Meine Geschichte der Liebe (рабочее)

Глава 13

      Господин штандартенфюрер не мог мыслить рационально сейчас, не мог решать серьезные задачи, стоящие перед ним, не мог ни о чём так навязчиво думать, как о девушке, которая несколько часов назад приставила дуло пистолета к его груди.       Сейчас, господин штандартенфюрер, подпирая стену комендатуры, травил свои легкие ядовитым дымом, распространяемым им по всему кабинету. Рано утром этого дня, он уже был на своем месте, получал выволочку от Кёстера, сохраняя свое ледяное спокойствие, он глотал завуалированные оскорбления и заедал их едкими шутками из уст группенфюрера. Приказ есть приказ. Он всегда знал, что приказ должен быть исполнен так как надо, хоть расшибись, но выполни задание. Когда-то он серьезно думал, что если бы поступил приказ убрать собственную жену из-за липового дела о не патриотизме — он исполнит его без сожаления и замедления.Но какой толк в этом сейчас, если он втрескался как идиот в одну из тех, кого должен ненавидеть.       Иначе какой толк в том, что тысячу раз наплевав на приказ, он решил было сделать так, чтобы у него была возможность быть прощенным и понятым. Но в этот раз он просчитался, его не простили и не поняли, и даже возненавидели еще сильнее, если это вообще возможно, так сильно ненавидеть.       И оставшись наедине со своим так называемым горем, господин штандартенфюрер, травился табаком, измученно потирая ноющую переносицу пальцами. Он расхаживал по кабинету как умалишенный, то падая в кресло от бессилия, то снова вскакивая, перебирая горы бумаг на своем столе, ища непонятно что и непонятно зачем. Господин штандартенфюрер уже в сотый раз затягивался сигаретой, когда в дверь робко постучали. Он легким движением ладони пригладил разметавшиеся волосы, но вышло это крайне неудачно, так как дверь уже открывалась и господин штандартенфюрер постарался принять невозмутимую позу человека, которые уже собирается уходить. — Я не разрешил тебе входить. — хрипло произнес он, вложив всю свою надменность, постаравшись выглядеть как обычно. Фройляйн Дуня, полное имя которой, он не смог бы выговорить и за месяц беспрерывной зубрежки, побледнев, застыла на пороге. Штандартенфюрер, поднимаясь с кресла, продолжил: — Но тебе повезло, — он брезгливо поморщившись взглянул на нее. — я уже ухожу. И хоть у господина штандартенфюрера уже чесались руки кому-нибудь вмазать, он лишь взглянул на сжавшуюся, тонкую девушку в цветастом платке, взял портфель, накинул на плечи кожаный плащ и вышел вон.

***

Перекрестившись три раза, Дуня позвала из коридора рядового, который обычно наблюдал за ее работой и склонилась над полом. — Тоже мне, семь пятниц на неделе, — бормотала она, — сам приказал, если нет ответа на стук, значит, заходи — мой.

***

      Господин штандартенфюрер, неспешно надевает штаны, легкими движениями застегивает белоснежную рубашку, не обращая внимания на женщину, что так явно пытается затащить его обратно в постель. — Не понимаю, почему ты постоянно уходишь… — бормочет она. Женщина некоторое время молчит, но потом, грациозно поднявшись с кровати, пританцовывая, качая бедрами и напевая грустную мелодию себе под нос, начинает собирать, порванную мужчиной, комбинацию с пола. — У меня дела. — глухо отвечает он, проверяя ровно ли кокарда на фуражке. Она хмыкает: — В четыре утра? Женщина ловит его взгляд и улыбка стирается с ее лица, она знает, что значит этот взгляд, такой холодный, пронзительный, слегка сощурив глаза, взгляд вспыхнувшей ярости. Но ее гордость ущемлена, настолько, что потирая покрасневшую от пощечины щеку, она едко замечает: — Ты был груб. Ответом ей есть звук захлопывающейся двери, а женщина, не выдерживая, все собранные в кулак клочки белья, кидает ему вслед, она падает на кровать и горькие слезы, как по команде, начинают течь по ее белому лицу, падая на подушку, исчезая, словно та впитывает боль, душевную и физическую.       Неужели ради этого человека, она приезжает сюда, в эту богом забытую страну, ради него, она каждодневно наблюдает один и тот же скучный пейзаж из деревенских унтерменшей, свиней, коров и солдат, которых она просто не воспринимала, если звание было ниже капитана. Но ее внутренние самобичевания прерывает стук в дверь. Женщина спешно приводит себя в порядок, она закидывает носком ноги, порванные Йоахимом, тряпки, быстро ощипывает левую сторону лица, чтобы сравнять цвет и открывает дверь. На пороге стоит Хаинц, без кителя, с видом ужасно утомленного человека, он буквально вваливается в ее комнату, на ходу спрашивая: — Что с лицом, фройляйн Розенберг? — произносит он. — знал, что вы не спите. Она весело, настолько, насколько может отмахивается: — Вы не поверите, отлежала! Он обессиленно падает на ее кровать, а она стягивает с него сапоги с брюками, но когда с трудом, у нее это получается, он хватает ее за руку и подтягивает к себе. — Я так скучал по вам, Белинда. Она, нежно проводит рукой по нелюбимой щеке, которая не такая гладкая, как должна быть, притворно улыбается, втягивая носом чужой запах, запах алкоголя и копченостей, а не одеколона и сигарет.       Он наваливается на нее всем телом, нежно целуя сначала лицо, потом шею, грудь, руки. Не спеша, словно растягивая удовольствие. И она, выгибаюсь от удовольствия, лежит с закрытыми глазами, наслаждаясь волнами нежности и любви, от единственного человека на этой чертовой земле, который быть может ее любит. Она мягко принимает его в себя, обнимая все крепче и крепче, прижимаясь всем телом. И сейчас, с закрытыми глазами, она знает, что откроет их только тогда, когда он закончит, чтобы увидеть правду. Она не хочет этого, больше не хочет, представлять вместо него другого, не хочет, но не может. И ей кажется, что такие мягкие толчки, невесомые поцелуи, чуть влажные, страстные поглаживания ей дарит дорогой штандартенфюрер, тот самый, что сейчас, призраком стоит перед кроватью виновницы всех его мучений.