Meine Geschichte der Liebe (рабочее)

Глава 15

POV: «Автор».       Медленно, нехотя, Йоахим открыл красные от болезни глаза и с видимой болью уставился на девушку. Её руку все ещё ощутимо жгло прикосновением, несмотря на то, что Настя отскочила сразу же как ошпаренная. — Не делайте так больше, — холодно процедила она на одном дрожащем выдохе. — Даже, если вы попросите меня? — Будьте уверены, что не попрошу.       Он установился на неё в немой обиде, но если честно, то по лицу мужчины мало что можно было понять. Неожиданно громко захрипев, он сплюнул кровь в стоящую рядом кружку. Настю замутило. — Жаль, что это не последствия прикусывания языка, да? — как мог, насмешливо произнёс он и мотнул головой в сторону двери. — Я полагаю, что вас ждут.       Она кивнула, продолжая стоять возле его кровати, поджимая к груди дрожащие руки. — Да, нужно идти.       Ресницы девушки вздрагивали и офицер еле-еле удержался от того, чтобы протянуть к ее лицу ладонь.       Вдох-выдох.       Успокоить её.       Унять мелкую дрожь в тонком, стройном девичьем теле, от которого у него приятно ныло внутри.       Он разрывался, было сложно понять, что на самом деле хотел офицер в данный момент. Просто попросить её остаться?       Вот так, быть рядом, смотреть на неё, наслаждаться мелодичным тихим голосом с удивительным, еле заметным акцентом. Делать то, что неправильно.       Или же сухо кивнуть, махнуть рукой и отвернуться к стене, будто бы присутствие Насти было ему только в тягость. Будто бы раздражала.       Своим страхом, своими большими голубыми глазами, в которых часто плескалась ненависть, жалость, испуг.       Весь спектр эмоций, что клубился в её глазах, до чёртиков злил его.       Ему казалось, что это всё неправильно, все должно быть по-другому: он должен ненавидеть её, презирать, бесконечно унижать, подавляя своей властью, но лишь отчаянно желал…       Желал знать, о чём она думает, когда смотрит на него так, что чувствует, когда он рядом. Знал, что страх, таившийся внутри у девушки — ещё не всё. Может не знал наверняка, но точно чувствовал всем своим нутром.       Он лишь сухо кивнул ей, уперто борясь с внутренними эмоциями. Питьё всяких тошнотворных отваров ночью дало оглушительный успех. Если бы сейчас его хоть кто-нибудь увидел, еле ковыляющего, хромого, слабого — на пути к одному очень интересному месту — он бы убил их всех.

***

POV. «Анастасия Звягинцева».

— Настя, а, Настя, подожди, куда ты так спешишь? — прокричала мне Дуня вслед. — Нас, Дуня, если не успеем — по голове точно не погладят.       Тихо-тихо скрипел снег под моими валенками, всученными бабушкой.       Раздраженно выдохнув облачко пара, я обернулась к подруге, которая, поскальзываясь на каждом шагу, быстро ковыляла, сокращая между нами расстояние. — А я вот поговорить с тобой хотела, — промямлила она, когда мы в очередной раз захихикали, пытаясь не свалиться на скользкой дорожке, вчера было похожей на слякотную реку, — Если, конечно, ты позволишь.       Я напряглась, мигом почуяв неладное.       Дуня — мечтательница, увидев что-то непонятное для себя, она найдёт кучу объяснений: от самых логичных до глупых, сказочных, детских заключений. — Про что хотя бы?       Она слегка подалась от меня вбок, будто бы опасаясь последующей реакции. — Про немца этого, что у вас живет.       Я замотала, что есть силы, головой. «Ну, нет, нет, про него я говорить с ней точно не буду. Любая хитрая лиса в этом селе, выпотрошит у неё подробности, чуть что». — Нет, прости меня, Дунечка, разговору этому не суждено быть, — пролепетала я и похлопала ее по плечу, ободряюще натягивая улыбку.       Она огорчённо пожала плечами, мол, нет — так нет.       Но спустя минуты две, еле слышно, будто бы на одном дыхании выдала: — Я ведь все вижу, Настька, — она улыбнулась мне так, что стали видны её неглубокие ямочки на щеках. — Что ты там видишь? — я попыталась скрыть вскочившее недовольство. — Как что? Любовь эту, — воскликнула подруга, хлопнув в толстых варежках ладонями.       А я, застыв на дороге как вкопанная, прислушалась — навстречу точно ехал патруль. Времени на раздумья нет. — А давай-ка мы с тобой схоронимся на минутку, — прошептала я, подталкивая Дуньку за чужой забор, — Жуть как не хочется с ними встречаться сейчас, а ну как пристанут — не отделаемся.       Мы замерли, всеми ушами прислушиваясь к приближающемуся мотоциклу, боясь скрипнуть снегом.       Я подняла глаза к небу.       Застыла, завороженная.       Удивительно — как звёздно бывает зимой, будто бы середина июля, глубокая ночь, не иначе.       Медленно, лениво плыли серые облака, хорошо видные в черноте неба. Местами они закрывали собой самые яркие звезды, будто посмеиваясь надо мной, мол, смотри сколько хочешь — не разглядишь. «Как, наверное, было бы прекрасно, если бы после смерти мы все становились облаками. Мы бы плыли по небу, неспешно разглядывая города, поля, деревеньки, леса. Мы бы тихо-тихо сердились на глупых людей, что развязывают внизу войны, сердились и принимали в свои ряды все больше и больше маленьких облачков, закрывая собой всё небо».       Дуня, стоявшая рядом, поблёскивая большими глазами, все это время выжидающе смотрела на меня. Я заметила это и тихо хмыкнула. — Ну? — я скрестила руки на груди, отрывая глаза от небосвода. — Ты ж мою матушку помнишь, да, Настька? Я вот помню, она мне с самых пеленок твердила, мол, Дуняша, нужно всегда и везде каждую мелочь, каждую пылинку, каждый взгляд людей замечать. В себе это развивать с годами. Мол, с маленькими детками поможет, в делах любовных, а авось может и не понадобится, но такое умение всегда должно быть. Бывало, сядет передо мной на кухоньке, разложит маленькие, резные игрушки, что батя настругал, говорит — глаза закрой-открой, а сама убирает игрушки, потом из-за спины вытаскивает, больше кладёт. Что пропало, что добавилось, все я должна была сказать. А ведь и минуты мне запомнить не давала. А она говорит, ты наблюдай, нужное запоминай, в голове откладывай, а что ненужно — вон! Вот и я. Захожу в комнатку к тебе, а там, смотрю, лежит офицер, еле дышит. И ты, так мирно, так тихо сопишь на груди у него, усталая, поднимаешься и смотришь на меня своими печальными глазами, с фонарями фиолетовыми под ними. А я этого не вижу, я вижу только то, что в этих глазах, такое глубокое беспокойство, что у груди у меня заныло…       Тут я аж встрепенулась от гнева, сверкнув глазами, я обогнула забор и широким шагом поспешила дальше: — Напридумывала ты себе, конечно, Дуня, невесть что!       Она потопала за мной, возмущённо пыхтя: — А вот и нет!       Я резко обернулась к спешащей подруге, что она аж отшатнулась. — Мечтательница! — протянула я, вспыхивая, словно факел. — И думать забудь!       Дуня всхлипнула: — А как же жить, если не мечтать? Да в такое-то время, Настя, что, как ты что ли, не улыбаться, не смеяться, не надеяться на светлое и счастливое будущее? — Похоже на немецкую агитационную речь! — фыркнула я. — Они ведь тоже люди, чувства им свойственны, как и нам! — Лю-ю-юди! — я сощурилась от злости. — Что-то ты подзабыла, что не люди они, а сверхчеловеки, помнишь, как мы с тобой подслушали разговор Хаинца? Как он там искажался про нацию свою! Люди эти, что большую часть сельских женщин уже поколотили, что живут в чужих домах, едят чужую еду, чуть что — убивая на каждом пути! Нелюди они, Евдокия. — Так ведь не все! — А кого ты оправдать пытаешься? В мою команду изгоев пытаешься влезть, да без масла. — Господин штандартенфюрер!       Я аж задохнулась: — Господин штандартенфюрер Алевтину застрелил, забыла? Она-то с одними вилами была, угрозу ему, видно, огромную представляла. Или как Колю, кузнеца твоего ненаглядного, к стенке поставил за то, что тот, вмазал офицеру за девчонку соседскую. Такой же он, если не своими руками душит, то приказы раздаёт налево-направо. — А ты, разве не помнишь, как тебя из комендатуры отпустили, ты же рассказывала. Волоска с головы твоей не упало! А как бабу Любу вытащил? Да, ты же говорила мне, как Гришку он отмутузил. Разве ты этого не помнишь? — Тут ещё не ясно, кто бабушку тогда отпустил! — А кому другому это надо было, Настя? — взвыла Дуня, чувствуя, как хребет моей злости, буквально трещит, она надавила сильнее. — Бывало, мы с тобой комендатуру драим. Я на тебя смотрю, чуть ли не плачу, как быстро война может превратить человека в угрюмую серую тучу. Вижу, что волосы твои, как пакли висят, те, что ты теперь под платок убираешь. Как губы твои, посерели, потрескались. И руки: ногти все обломались, под ними грязь не вымывающаяся! Руки у тебя красные, от воды холодной, колодезной. И лицо такое, посеревшее, с впалыми щеками. Зло трёшь ты этот пол, будто дыру проделать пытаешься. И он. Выходит, смотрит на тебя, и взгляд у него такой тяжелый, такой, ух, Насть! Будто убить хочет. Мне аж не по себе становится. Тебя огибает и как процедит мне вполголоса, мол, чтобы я все домыла одна, а ты была свободна. И я молчу, я только радуюсь!       Я нахмурила брови, чуть сбавив шаг, взглянула на подругу. — Чему же там радоваться?       Дуня резво подскочила ко мне, схватив за длинные рукава толстого ватника. И как закружит, так сильно, легко сдвигая меня с места. — Как же чему? Да хотя бы тому, что как может, как умеет он, заботится, глупая! — Ой, не выдумывай, Дунька! Много ты знаешь, — я отмахнулась от неё, — Ты только не расстраивайся, я ведь не со зла тебе всего наговорила. — Да, что уж там, — хмыкнула она, — Я ведь сельских не слушаю. Веришь, Насть? Они такого нагородят, так в грязи извозюкают, что потом век не отмоешься. Ты же не такая, я знаю тебя с самого детства! Ты, Насть, искатель правды, упёртая, словно баран, гордая, красивая. Что ты им, а? Они же завидуют тебе да и я завидую, чего греха таить. Только они ведь, подруженьки мои деревенские, офицера немецкого завидят, подарочки разглядят и всё! Что им там, что подстилками их кличут, что отцов с матерями их — гонимыми делают. Только их мало кто замечает, а тебя, вон, на всю округу…суки. — Тихо ты, девушка, называется! — Так, если слов других не остаётся, а? — Молчи, значит, — прошептала я, ступая на крыльцо комендатуры, — Видно, виновата я, Дуня, что сразу его, из дедушкиного ружья не пристрелила.

***

      Черт знает что!       Я шла обратно, обругивая проклятых немцев на чем только свет стоит.       Собрали они, значит, девушек, ироды. Построили в актовом зале в пять шеренг по десять человек, словно те были солдатами и давай расспрашивать, кто танцевать, кто петь, кто на что горазд.       Ну не умею я ни петь, ни танцевать. Ничего не умею, только слабо играю на пианино.       За столом, прямо перед девчонками, поставили длинный стол. За которым, позже, уселось пятеро человек.       Я их очень хорошо разглядела, так как стояла в первом ряду. «Удачно!» — было подумала я, как только мы вошли и подмигнула сзади стоящей Дуне.       Но затем, как только к этому самому столу, к этим хмурым людям, приказали выходить, коленки мои предательски задрожали. Двоих я знала точно.       Эту белокурую ухоженную женщину, с острым носом, цепкими зелёными глазами, как у кошки. Что часто вилась около штандартенфюрера. «Словно загулявшая кошка». — процедило мое подсознание и я поймала презрительный взгляд женщины на себе.       И этого мужчину, хмурого, с огромными чёрными бровями, закрывающими половину глаз. Иногда, когда встречала его в ресторане, я долго думала: «А быть может он вовсе не хмурится. Может лицо у него такое? А что будет, если нахмурится? Глаза-то видны будут?»       Он часто играл на рояле, когда артистки развлекали танцами, ужинающих в ресторане немцев. Недовольно причмокивал, восклицая, что ему неприятно прикасаться к инструменту, будто там сдохла крыса.       Рояль осмотрели — крысы не нашли. А он всё продолжает.       Троих я видела впервые.       Вот молодой рыжеволосый парень. Сразу понятно, что переводчик. Кидает на девушек любопытные взгляды, за что удостаивается ядовитых ухмылок от неизвестного мне офицера СС, с таким же светлым восковым лицом как и у штандартенфюрера.       И полная женщина, что что-то весело щебечет ему на ухо, потряхивая светлыми завитками, вылезшими из убранных к верху волос.       Но когда меня подозвали к столу — страха как не бывало.       Мне хотелось побыстрее отстреляться, сказать, что ничегошеньки я не умею, что совершенно бесполезна, и слиться отсюда подальше.       Но видно не судьба. Я знала, что мне не всегда будет везти и вот она, расплата.       Кто тянул меня за язык, когда, завидев усталый взгляд переводчика, я тихо пролепетала: — Переводчика не понадобится.       И всё, и офицер СС оторвался от своей беседы с полной дамой, и вертлявая кошка уставилась на меня в немом отвращении. Они слушали как дотошно расспрашивает меня густобровый пианист.       Ранее, быв совершенно беспристрастным, офицер лишь усмехнулся: — С таким идеальным хохдойчем? Удивительно, — пропел он, улыбаясь, — Учили через кнут и пряник? Или же только кнут?       И улыбался он так открыто.       Помню, как улыбался господин штандартенфюрер. Болезненно, натянуто. Губы его, тонкие, розоватые были растянуты в улыбке, а глаза, холодные, сухие, как ледышки оставались бесчувственными.       Улыбка же неизвестного офицера, такая светлая, спокойная, нравилась мне ровно до того момента, как он не повернулся к своему соседу, пока не прошептал ему что-то и тот, усмехнувшись, не выдал: — Будешь стихи читать.       Ну и ну, помню как папа мне говорил: — Учи немецкий, Насть, жизнь ещё незнамо как повернётся — а язык пригодится.       И спуску мне в этом не давал, никакой слабины. — Спасибо, папа, подсобил. — пробормотала я, заворачивая с дороги к своему дому.

POV: «Автор»

— Уберите свои руки, — процедил Йоахим, резво уворачиваясь от женщины, — Даже не смейте прикасаться. — Че удумал-то, я ж тебя не душить собираюсь, окаянный!       Собирая в кучку остатки своего воспитания, мужчина злобно взглянул на пожилую женщину.       Шунце, словно побитая собака, быстро сделал ноги после того, как разъяренный офицер молча запустил в него железную кружку. Тот снова доложил об очередной вольности Хаинца и его подчинённых, и сейчас, наверняка скулил Фридриху, жалуясь на своего злобного начальника. И тот его, конечно же, всячески поддерживал, уповая на их совместную беду.       Неожиданно, слишком резво для пожилой мадам, баба Люба, попыталась перевернуть его на спину. — Черт возьми! Довольно с вас! Проваливайте, иначе я за себя не отвечаю! — заорал немец, чувствуя как больно скрипнула спина, заныли старые раны. — Боги. Просто позовите свою дочку…черт! Внучку! Позовите свою внучку! Настя! Настя, где она?       Старушка лишь нахмурила седые брови, поправляя очки на большом носу, и сверкнув белесыми глазами. — Ну, щас! Настю ему подавай. Леща тебе хорошего да гвоздей жареных. Ишь чего! — Что вы там мне говорите? Может я русский знаю, не боитесь? — процедил мужчина, отбрасывая морщинистую руку с марлевой повязкой. — Сколько хочешь визжи! Я по-вашему не понимаю, балакай сколько влезет, силёнки бесполезно тратишь только, — бросила ему старуха.       Она недовольно швырнула тряпки в таз, и, живо подняв его с пола, направилась к выходу из комнаты.       Недовольно окинув взглядом входящего в дом офицера, она громко хмыкнула, выразительно поглядывая на растекающуюся лужу под его сапогами.

***

— Съешьте хоть ложку, господин штандартенфюрер! — Даже не просите.       Эрих наблюдал необыкновенно забавную для себя картину. Вот, хрупкая девушка, сгорбившись, сидит на стуле, с умоляющим лицом, протягивает к больному ложку с едой, а тот, всячески морщась, отворачивается. — Это рекомендация фрау Мари! — стонет от бессилия она, вытаскивая откуда-то из кармана передним бумажку. — Вот, вы видите? Тут написано, что три-пять дней вам питаться только кашами! Вам придётся есть их, либо вы будете голодать! — Фрау Мари мне не указ, — уперто шипит тот ей в ответ.       Настя слышит, как зовёт её с кухни бабушка, и, поджав губы от досады, поворачивается к Эриху: — Вы должны заставить его! — говорит она. — Он же ваш друг.       Она удаляется из комнаты, пытаясь быстрее вернуться, мало ли что ещё придёт в голову офицеру.       С головой у него явно стало не в порядке: вернувшись домой, она застала его с сигаретой в зубах. Впрочем, друг его, господин гауптштурмфюрер, сигарету эту, под гневным взглядом девушки — быстро выдернул.

***

      Курить хотелось нещадно. Сейчас, казалось, будто бы свежий глоток воздуха, Йоахим может сделать лишь одновременно с затяжкой едкого дыма. Ему хотелось курить ровно до приступов кашля, будто бы выплёвывая свои легкие, он забывал о навязчивом желании минут на десять, но потом снова лелеял мечту затянуться.       Если б Эрих не украл у него все папиросы из портсигара. — Вот, когда выздоровеешь — сам себе купишь, в данный момент — они тебе ни к чему. — Брось, Эрих! Эти сигареты убьют меня не раньше этой старушенции или Иванов! — Да, боевой представитель семейства большевиков. Только представь заголовок берлинской газеты: «Гордость Германии, штандартенфюрера Йоахима Штрауффенберга, намеренно сгубила русская бабуська». И дальше пояснение: «Сгубила она его какими-то зловонными местными отварами, коих он, мужественный немецкий офицер не выдержал, из-за высокого содержания патриотизма в крови». — Цирк! — бросил ему Йоахим. — Так-так, что тут у нас? — Эрих, покачиваясь, подошёл к тарелке каши, что поставила на стол, уходящая Настя. — Я невероятно голоден!       Йоахим сощурился. — Bon Appetit, мой друг.