Meine Geschichte der Liebe (рабочее)

Глава 16

Христина Соловiй — Тримай мене мiцно.

      Она вернулась в комнату спустя всего несколько минут, чуть остывшая от волной нахлынувшего раздражения. Ну, в конце концов, не хочет — как хочет. Она ведь ему не нянька.       Вошла в спальню, ловя на себе чуть сощуреный офицерский взгляд. Начав было искать тарелку там, где она её оставила, вдруг застыла. Посуда, ранее наполненная кашей, той, которой чуть ли не истерически опасался штандартенфюрер, стояла теперь прямо на стуле, у его кровати. Совершенно пустая. — В-вы всё что-ли? — запнувшись, спросила Настя, недоверчиво косясь на мужчину.       Он в ответ ей  чуть пожал плечами, отводя в сторону взгляд, с усилием удерживая расползающуюся по лицу улыбку, напоминающую полуоскал.       Внимание девушки привлёк господин гауптштурмфюрер, который вдруг, театрально хлопнув в ладони, поднялся с кресла. — Ну, что ж, совсем поздно! — громко произнес он. — Задерживаться здесь дольше мне мешают грани приличия.       Он быстро попрощался с ними, посмеиваясь, ссылаясь на Хаинца, что тот ни в коем случае не простит, если офицер пропустит вечернее шоу в ресторане. Отдав честь лежащему штандартенфюреру, и учтиво кивнув Насте, высокий черноволосый мужчина, пригнув голову в фуражке, вышел из комнаты.       Девушка проводила его задумчивым взглядом, но услышав как бы случайное покашливание за спиной, раздраженно выдохнула и резко обернулась к офицеру на одних пятках. — Никакие прекрасные эпитеты господина гауптштурмфюрера моей каше не заставят меня в течение вашей болезни подать на прием пищи что-либо другое! — рявкнула она, забирая пустую посуду со стула.       По бледному лицу мужчины расплылась слабая улыбка, он чуть ли не впервые видит её такой раздражённой.       Она уже было хотела уйти из этой комнаты, обливаясь литрами вселенской обиды и злости, как вошедшая бабушка заставила её резко затормозить у кровати офицера.       Точнее заставила его рука, крепко, но осторожно схватившая тонкое запястье. — Послушайте, вы же сказали, что вам нужны книги, — пробормотал он, вспоминая ее разговор с Эрихом, — сборники стихотворений… я дам вам их, только не уходите, пожалуйста…       Она было удивилась, но ещё раз взглянув на бабушку все поняла: немец теперь с маниакальной нетерпимостью относился к пожилой женщине. — Просите меня? — Настя выгнула тонкую бровь.       Он невесело усмехнулся, наблюдая за тем, как её старая родственница смачивает новую порцию повязок в ледяной воде. — Умоляю, — выдавил из себя он, устало откидываясь на подушку.       Настя вздернула острый подбородок, силясь произнести то, что хотела и при этом не потерять голоса от опасения, что мужчину это разозлит. — Знаете, господин штандартенфюрер, одна знакомая уже обещала мне дать пару сборников, — промяукала она, с опаской наблюдая, как щурятся его ледяные глаза, с осторожностью ожидая того, как мужчина поменяется в лице. — Вы пытаетесь меня шантажировать? — холодно осведомился он.       У девушки в груди что-то начало нещадно колоть, предупреждая, что та переходит допустимую грань в общении с офицером. Она отрицательно замотала светловолосой головой, а он лишь задумчиво прикоснулся двумя пальцами руки к своим губам. — Пытаетесь, — пробормотал он, прикрывая глаза. — Но у вас это получилось, ибо я согласен есть любую пригодную и непригодную пищу ещё неделю.       И лицо Насти просветлело в одночасье.       Бабушка, конечно же, ничего не поняла. Она лишь недовольно поджала морщинистые губы, в ответ на брошенную ей фразу внучки о том, что та вполне справится здесь сама.       Любовь Михайловна давно стала замечать, как настораживающе долго её дорогая Настя проводит время в обществе немца. Как смотрит на него, устало и снисходительно, ловя каждое слово. И так панически боялась, зная Настю, как саму себя в молодости, что чувствительное и податливое девичье сердце не выдержит, всецело отдаваясь в плен запретной влюбленности.       Она заметила и необычное отношение мужчины к Насте.       И это было видно не только ей. Несколько раз, тихо и предостерегающе, Маня шептала ей на ухо, что уж слишком прижился здесь немец, рядом с пожилой родственницей и её внучкой. — Оберегает он ее, будто коршун своего птенца, — произнесла она несколько дней назад, перетирая очередные слухи и сплетни, витавшие в декабрьском морозном воздухе, отбиваясь от одного человека и прибиваясь к другому, распространяясь как зараза.       Но Настя в последнее время выглядела настолько усталой, настолько серой и невзрачной, что лицо девушки после общения с офицером почему-то казалось её бабушке невероятно умиротворенным, живым, возвращающим свою нежную краску. И поэтому она была не в силах помешать им. По крайней мере, не сейчас.       Протягивая Йоахиму небольшую книжку в темно-красном переплете, Настя чувствует, как он, будто бы не нарочно касается её пальцами своей руки. Она закусывает губу, чувствуя грубоватую кожу его руки и втягивает шею, становясь сейчас больше похожей на мерзнущего птенца.       Медленно, она передаёт ему вещь, прерывисто дыша, блестящими глазами вгрызаясь в правильные черты лица мужчины.       Ей и невдомек, что он явно силится сейчас, не вскинуть от напряжения затёкшую руку, провести как можно нежнее по её, алой от смущения, щеке. — Вот отсюда, — он указывает ей на лист в книге и Настя отрывается от созерцания его лица. — Отличные произведения…       Но она не отвечает ему, молча смотря, как легко он водит по странице прямым длинным, как у пианистов, пальцем, и, когда до неё наконец долетает его голос, чарующе нежный в этот момент, такой сладкий, обволакивающий, Настя судорожно выдыхает, переводя взгляд больших голубых глаз на морщинку, что пролегла глубоко у мужчины между светлых бровей.       Йоахим резко замолкает на строчке, ощущая всем своим нутром, как напряжена сейчас рядом с ним девушка.       Он встречается с Настей взглядом, чувствуя, как потихоньку книга ускользает из его рук в её. Как бы невзначай, он снова пытается коснуться её руки, совершенно отрешённый от того, что происходит снизу, мужчина наблюдает лишь за тем неизвестным ему ранее блеском в широко-раскрытых глазах девушки.       Этот блеск, он бы назвал его свечением, будит в мужчине что-то неизвестное. Крепко сжимая в кулаке сердце, схватывая дыхание и с силой комкая его, этим чём-то в один большой шар боязливых, громко роящихся в голове мыслей.       Ладонь её нежная и такая маленькая, кажется ему сейчас самой крепкой защитой от того, чтобы окончательно не свихнуться. — Fesselt dich die Jugendblüte, Diese liebliche Gestalt, Dieser Blick voll Treu und Güte Mit unendlicher Gewalt? Will ich rasch mich ihr entziehen, Mich ermannen, ihr entfliehen, Führet mich im Augenblick, Ach, mein Weg zu ihr zurück (Беспредельной, мощной силой Этой юной красоты, Этой женственностью милой Пленено до гроба ты. И возможна ли измена? Как бежать, уйти из плена, Волю, крылья обрести? К ней приводят все пути…). — он смотрит в её глаза неотрывно, тихо произнося каждое слово, мягко поглаживая большим пальцем её косточки на руке.       Настя на грани. Разве может так обволакивающе нежно звучать этот чужой, враждебный язык?       С каждой медово произнесённой фразой, она замечает, что расстояние между их лицами неумолимо, но медленно сокращается. — Настя, я… — шепчет он, нервно сглотнув.       Сейчас в этой комнате ужасно душно, а она почти чувствует мятное дыхание мужчины на своих губах, чувствует, как лёгкие утопают в хвойном одеколоне, когда из коридора, как будто из толщи воды, им обоим слышится женский голос.       И она подскакивает с места раньше, чем сухие, впервые такие горячие, губы штандартенфюрера касаются её рта. Девушка перехватывает норовящую упасть книгу заледеневшими руками и, медленно отступая, пятится к двери.       Как можно, как можно? — орет в её сознании голос разума.       А она отвечает, что «вот так».       Вот так глупо и безнадежно воспылать тёплыми чувствами к человеку, которого должна ненавидеть. И это осознание заседает в ней так глубоко и больно, будто бы впивается занозой. Она заставляет девушку развернуться к двери и сощуриться от душащих неизбежных слез, проклиная все, что можно. Эту войну, эту жизнь, этого мужчину.       Она буквально чувствует, как прожигает её затылок глубокий взгляд самого холодного северного океана.       Настя выскакивает из полутемной комнаты как раненый зверек, морщась от впервые такой сильной, душевной боли. Видит, как обеспокоено смотрит на неё фрау Мари, видимо в этот момент интересовавшаяся здоровьем бабушки.       А он почти сходит с ума, полностью теряя своё самообладание, собираясь с силами, поднимается с кровати. Сейчас он хочет как мальчишка бежать за ней, догнать, прижать к себе, вдохнуть запах трав, зарывшись носом в золотистые волосы. Неожиданно встречается глазами сам с собой в небольшом зеркале, потрепанного вида и поражено замирает.       Глаза у него, мертвецки усталые, будто бы эта поганая страна, высосала все последние соки из простого офицера.       Губы, как у умалишенного, бледные, крепко сжатые, будто и не готовившиеся к самому рискованному поступку в его жизни, всего несколько минут назад.       Он смотрит на себя в зеркало намного дольше, чем обычно. Рассматривает неизвестного мужчину в отражении, критикуя, обзывая, жестоко унижая того.       За лицо, постаревшее за неделю болезни на десять лет.       За глаза, в которых ему больше не скрыть ложь.       За светлые волосы, дико растрепанные в разные стороны.       За щетину, которая придавала ему нисколько не мужественный вид, а вид какого-то рваного отщепенца.       За белую рубашку, мокрую кое-где от жара, опять поднимавшегося из-за болезни. Ворот рубахи некрасиво распахнут и мужчина стыдливо опускает глаза, понимая, что впервые за пятнадцать лет позволил себе так выглядеть. И ты думал, что от такого тебя она не отвернётся? Слишком высокое самомнение, Йоахим.       Штандартенфюрер смотрит на себя и гнев бурлит в его душе, похлеще, чем у всех бойцов вместе взятых, в самой жёсткой битве.       Мари входит в комнату, весьма озадаченная поведением девушки, что чуть не сбила её с ног пять минут назад. Её рот слегка приоткрывается, когда в комнате никого не оказывается.       Лишь сильный, декабрьский ветер, жестоко теребит плотные шторы, проникая своим холодным языком сквозь открытое окно.