и в блаженстве закрыла глаза, надеясь, что самодовольный немец и его верный пес Фридрих меня не найдут в ближайший час. Я потеряла счет времени, когда в доме послышался шум. Вскочила, забыв про цветы и под звуки распахивающейся двери присела, подбирая их с земли. Неожиданно раздался такой треск выстрела, что в ужасе я подняла глаза. На меня смотрели две пары враждебных глаз. Два рядовых вермахта, не офицеров — я поняла это по форме — непонимающе и угрюмо уставились на меня. — Что она здесь делает? — рявкнул один другому. Это был неприятного вида человек с такими худым лицом, как будто из него высосали всё мясо вместе с воздухом. Маленькие белесые глаза быстро оглянули меня с ног до головы и, тряхнув жирными прядями светлых волос, он поперся прочь. — Веди её к остальным, чего встал. — пробурчал немец и скрылся за полюбившимся мне забором. Темноволосый парень, видно моего возраста, оказался около скамейки за два шага и, резко схватив меня за локоть, не обратив никакого внимания на болезненный вскрик, потащил меня вон с участка. От ужаса, что охватил меня в этот момент, я не смогла выдавить и двух слов, а рядовой всё тащил и тащил меня прочь от белого забора и я поняла, что придаваясь блаженству под прекрасным деревом, я перестала слышать окружающий мир. Выстрелы, крики и немецкую ругань. Реальность, что охватила меня сейчас заставила сердце стучать быстрее, а ноги стали такими деревянными, что я спотыкалась через каждые два шага. Теперь на улице было куда безлюднее, но я увидела таких же бедняг как и я: нескольких мужчин, вероятно, вели туда же, куда и меня; две женщины упирались и, срывая голос, кричали на немчуру. Но буквально отвернувшись на секунду, я снова споткнулась и на этот раз поцеловала землю. Выстрелы. И я больше не слышу криков. Меня снова рванули вверх. — Шагай. — пискляво протянул немец и толкнул меня вперед. Спустя двадцать минут я увидела к чему мы шли. Большая толпа людей на просторной опушке у леса, испуганно крича и плача, то сжималась от устрашающих выстрелов в воздух, то падала к ногам нескольких офицеров. Вокруг сновали немцы, что-то яро обсуждали, несколько молодых офицеров громко спорили, но я так и не услышала причину их спора. Намного больше солдат стояло вокруг толпы — видимо, следили, чтобы местные жители не сбежали. Их, кстати, становилось всё больше. Я не увидела Йоахима там, но было такое ощущение, что его неожиданное появление не будет мне в радость. Молодой рядовой толкнул меня в толпу с такой силой, что я едва снова не упала, но несколько заботливых рук подхватили меня в одно мгновение. Я вообще мало что сейчас чувствовала: ноги были ватные, я бы снова поцеловалась с землей, если бы со всех сторон не стояли люди, подпирая меня своими плечами. Страха, на удивление, не было, я будто наблюдала это всё со стороны и меня ни коем образом это не касалось. Спустя несколько минут людей стало намного больше, они занимали всю опушку, что солдаты, окружавшие нас, уже стояли в тени деревьев. Но солнце скрылось за черной жирной тучей, которая медленно и угрожающе выползала из-за леса. Крики людей становились всё громче, а звуки выстрелов всё чаще звучали вокруг. Теперь я поняла, что люди стояли в большой низине, таком своеобразном, совсем неглубоком кратере. Я читала о них и, подавив смешок, подумала о том, где пригодились мне эти знания. Солдат стало намного больше, но они не вставали на так называемую охрану, они странно сновали туда-сюда, несколько раз останавливаясь и всматриваясь в толпу жителей, что-то таскали и громко разговаривали с полицаями, но из-за гула людей я не услышала ни одной полной фразы, а резкие обрывки мне ничего не дали. Теперь же ужас настигал и меня, всё это было не похоже на обычное поведение немцев и они явно не собирались огласить ещё одно правило. Их лица были суровы, черствы. Правда, присмотревшись, я увидела много гадких ухмылок и насмешливых улыбок. Среди нашей толпы были и пожилые люди, и женщины, и маленькие дети… Прошло совсем немного времени, как крики полицаев заставили всех умолкнуть. Лишь всхлипы тихого плача детей разрывал эту гнетущую тишину. Я опустила голову и сжалась. Голос, который раздался над низиной, заставил легкие болезненно заныть, а сердцу ухнуться к пяткам. — Вы сделали хуже только себе, вы укрывали советских партизанов, вы крали лекарства у доблестных немецких солдат, передавая их в грязные руки свиней, которые… А он всё вещал и вещал, несколько раз замолкая на середине фразы, позволяя какому-то заикавшемуся старичку перевести. Мгновение. И я поняла, что от меня требовалось. Я бы так же стояла перед этими людьми. Перед плачущими женщинами, перед их маленькими детьми и перед осуждающими взорами пожилых людей. Я бы не смогла, и то, что я находилась здесь, среди них, казалось мне лучшей долей. — Будете расстреляны… — продолжал он. На этой фразе я вскинула голову вверх, чтобы увидеть его в последний раз. Мне показалось это хорошей идеей, солнце уже скрылось и я смогла бы рассмотреть его холодное лицо перед смертью. Осознание, несколько я дура пришло почти мгновенно. Секунда. Штандартенфюрер запнулся и зацепился за меня взглядом. Удивленный старик-переводчик видно подумал, что с переводом что-то не так и испуганно сжался около дерева. Холодные глаза пронзили меня насквозь, он слегка передернул плечами и поджал губы. Но прошла минута и офицер, обойдя переводчика, медленно двинулся к толпе. Немецкие солдаты удивленно переглядывались, а когда он почти вплотную подошел к людям, то несколько из них тихо залепетали, инстинктивно подаваясь назад. Он шел медленно, плавно, тихо ступая сверкающими сапогами по сырой земле, не отводя глаз от моего лица. Желваки, на лице мужчины, ходили туда сюда, его серые глаза начинали гневно щуриться. Стержень, который находился глубоко во мне, вдруг начал подавать признаки жизни и я не отвела глаз от мужчины, что уже шел через толпу. Жители быстро расходились перед ним, шарахаясь и молясь. Я готова была поклясться, что в этот момент умру первая я и неважно каким способом: его лицо говорило само за себя. Безмолвно он подошел ко мне вплотную и, вскинув белую руку, с силой схватил ею меня за запястье и потащил вон. То, что произошло дальше, я, наверное, никогда не забуду. Женщина, что с ужасом в больших карих глазах наблюдала за всей этой картиной, неожиданно поняла — эта девушка не будет расстреляна. И таща меня за собой, немец не заметил, как небольшой сверток неожиданно оказался у меня на груди. — Возьми её, возьми. — шептала молодая жительница, захлебываясь в слезах. Она так же стремительно пробиралась через толпу, пихая мне цветастый сверток с горестной болью в глазах. Штандартенфюрер как будто не был здесь вовсе, его мысли наверняка летали в другом мире, как треск выстрелов раздался над низиной и ошибка этой маленькой женщины стала видна всем. Она не заметила как толпа закончилась и вышла вместе со мной на открытую площадь, прикладывая мою задеревеневшую руку к мягкому свертку. Она ринулась обратно, как только послышались выстрелы, а я вернулась в себя, крепко прижимая мягкое одеяло в мелкий цветочек к груди. Было поздно. Пришел в себя и немец. Он резко остановился так, что я почти врезалась в его широкую спину. Медленно оборачиваясь и снова начиная щуриться, он вперся взглядом в мою ношу. Несколько рядовых столпились недалеко. Они видели, что произошло и ждали приказа. Один из них подошел ближе всего. — Отдай. — прошипел он. Он было подался вперед, но я резко отпрыгнула и снова была больно притянута за руку назад. Я почувствовала как внутренний стержень, тот, который ненадолго меня спас, снова ломается. Чувствую, как по щекам льют горячие слезы и пелена начинает застилать глаза. Дышу через раз и всё крепче прижимаю к себе сверток. — Нет. Он шумно вдыхает воздух через нос и легким движением белой руки откидывает уголок свертка. Глаза его странно мерцают и я немного успокаиваюсь, когда вдруг ругающегося рядового, того, который стоял совсем рядом, прерывают одним махом руки. Офицер снова пристально смотрит мне в глаза и я не понимаю, что значит такой взгляд. То, что он хочет убить меня таким образом или то, что вдруг я получу помилование. — Отдай ему ребенка, Анастасия. И я снова захлебываюсь в слезах. — Пожалуйста, господин штандартенфюрер. — шепчу я. Он яростно трет глаза и я замечаю, что они начинают краснеть. Он повторяет снова, с нажимом выговаривая слова. — Пожалуйста. — Слезы душат меня и я начинаю снова рыдать. — Йоахим… Он делает какой-то жест солдату и тот, резко подскакивая ко мне, вырывает девочку из рук. Ребенок проснулся, ребенок начинает рыдать. Я хочу накинуться на него, расцарапать его самодовольную рожу, этому уроду рядовому, этому цепному псу. — Урод, — ору я и рвусь к нему. — ты урод! Вы все ублюдки, чтобы вы все сгнили в своей гребаной Германии! Чтобы подохли, суки!!! Никогда не пойму, наверное, как научилась ругаться. Но, как мне кажется, летние каникулы у бабушки в деревне сделали свое дело. Крепкие объятья со спины железкой хваткой успевают меня заключить в себя и я яростно вырываюсь, кричу, как умалишенная, боль в груди нарастает всё сильнее и сильнее, когда сквозь алую пелену злобы я различаю, что ребенка кидают снова людям в толпе. Меня тащат от низины прочь, но я больше не соображаю. Господи, помоги мне. Пусть это будет только сон, только страшный кошмар. Но сердце внутри болезненно разрывается, напоминая о жестокой реальности. Я понимаю, что меня утащили достаточно далеко в лес, как только хватка становится слабее и вовсе исчезает. Разворачиваюсь. Немец стоит рядом, тяжело дыша, но поразительно спокойный, с тем же мерцанием в жестоких глазах. — Вы!!! — Я тыкаю в его грудь пальцем с такой силой, что мне слышится хруст. — Это вы виноваты! Это всё вы! Вы могли спасти её, но вы бездушная мерзкая тварь, вы ничтожество. Меня распирает от ненависти к нему и я совершенно не задумываюсь о словах. Боль пронзает мое плечо, когда он с силой откидывает мою руку от своей груди. — Да, вы правы, — он говорит тихо и спокойно. — Мог, но не стал. Моя рука пошла вверх непроизвольно. Еще чуть-чуть — и звук оплеухи звонко бы раздался по лесу, но мужчина оказался намного быстрее. На своем запястье я снова почувствовала его болезненную крепкую хватку и в испуге сжалась. Но неожиданно в руку вложили что-то холодное и, вскрикнув, я поняла, что произошло. В моей руке был настоящий пистолет, тот, который всегда был при немце. Тот, из которого он застрелил Алевтину. Но что было просто невозможным — это то, что дуло пистолета было приложено к серому мундиру. К его груди. Цепкая хватка на руке с пистолетом никуда не делась, он сам прижимал пистолет к своей груди, неотрывно глядя мне в глаза. — Стреляй, — прошептал он. Внезапно послышался треск выстрелов и крики людей. Я поняла, что случилось и лишь крепче схватилась за пистолет. Мой взгляд был прикован только к нему, к дулу, точно смотрящему в сердце мужчины. Я не двигалась, даже не дышала, ровно до того момента, пока Йоахим вдруг не крикнул: — Стой, где стоишь. Я начала оглядываться и заметила неподалеку Фридриха, с изумлением застывшего в кустах. Рука, что сжимала мое запястье с пистолетом, вдруг исчезла и я сама прижимала его к груди. — Не глупите, используйте своей шанс, — сказал Йоахим. — Такой, как этот выпадает раз в жизни Больше жизни я бы хотела нажать на курок. Мне было всё равно на последствия после такого поступка, но нет… Что-то уберегло меня от этого. Йоахим с еле скрываемым интересом наблюдал за моей внутренней агонией. Но вдруг моя рука соскользнула вниз и я упала на землю, отбросив пистолет. Я завыла от боли, которая снова охватила меня, как огонь. Не могу, не могу, не могу я его убить. Почему, почему, почему? Я обхватила голову руками и наклонилась к самое земле, вцепилась в длинные волосы, с криком вырывая их. Немец медленно спустился передо мной на корточки, как тогда в сарае, и краем глаза я заметила, как облегченно выдохнул Фридрих. Йоахим легко оторвал мои руки от волос и попытался убрать пряди мне за уши. — Я не знал, — тихо промолвил он. — Не знал, что люди, которым нужен был переводчик уже никого не ждут. Я вздрогнула, когда слезу, предательски скатившуюся по щеке, он нежно смахнул пальцем. Я бы поклялась, что в его голосе на миг прозвучало и сожаление, и грусть, но скорее всего мне показалось и я с нескрываемой миной отвращения отвернулась. Он цокнул, живо поднялся и ушел прочь, захватил с собой и пистолет. — Увези её. — приказал он напоследок. Фридрих немного помедлил, прежде чем поднять меня и увести от этого места. Спустя некоторое время, когда я пошатываясь брела по пустым улицам вместе с водителем, я снова наткнулась на тот двор. Великолепный дом с таким же участком. Я остановилась возле него, вперив тяжелый взгляд на скамью, где сидела. Там, на ней, лежало точно такое же цветастое одеяльце, что держала я совсем недавно. Голос водителя вывел меня из новой волны боли и тоски. — Вы не должны винить его. Я ухмыльнулась, пытаясь унять снова нарастающий гнев. — У него был приказ… — начинает он, но я резко перебиваю — Да мне плевать, что у него там было, вы не понимаете?! — заорала я. — Он мог спасти ребенка, одного ребенка, он мог сказать, что это мой, что я его сестра… Он…он многое мог сказать. У него ведь звание, ему бы поверили. Мой крик срывается на вой. Я развернулась к Фридриху лицом. — Это вы не понимаете. — Он вспыхнул. — Когда вы неожиданно исчезли, он поднял на уши всех, солдаты прочесывали территорию раз за разом! Когда вы исчезли, я уверен, он надеялся, что вас, среди этих жителей вообще поблизости нет, вы не должны были видеть этого, вас не должно было там быть!!! Я должен был вас увезти сразу после допросов, но так получилось, что допрашивать было больше некого. — Он краснел с каждой фразой и повышал голос. — Ну спас бы, и что бы это дало? Выполнение вашей идиотской прихоти? Это война, а не детская песочница, его авторитет среди солдат упал бы ниже некуда и всё для того, чтобы выполнить просьбу какой-то русской бабенки. А не думали ли вы о том, что за такой проступок его самого могут расстрелять или отправить на передовую и тогда… — Он угрожающе замолчал. — Тогда бы ваши соседи мигом живьем вас бы и закопали. Вас и этого ребенка. Я испуганно хлопала глазами, переваривая его слова. Гнев не улетучился, но притих. Фридрих уже отворачивался от меня, когда неожиданно тихо произнес: — Расстрел — это не самое ужасное, что могло произойти. — Он прокашлялся. — Йоахим ослушался приказа, их должны были сжечь. И ушел. Он ушел прочь к машине, дорогу к которой я помнила. Ушел, оставив меня оседать на землю, вызывая горькие рыдания.