Meine Geschichte der Liebe (рабочее)

Глава 14

      Время бежит неумолимо, ноябрьский мороз ночью крепче февральского. Кое-где лежит снег, тусклая земля промёрзла, ночи стали темнее и длиннее, солнце почти не греет.       На деревню медленно опускались сумерки, постепенно укрывая село чернотой.       Кое-где потрескивает замёрзшая земля от тяжёлых солдатских сапог, где-то слышен лающий говор немцев, совсем рядом одиноко скулит Шарик.       Настя дремлет около растопленной печи, укутавшись в шаль, девушку лихорадит. Её усталые глаза закрыты, лицо расслаблено, но как только совсем рядом, под окнами, слышен чей-то неторопливый шаг, она будто пробуждается, вскакивает с места, прижимая руки к лицу, в ожидании. Но никто не заходит.       Бабушка же, сидящая у окна, заинтересованно, но в то же время предостерегающе, отодвигает цветастую шторку и хмыкает: — Никого.       «То ли немцы волшебники, то ли у них есть лекарство, неизвестное человечеству» — ошеломленно думает Настя, глядя на бабушку, отвлекаясь от ноющей боли в голове.       Любовь Михайлова, с крайне озабоченным видом, чистит картошку в небольшой чугунок, напевая какую-то песню по-белорусски, слов которой Настя не знала.       Бабушка выглядит полностью здоровой, точнее такой же, какой была в начале лета. Слегка хромает, но списывает всё на то, что её продуло, иногда прикладывает руку к груди, там где сердце, будто прислушиваясь, но к счастью, не морщась от боли.       Ее седые волосы, поблёскивающие в свете лампы, как и прежде, убраны наверх, заколоты деревянным резным гребнем. Она такое и Насте пыталась сообразить, но та слабо воспротивилась, убрав волосы, в редеющую с каждым месяцем, косу. — Сейчас сварю, будешь дышать. — произнесла она, закладывая в чугунок лук с картошкой. — Обсопливилась вся, небось попрет тебя скоро немчура, с места теплого… Ответом ей было негромкое шмыганье носом. Бабушка продолжала: — То-то и оно, за какой надобностью они тебя там держат? — она выпытывающе смотрит на внучку. — Небось за красивые глаза… Ну, чего ты отмалчиваешься то, я же всё вижу, Таська, да и слухи по деревне ходят нехорошие. Ты не думай, я тебя осуждать, звания не имею…я так, для себя спрашиваю…       Ее прерывает негромкое хлопанье двери.       Любовь Михайловна качает головой, бормоча, что не успела сообразить стол к приходу немца, но к удивлению женщин, в кухню проходит неизвестный рядовой вермахта, он обращается непосредственно к Насте, быть может ему доложили, что здесь переводчика не понадобится: — Завтра, первого декабря одна тысяча девятьсот сорок первого года, все женщины, проживающие в данном населённом пункте, от семнадцати до двадцати семи лет, должны явиться в комендатуру, в девять утра. Приказ свыше… Настя рассеянно кивает и рядовой, круто развернувшись, вылетает из дома, оставив после себя грязные разводы на полу. Бабушка подрывается за тряпкой, но девушка ее перехватывает: — Я сама! — она кивнула на стол. — А ты накрывай пока, скоро офицер придти должен.       Девушка медленно опустилась на пол, промокая тряпкой грязную лужу. Неужели сбываются худшие предположения тети Мани? Всех молодых женщин сейчас сгонят на работы в Германию или в лагеря, а может и того хуже, по деревне шёл слух, что немцы выгоняли несчастных на поле битвы с русскими: детей, женщин, стариков, надеясь, что те не будут стрелять в своих…       Настя совсем не хотела в Германию, даже помня слова докторши, она теперь уже точно знала, что если вдруг, её пошлют в ненавистную страну — её жизни настанет конец, а она этому точно поспособствует.       В носу защипало, глаза начали слезиться: то ли от жалости к своей дальнейшей судьбе, то ли от того, что у нее, кажется, поднималась температура, но из-за слез, застилавших мутной пеленой глаза, девушка не заметила, как перед её носом появились сверкающие чёрные сапоги. Мужчина нависал над ней, наблюдая как Настя, чуть ли не размазывая по лицу слезы, яростно вытирает деревянный пол.       Войдя в дом, он остановился прямо на половике, что лежит при входе. Каким бы не был человек, к какой бы нации он не принадлежал, господин штандартенфюрер всегда уважал чужой труд.       И в эту минуту он явно не ожидал увидеть здесь, копошащуюся в темноте, девушку, того, кого старался избегать всеми силами, прекрасно зная, что это ему не удастся. Он едва ли не налетел на нее в потёмках и если бы не громкое шмыганье носом, мужчина бы точно познакомил девушку со своими сапогами.       Настя почувствовала короткую острую боль в предплечье за секунду до того, как ее рывком подняли с пола. — Добрый вечер. — холодно произнес он, неспешно снимая с себя плащ, все еще стоя при входе.       При одном взгляде на него, она поразилась тем изменениям, что произошли с мужчиной, с сегодняшнего утра. Когда он, как обычно, молча позавтракав, не сказав ни слова, удалился в комендатуру — его лишь немного трясло, бабушка тогда ехидно заметила, мол, не привыкнут немцы к нашим холодам, но сейчас офицер как будто еле-еле стоял на ногах.       Они, живя в одном доме, не заговорили ни разу с того момента, как Настя вернулась в село, после того, как он взял её переводчиком в деревню, где сейчас уже ни души.       Она приехала тогда мертвенно бледная как смерть, усталая, девушка валилась с ног и молчала. Медсестра, которую оставила докторша, пожалела её и, наверняка догадываясь о том, что перенесла молодая девушка, отдала ей щедрую порцию снотворного.       Он, всё это время, обходился двумя — тремя дежурными фразами, сказанными таким тоном, от которого у неё стыла кровь в жилах, совершенно неотличимый тон от тех, которые она слышала в комендатуре. Моя полы, она слышала, как разговаривали офицеры СС с заключенными.       Всё это время, она тихо укрощала в себе эту ненависть, что росла в ней до того момента, как Настя приставила дуло пистолета к его груди.       Тогда, в лесу, ненависть в душе девушки, просто достигла своего пика, она кипела в ней, словно в бурлящая вода в котле, краснела, словно раскаленный метал, как лава из жерла вулкана — она грозилась сжечь все вокруг, но не сожгла.       То, что он сделал, отнюдь не возвышало его в её глазах. На этой войне, как ей казалось, вообще ничего не может возвышать немцев. Никакие поступки не объяснят их прежние прегрешения. То, что он сделал, не возвышало его в её душе, но и не принижало. Она будто знала, что по другому было никак, чувствовала, что он переживает все эти смерти, но не может иначе. Что прячется, за этой холодной стокилограммовой маской из свинца, имея горячую душу и большое сердце. Но её ужасная черта характера была такова: в каждом человеке, она видела хоть что-то хорошее, в непроглядной тьме, она видела луч света, даже если его там и не было никогда вовсе.       Настя и сейчас в этом убедилась, встретившись глазами с ледяным, жестоким взглядом серых глаз. Безмолвно он двинулся на кухню, Насте даже пришлось прижаться к стене, чтобы не дай Боже, не задеть его плечом. «Не буди лихо, пока оно тихо» — поговаривала бабушка, добавляя, что никогда не узнаешь, что у немца сейчас на уме.       При свете, что достаточно ярко, горел на кухне, Настя заметила, что господин штандартенфюрер выглядет, мягко говоря, плохо.       Вот уже пять минут, он, с нечитаемым выражением лица, смотрит в тарелку, редко мигая, напряженно держа столовые приборы в руках. Она ожидала от него хотя бы несколько слов о том, что же будет завтра, зачем собирают женщин в одном месте, но он молчит, его это, кажется, не волнует. Бабушка начинает заметно нервничать, хотя Настя уверена, что все дело не в еде. «Быть может, партизаны опять кого-то застрелили?» — думает она, сильнее заворачиваясь в шаль, её знобит.       Лицо, у господина штандартенфюрера, покрыто испариной, дыхание громкое и прерывистое, будто он хочет закашляться. Он громко сглатывает, прежде чем сложить приборы рядом с тарелкой и дрожащей рукой взяться за стакан воды, что по его просьбе всегда стоит рядом с ужином.       Бабушка торопливо ест, Настя же к еде не притрагивается, с внутренним волнением, наблюдая за офицером.       В этом доме все по-другому.       Настя слышала, что в селе, у кого поселились солдаты — совсем другие порядки.       Например, никто из домашних, не имеет права садиться за один стол с офицером, пока тот ест, или же: белье и прочее должно быть выстирано и поглажено в самые короткие сроки, или вот очевидное, немцу отдавали все самое лучшее, самую тёплую комнату, мягкую постель и женщину…       То были офицеры ниже по званию, а тут…       Звучало это настолько дико, что у Насти на зубах будто песок оказывался. Но как бы это не звучало, все сказанное выше, оказывалось правдой.       И только в этом доме, война будто не шла. Как будто простой странник, поселился в доме у двух женщин, почти не стесняющий их и мало что требующий.       По селу ходили слухи, что штандартенфюрер фон Штрауффенберг, самый жестокий, умный и преданный своему делу, офицер, наверняка уже хорошенько повозил младшую Звягинцеву. Никто не забыл, как ту выкинули из комендатуры, не тронув и пальцем. Или же, как на грани расстрела, отпустили Любовь Михайловну.       Все ждали, когда же надоест, тихая серая мышь, Звягинцева, видному офицеру СС и он пристрелит её к чертовой матери, либо сошлет в концлагерь, чтобы сельским предложить кого-то из своих.       Все, на что хватало его жестокости в этом доме, так это на хмуро-холодный взгляд, который он кидал на Михайловну, когда та, в его присутствии, слишком много говорила Насте на языке, который он не понимал, и та замолкала.       Он недоверчиво поглядывал на пожилую женщину, прикидывая, могла ли он быть в подпольной организации партизанов, уж слишком смело она себя вела на расстреле, даже если не принимать к сведению её проблемы с сердцем после того.       Но что мужчина знал точно это то, что Анастасия его боится, знал, что именно в ней можно было не сомневаться. Он был удовлетворен её страхом, но были и некие проблески в его темной душе, иногда особенно его угнетало то, когда она, чуть ли не трясясь как осиновый лист, накрывала ему на стол. Или когда разбив чашку, которую он принес из ресторана, офицерского сервиза, она с ненормальной паникой на лице, чуть ли не кинулась от него наутек с криками о помощи, когда он, с ледяным спокойствием, пробормотав: «что ж, кофе сегодня не будет», удалился в свою комнату.       А сейчас, когда в очередной раз, он довольствовался лишь её присутствием, ему вдруг помешала слишком сильная боль в груди.       Постаравшись сдержать на лице обычное ледяное выражение лица, он поднялся со скамьи и покачиваясь, шагнул по направлению в свою комнату, но видимо не рассчитав сил, чуть ли не упал…       И возможно упал бы, если бы не хрупкая девушка, что подскочив к нему как ужаленная, подставила свое плечо.       Он было оперся на неё, но осознав, словно обжегшийся, резко отодвинулся, отряхивая руку, будто испачкавшись.       И ушёл, ушёл, оставив Настю с таким выражением лица, с невыносимой обидой и злостью на этого человека, что читалось на этом красивом лице.       Она стояла спиной, но чувствовала, как бабушка буквально прожигает её взглядом. — Ты чего творишь, Тася? — послышалось сзади. Бабушка, по звукам, уже начала убирать со стола нетронутый ужин. — А если бы пришиб? — продолжала она. — не лезь ты на рожон, хочешь, чтобы как у Петренко? Мало тебе девок бедных, жизней их покалеченных…       О Петренко буквально месяц назад гудела вся округа. Двадцатилетняя Оля, с которой Настя никогда толком и не общалась, так как та жила в соседней деревне за лесом, рано утром была обнаружена мёртвой, недалеко от офицерского ресторана. Выбор был невелик, либо немцы, либо полицаи, но все оказалось не так просто. На немцев подозрение пало первее, так как Оля почти два месяца крутилась около одного лейтенанта, была его маленькой куколкой, которую он частенько водил в ресторан.       Но низенького роста лейтенант, на большом носу которого, покоились смешные круглые очки, с видом затравленного зайца, тем утром, просто не выглядел как зверский насильник и убийца.       Тогда почти всех мужиков перетряс Николаич, главный у полицаев, просто для интереса, но и те клялись, что не имели к этому никакого отношения.       Все поняли, кто это был, когда в одно хмурое ноябрьское утро, на главной площади был повешен невысокий бородатый мужчина. Партизан.       Тут-то все и сообразили, что настолько открыто гульванить с немцами нельзя. Не стоит того, чтобы однажды оказаться в канаве с перерезанным горлом, раздетыми до гола и зверски изнасилованными, да с клеймом немецкой шлюхи. — Иди над картошкой дыши, болезная. — позвала Любовь Михайловна.

***

      Сильный грохот раздался за стеной у Насти, когда часы пробили почти половину четвертого утра.       В комнате стояла непроглядная тьма, когда девушка распахнула глаза, от повторившегося шума в другой комнате. Шум исходил с той стороны, где жил офицер. Проснувшись окончательно, с каким-то непонятным ей волнением, Настя прислушалась к звукам в доме. Шум снова повторился и на этот раз она поняла, что офицер кашлял. Так громко и протяжно, будто бы задыхался.       Она подскочила с кровати в чем была, в белой ночнушке, не накинув ничего сверху, босиком выскочила из комнаты на кухню.       Зажгла свечу, и робко постучавшись в дверь мужчины, не дождавшись ответа, вошла.       Он окинул её таким взглядом, от которого по спине девушки пробежался холодок. Измученный, со впалыми глазами он смотрел на нее с какой-то жалостью, будто это она тут сейчас задохнется.       В свете свечи, Настя видела, что лицо у него всё мокрое, тело трясётся, руки, что держали сигарету, вот-вот могли выронить её на пол.       Он был одет. Наверняка, как обычно, от усталости заснул прямо в форме. Она так и стояла бы на пороге, смотрела во все глаза на мужчину, что снова закашлявшись, сплюнул в открытое окно и затянулся едким дымом, если бы не бабушка, проснувшаяся в комнату следом. — Не был убит на поле боя, так будет от настоящей русской простуды, да? — прерывисто прохрипел Йоахим. Бабушка выглядывала из-за плеча Насти. — Что с ним? Что он говорит? — лепетала она. Йоахим будто хотел усмехнуться, но лишь сморщился от боли, и, выкинув окурок, слабо захлопнул окно. — Помираю, фрау Бабуля. — он поднялся со стула, где сидел и, еле волоча ноги, поплелся к кровати, но снова закашлявшись, пошатнулся и упал на нее. Бабушка пролепетала что-то про воду и быстро скрылась на кухне. У немца на лице, показался какой-то нездоровый румянец, для его бледной белой кожи, когда Настя поставила лампадку со свечой на старый комод.       Она медленно приблизилась к нему, но мужчина даже не шелохнулся. Тогда, вытерев о ночнушку, пропотевшие от волнения руки, явно опасаясь последствий, она мягко приложила руку к его мокрому лбу.       Кожа девушки была настолько приятно холодная, что собрав все свои силы, штандартенфюрер, накрыл её руку своей и тихо просипел: — Это, возможно, стоило того.       Он был горячий! Мужчина словно пылал под рукой у девушки, и она, как будто ошпарившись, резко выдернула руку, вызвав у господина штандартенфюрера, что лежал с закрытыми глазами, разочарованный вздох.       Бабушка появилась с водой вовремя, Йоахим как раз силясь поднялся и со спущенными ногами, сидя, опять мучился приступом кашля.       Ужас на лице, у девушки, появился тогда, когда на белоснежной рубашке немца появилась кровь, такого неяркого, мутного оттенка, что в свете свечи, казалась ржавой. Бабушка перекрестившись, осела на стул. — Нужно за доктором бежать, Тася. — прошептала она, когда мужчина отказался от воды, живо покачав головой. — я б ему отвара дала, да черт их знает этих немцев, что им там лучше всего помогает, окаянным…       Настя решительно посмотрела на офицера и подалась к двери, как он, горячей рукой слабо схватил её за запястье: — Нельзя. — задыхаясь зашипел он. — Патруль.       Его измученный взгляд красно-голубых глаз заставил её сердце содрогнуться, и твердо понимая, что без этого никак, она вырвалась из некрепкой хватки мужчины и выбежала из комнаты.

***

      Настя брела по слабо освещенному селу, дрожа всем телом, не только от холода, что пробивался сквозь ватник, но и от страха. От страха нарваться на полицаев, а не на патрулирующих улочки солдат.       «Вот и настал тот момент, когда своих ты боишься сильнее, чем чужих» — нерадостно улыбнулась Звягинцева своим мыслям.       Она кралась под забором бывшего председателя дяди Юры, когда шорох сзади, заставил кровь девушки застыть в венах. — Я вот не понимаю, то ли вы девушки все такие глупые, то ли только те, кто под немцами лежат. — произнес мужчина в темноте.       Голос показался ужасно знакомым Насте и когда мужчина вышел в свет уличного фонаря, страх закрался в каждый уголок души девушки. — Ты куда направилась? — угрожающе произнес он, двинувшись на нее. Отступать было некуда, позади, в спину, ей упирался забор. — Гриша, мне нужно в больницу, офицер совсем плох. — девушка вжалась в деревянную преграду, что мешала ей сбежать. Мужчина усмехнулся. — Ах, офицер! — он театрально хлопнул себя по лбу. — А я то дурак, думаю, чего это она ночью тут шарится, а она ради офицера своего!       Неожиданно его лицо потемнело, а в глазах появился пугающий огонек. Он схватил Настю за ворот ватника и прижал дрожащую девушку к себе, угрожающе шепча ей на ухо: — Ты, моя радость, пойми, что скоро этого немца обратно в Берлин зашлют, не нравится он тут никому, а ты одна останешься… — произнес он, обдавая ухо девушку горячим дыханием. — как думаешь, если я захочу поразвлечься с тобой, он прилетит из тридевятого царства тебя спасать? «Нельзя кричать, нельзя!» — повторяла про себя Настя, пытаясь унять панику в груди, когда мужчина одним резким рывком разорвал застёгнутый ватник. Если вдруг патруль услышит ее крики, то Гриша просто скажет, что поймал бабу за партизанством. Посыпались крупные пуговицы на промерзшую землю. Мужчина прижался к Насте всем телом и опуская ручища на бедра, скрываемые лишь одной ночнушкой, вдруг замер.       У самого места, где они стояли, шли несколько солдат. И, набравшись смелости, Настя громко крикнула: — Господа офицеры!       И пусть они не были офицерами, всего лишь патрулирующие рядовые, что сегодня были без мотоцикла, вот почему полицай не услышал их в начале. Под строгими взглядами трёх молодых парней Гриша отступил от испуганной девушки и та, воспользовавшись случаем подлетела к ним, со слезами на глазах: — Господину штандартенфюреру очень плохо. Нужен врач! Когда старший по званию, приказал Грише и еще одному рядовому продолжать патрулирование, а сам отправился бегом в сторону госпиталя, рыжеватый молодой солдат вермахта, которого Настя сразу узнала, глухо отчеканил: — Я провожу вас до дома. — произнес он, обернувшись на полицая, а тот, напоследок, окинул Настю похотливым взглядом и ушёл с немцем в темноту. Она узнала его, как только увидела. Это он тогда преподнес ей тюльпан, в первый день войны.

***

            Лицо у Мари было такое, что Настя сразу все поняла. Дело было плохо. Штандартенфюрер не переставал давиться кровью, и каждый такой приступ, незнамо почему, вызывал у нее удушье, от подкатывающих к горлу, слез. Когда доктор ушёл на кухню, она сидела подле него на кровати, держала мокрую тряпку на лбу у мужчины, иногда промачивая ее в холодной воде из тазика, стоящего возле её ног. Бабушка, тихо прокравшаяся в комнату, тихо прошептала: — Иди к этой докторше, я посижу тут, не понимаю ни словечка я по-ихнему, она там что-то говорить мне пытаться, а я ни ку-ку. Мари встретила Настю тяжёлым взглядом, от которого у девушки затряслись руки. — Пневмония. — буркнула врач, что-то чирикая на небольшом листочке. — я тут напишу как и сколько принимать, лекарство завтра пошлю с рядовым. Она внимательно окинула взглядом застывшую Настю. — Не знаю, насколько здесь будет это уместно, но ему повезло, что он остановился именно в вашем доме. — тихо произнесла она. — я боюсь думать о том, что бы было, испытав он слабость в доме других людей, ненавидящих его всей душой. Настя отвернулась к окну. — Я ненавижу его так же, как и все остальные жители этого села. — произнесла она, почти веря в свои слова. Мари горько улыбнулась и начала складывать свои вещи в портфель. — Возможно. — задумчиво сказала она. — но эта жалость к мучениям человека, который стоит за большинством смертей здесь, присуща только вам. — Вы действительно думаете, что мне жаль его? — возмущенно спросила Настя. — Жаль человека, что повинен едва ли не во всех бедах наших земель? Я не могу жалеть его априори. Он и вы, одни из тех, кто пришел сюда не с миром, а с войной, никогда не будете вызывать во мне чувство сострадания, я не помогу вам в беде, не приму вашу власть. Потому что перед глазами у меня всегда будет лицо мальчика, которого расстреляли ваши солдаты. Уходящая Мари, вдруг обернулась. Она окинула хрупкую девушку печальным взглядом. — Быть может у нас нет оправдания да и быть его в принципе не может, но мы все — люди, которые преданы своей Родине, мы безмолвно подчиняемся тому, что она нам диктует, лишь иногда прислушиваясь к тому, что на самом деле чувствуем. — она усмехнулась. — Как сделал и господин штандартенфюрер совсем недавно, заменив сожжение на расстрел. Можем ли мы рассматривать это как великодушие? В данной ситуации нет. Но если задуматься, то тут у него и вправду не было другого выхода, а он сделал так, как чувствовал, как делать было нельзя. Ради чего? Ошеломленная Настя оперлась на стол рукой. — Откуда вы знаете? Доктор пожала плечами, тряхнув короткими темными волосами. — Неповиновение приказу, тут нет секретов. — тихо произнесла она, глядя в сторону комнаты, где лежал офицер. — Но, что удивительно, так это то, что именно он это сделал. Человек, исполнявший все приказы, словно машина. — Предлагаете сказать ему спасибо? — холодно прошептала девушка. Мари улыбнулась. — Предлагаю признать свою жалость. И она ушла, оставив девушку наедине с теми чувствами, что обуревали её в этот момент.       Жалела ли она его? Сейчас да, из-за того, что плюется кровью направо и налево, в остальное время — нет. Она готова была повторять эти слова ежеминутно. «Как же можно воспылать к своему врагу иными чувствами, а не злостью, отвращением и презрением»       Когда девушка вошла в комнату, часы пробили шесть утра. Сразу как вошла, девушка поежилась от холода, что пробежал по её телу, из-за открытого окна, которое распахнула Мари, дабы проветрить комнату.       Мужчина сидел за столом, откинувшись на спинку стула, закинув голову назад, он жадно глотал свежий воздух. Китель висел у него на плечах, рукав рубашки был завернут, доктор сделала ему укол болеутоляющего, на воротнике и чуть выше груди виднелись ржавые пятна крови. — Довольно интересный вид открылся вам, да? — тихо спросил он, открывая глаза. Бабушка, что сидела в углу на табуреточке, подошла к Насте и устало вздохнула: — Я пойду ему отвар сделаю, ты посиди пару часиков, а потом я тебя сменю. — она перевела строгий взгляд белесых глаз на офицера. — Будем надеяться — авось не проснется…       Если честно, то Настю по-настоящему пугало то, что ей придется остаться с мужчиной наедине так надолго. И судя по тому, что сейчас офицер доставал из портсигара папиросу, с головой у него точно было не все хорошо. — Вам нельзя. — неуверенно произнесла она, ловя на себе удивленный взгляд светло-серых глаз. — Кто сказал такую глупость? — насмешливо, насколько смог, спросил Йоахим. — Фрау Мари. Он ухмыльнулся, и, подавляя очередной приступ кашля, убрал портсигар. — Ах, фрау Мари. — просипел он. — Тогда точно нельзя…       На последнем слове он вдруг резко поднялся со стула, по направлению к кровати, но неожиданно покачнулся и Настя, снова было дернулась к нему, но мужчина резко вскинул руку: — Неужели я настолько жалок в данный момент?! — сощурился он.       Пошатываясь, штандартенфюрер доплелся до кровати, ухнув в нее с протяжным стоном. Еле-еле перевернувшись на спину, он попытался что-то сказать, но единственное что поняла Настя было: — …Таблетки!       Судорожно рыскать в поисках таблеток по вещам офицера, казалось ей просто преступлением. Она ощупала его китель, под удивленным и даже напуганным взглядом бабушки, чуть ли не наизнанку вывернула его кожаный плащ и под мутным взором немца вытряхнула из его портфеля все содержимое.       Йоахим, всё это время, будто был не здесь. Он мучился в своей агонии. Ему было жарко, будто он горел на костре, легкие щипало, кашель раздирал их, оставляя, как казалось мужчине, длинные кровавые полосы. Нещадно болела спина, видимо пневмония каким-то образом действовала и на старые раны, полученные им в прошлом. И при всём этом он сквозь, мутную пелену перед глазами, смотрел на девушку, рыщущую в его портфеле.       Ему было абсолютно всё равно, какие документы она увидит, что прочитает и где найдет тысячу и одну причину убить его, прямо сейчас, в данный момент, он буквально молил её, чтобы она нашла эти чертовы пилюли.       И чудо свершилось. Она нашла.

***

      Боль отступала, оставляя после себя легкий прохладный шлейф облегчения.       Видимо, он потерял сознание, так как мужчина не помнил, что произошло после того, как девушка вытащила из внутреннего кармана маленькую баночку со спасительным лекарством.       Его взгляд ранее, как будто слепо блуждавший по её лицу, теперь становился более осознанным, а потом он и вовсе закрыл их, видимо уснул.        Под марлевыми мокрыми повязками, которыми она протирала его лицо и шею, температура кожи спадала, больной румянец пропал, узкие губы, хоть и были до сих пор белесыми, теперь были расслаблены, не сжимаясь от боли.       Глаза у Насти закрывались и она, постепенно засыпая, сидя возле кровати офицера, опустила голову ему на одеяло.

***

Проснулась девушка от того, что кто-то с силой трясёт её за плечо. — Настя! Вставай, просыпайся же, родная! — громко шипели ей на ухо. С ужасом, девушка осознала, что лежит на груди у офицера СС, сминая его одеяло в руках. Она сонно осмотрелась, и завидев в углу комнаты Дуню, тихо спросила: — Который час? — Половина девятого! — ответила та ей. — Нам в комендатуру пора, я за тобой зашла…       Настя похлопала себя по щекам, потёрла глаза и взглянула на немца. Он всё так же был мертвенно бледен, едва слышно, сипло дышал. — Что с ним? — настороженно спросила Дуня, смотря в сторону господина штандартенфюрера. — Пневмония. — прошептала подруге Настя. — Дунька, пойдём, поможешь мне, пока время есть. Еле-еле дотащив, полный воды таз, на улицу, девушки занесли его обратно в дом, полный ледяной воды из колодца. — Ты меня на кухне подожди, я сейчас…       Подруга вышла к бабушке, что закручивала банки, ругаясь на Настю, что внучка целую ночь провела у постели болезного.       Промокнув марлю в холодной воде, дрожащими руками, с силой выжав её, Настя опустила ткань на лоб офицера. Он слегка вздрогнул, но не проснулся, продолжая размеренно дышать.       Она слегка отодвинула его расстёгнутую рубашку, протерла шею, грудь, лицо — температура снова была высокой. Настя уже хотела уходить, как непреодолимое желание прикоснуться к его лицу, буквально пригвоздило девушку к полу. Аккуратно, чтобы не разбудить мужчину, она легким движением руки, мягко провела ладонью по его щеке. Та оказалась настолько нежной, что Настей на секунду одолело беспокойство о том, что её руки после вечного мытья полов огрубели. Беспокойство, свойственное именно женщинам. Но девушка мягко прикоснулась к своему лицу, руки как руки, такие же как и были, но уже привыкшие к работе.       Она даже не заметила, как он перестал размеренно дышать, с закрытыми глазами, он наслаждался этими прикосновениями, не смея нарушить сей момент. Когда её пальцы вдруг прикоснулись к его губам, он вздрогнул, затем испугался, что она заметила это. Но ласковая, девичья рука всё так же скользила по его скуле и Йоахим понял, что вздрогнула лишь его душа. Сейчас, в его слабо соображающей голове, роилось столько мыслей, ехидных фраз, которые он тот час мог сказать, нарушить эту мечту, что неожиданно оказалась реальностью, но не мог.       Когда рука девушки вновь оказалась на его губах, он не выдержал, буквально проклиная себя за это, зная, что всё портит, не узнавая свою холодную выдержку, он неожиданно примкнул губами к её руке, в самом лёгком поцелуе.