Meine Geschichte der Liebe (рабочее)

Снег убийственно красив.       Так кажется, когда на душе чёрным черно, а ты выходишь из темного, теплого дома и вот — ослепительно-белое покрывало заставляет тебя щуриться, отступая назад, в спасительную тень.       Морозный воздух резко ворвался в лёгкие Насти, заставив её тихо кашлянуть, выпуская пушистое облачко пара.       Последний день декабря. Наступает новый, одна тысяча девятьсот сорок второй год.       Прошло сто девяносто два дня с начала этого кошмара. С начала этой войны, что почти все отобрала у людей. Невинных людей, чьи серые лица сейчас больше напоминали застывшие грязевые кучи на земле, такие же сухие, готовые в любой момент рассыпаться. Недоедавшие, усталые и опустошенные жители городка изредка оглядываются на девушку в ярко-красном платке, спешно пересекавшую главную площадь, в сторону Дома культуры.       В дверях она сталкивается с Антониной, та расцеловывает ее в обе щеки, уповая на то, как Настя бледно выглядит в такой день. И когда они успели так подружиться?       В то утро, когда здесь, в этом самом здании, шёл отбор на офицерский новогодний концерт, девушка совершенно не обратила внимания на болтливую, полноватую женщину. Она показалась ей легкомысленной, глуповатой услужницей немцев и тогда, горделиво отведя от неё взгляд, Настя совсем позабыла об этой встрече.       Антонина Швабауэр вовсе не была самой обыкновенной городской русской женщиной. То была жена подполковника Вермахта. Родилась она ещё в тогдашнем Санкт-Петербурге, в семье врачей и удачный случай, подвернувшийся родителям Тони, позволил им в восемнадцатом году иммигрировать в Австрию, когда Антонине было уже пятнадцать лет. Затем, спустя три года, они переехали в поднимавшуюся с колен Германию. Врачи, такие блистательные специалисты-хирурги, как родители девочки, были слишком нужны, чтобы упускать их.       Так у семьи Заневских появился огромный дом с немецкой прислугой. У родителей самое лучшее оборудование и возможность практиковаться, где бы они только пожелали. А у Антонины появился ухажёр — Рейнхард Швабауэр.       Он не был настойчив, скорее даже наоборот, она рассказывала, что ей постоянно хотелось его внимания. Он не дарил ей дорогих подарков и почти не водил её в рестораны.       Как одним холодным вечером в Доме культуры, когда все уже разошлись, Антонина сказала Насте, что полюбила своего мужа за ямочки на щеках, светлые густые усы и за крепкое чувство защищённости в его объятиях. А он в свою очередь купился на её бесконечную болтовню, штрудель с яблоком и способность верить в лучшее.       На этом женщина с Настей и сошлась.       Антонина учила девушек, что пели и читали стихи, делать это максимально правильно. Ставя ударения в песнях, выучивая стихи до скрипа на зубах, она поддерживала на репетициях такую приятную, легкую и дружескую атмосферу, что по прошествию некоторого времени, Дом культуры стал почти для всей молодежи спасением от гнетущей тьмы, что царила за его пределами. Они бежали сюда после работы, уставшие, большинство голодные, зная, что Антонина вновь расскажет им кучу нелепостей из своей жизни, расскажет о современной моде в Германии, о Школе жён для офицеров и о том, как хорошо, что она вышла замуж раньше, чем они, эти самые школы, появились. А то пришлось бы ей садиться на самую строгую диету. Она рассказывала самые необычные истории из своей жизни, наблюдая, как лица деревенских девушек светлеют, заворожённо слушая её, и сама слушая, как сладко у них хрустит за ушами, из-за её знаменитого штруделя.       Всего двадцать минут до начала концерта, а Настя, крутя головой как флюгером, пытается найти в толпе взволнованных девочек Дуню.       На ней самое настоящее шелковое платье, насыщенного винного цвета, которое, она сама не знает как, но Антонина перешила из своих размеров в её. Оно недлинное, струится невесомыми волнами, чуть опускаясь ниже колен.       Это она, сама Настя, по словам Антонины, должна была стать гвоздем сегодняшней программы. Поэтому почти все своё свободное время женщина хлопотала около своей протеже.       Длинные, золотистые волосы Насти, заколоты высоко на затылке, струятся чуть завитым водопадом.       Неизведанные и такие неудобные чулки обтягивают ноги девушки, и Антонина проводит целых пятнадцать минут под подолом Насти, пытаясь кое-как закрепить пояс, ворча, что на таких schmächtig девушек в Германии их не шьют.       Она заставляет покрасневшую под цвет своего платья девушку почмокать губами, словно рыба, нанося помаду, и беспокойной тучей вылетает из общей женской гримерной, крича что-то на ходу про истекающее время.       Настя топчется на одном месте.       — Вот! Я придумала, — звонко кричит Антонина из коридора, не успев ещё войти.       Настя выразительно выгибает тонкую бровь, в то время как бесстыдная женщина снова забирается ей под платье.       — Ай! — воскликнула Настя от мгновенной боли. — Что ты там такое наделала?       Сияющая от собственной гениальности Антонина, поправляет у себя на голове кучерявую светлую гриву. Смеётся.       — Универсальное средство от всех бед! — отвечает она, протягивая ей металлическую коробочку.       — Булавки, — мрачно констатирует Настя. — Позволь спросить, что будет, когда она неожиданно расстегнется у меня на сцене?       Антонина отмахивается он неё, словно от надоевшей мухи.       — Такая ты беспокойная! — она проходит по комнате, осматривая готовых девушек. — Тебе вовсе не об этом нужно сейчас думать. Да всего десять минут на сцене. Да, так оно и есть, просто постарайся не делать резких и широких шагов.       Настя машет мокрыми руками, пытаясь высушить их от пота, она медленно ходит из угла в угол, в то время как остальные в спешном порядке покидают гримерную.       Остаётся всего две минуты до начала концерта.       Настя уже слышит, как начинают свой проигрыш музыканты, те, которых набрали из близлежащих городов, и выходит, медленно, по стенке пробираясь в сторону актового зала.       За кулисами, хоть и нервно, и некоторым девочкам уже стало совсем нехорошо — царит тишина.       Антонина, в своём неизменном стиле, в ярко-зеленом платье, как она выдала утром: «разодетая, словно на День Рождения Фюрера», громко и четко приветствует гостей, коих собралось невиданное множество. Большинство Настя видела впервые.       В зале пестрят и сверкают погоны всех званий, но Настя пытается отыскать одни, особенно важные для неё.       Она стоит за плотными кулисами, в маленькую щелку пытаясь разглядеть его, в своей сверкающей белой рубашке, пепельными волосами, аккуратно убранными назад, глазами, от которых ей в жару обычно становилась необыкновенно холодно.       И не видит, его здесь нет.       Его нет нигде с последней их встречи, с их последнего касания.       Дверь, которая вела в кабинет штандартенфюрера, теперь плотно закрыта, а он сам, как слышала Настя в ресторане из разговоров других, почти не вылезает из бумаг, и точно, словно женится на них.       После двух танцев, сердце Насти начинает колотиться сильнее. Вот, сейчас выйдет Дуня. Она прочитает вступительный стих к Настиной поэме и настанет её час. Её незавидный и совершенно ужасный час.       «Или же десять минут!» — усмехается она.       Настя видит лицо Антонины, та стоит в метре от неё, настороженно прижимая сложённые ладони к пухлым губам. Она слегка дергает ими, когда на другом конце сцены Дуня пару раз запинается и от этого ещё сильнее проглатывает слова. Тонкие, светлые брови женщины насупленно хмурятся по окончанию выступления и она с надеждой воззирается на Настю, с приглушенным выдохом успокаиваясь, слыша слабые, но аплодисменты.       — Я справлюсь, — говорит Настя скорее самой себе, чем Антонине.       Та молча кивает головой, резко выпрямляет спину и, нацепив ослепительную улыбку, выходит на сцену, объявляя следующего чтеца.       Дуня, слегка побледневшая и серая, как мышь, с ободряющей улыбкой машет Насте, находясь на другом конце сцены.       Настя же думает, что скорее всего не увидит подругу сегодня, потому что её нет в списке тех, кому наказали после концерта остаться, а значит, ее подарок — шерстяное платье — Настя преподнесет ей завтра.       Когда в зале стоит тишина, девушка вдруг спохватывается, её выход настал.       И под тихое вступление, на негнущихся ногах, стараясь делать плавные и небольшие шаги, она направляется к микрофону.       Сборник стихов, что дал ей Йоахим, Хаинц забраковал сразу же, как прочитал на наличие каких-либо русских агитационных призывов. Он проплевал ей что-то про то, что вряд ли солдаты захотят слушать какие-то сопливые четверостишия.       В тот момент девушке захотелось нацепить самую гаденькую из всех её улыбок, представляя лицо штандартенфюрера при таких словах.       Настя слышит шепотки в зале, но над ней не смеются, нет, она точно знает это.       Она вдыхает побольше воздуха и начинает читать, как её учила Антонина: неспешно, плавно растягивая жесткий язык, превращая его из кубика сахара в карамель. И судя по лицам некоторых офицеров, у неё это получается.       Она старается читать смотря вдаль, ни на ком особо не заостряя внимание, чтобы не дай Бог не сбиться.       Стихи, что одобрил Хаинц, Насте не понравились сразу же. Жесткие строки, лишенные всякой нежности, были написаны каким-то современным нацистским поэтом. Они были наполнены такой агитационной силой, таким поднятием немецкого патриотического духа, что сейчас, на сцене, Насте стало невыносимо душно, а пояс больно впился в талию. А вот немцам это нравилось все больше и больше, поэтому сама не понимая, что она делает, закончив читать излюбленное ими стихотворение, низким, плавным голосом, наклонившись в самый микрофон, она сама себе улыбнулась. — Fesselt dich die Jugendblüte, Diese liebliche Gestalt, Dieser Blick voll Treu und Güte Mit unendlicher Gewalt? Will ich rasch mich ihr entziehen, Mich ermannen, ihr entfliehen, Führet mich im Augenblick, Ach, mein Weg zu ihr zurück (Беспредельной, мощной силой Этой юной красоты, Этой женственностью милой Пленена до гроба ты. И возможна ли измена? Как бежать, уйти из плена, Волю, крылья обрести? К ней приводят все пути).       Немцы, несколько обескураженные таким окончанием, после секундной тишины, зааплодировали с двойной силой, будто она была Марлен Дитрих, не иначе.       И все. Спокойно, стараясь держать спину прямо, под непосильной каменной ношей любопытных мужских глаз, она ушла за кулисы, сразу же попав в объятья Антонины.       — Это просто шедевр, моя дорогая. Ты словно копия Чеховой! Сегодня твой день, я просто обескуражена!       Золотой вихрь из пышной причёски, зеленого платья и терпких духов, унёсся на сцену, объявляя следующую группу выступающих.       А Настя, кое-как добралась до общей гримерной, опустевшей, тихой и полутёмной, встретившей её холодным молчанием.       Сердце, бешено бившееся до начала выступления, вдруг застыло. Ладони высохли, а уголки губ неминуемо поползли к подбородку.       Когда часы пробили одиннадцать, Настя очнулась от забытья сидя на стуле. Народу вокруг неё прибавилось. Некоторые девушки и юноши с более менее умиротворенными лицами уходили, унося с собой их награду за выступления — немецкие консервы и тёплый хлеб.       Кто-то, как и она сама, молча наблюдали за всем этим сборищем, ожидая самого ужасного момента этого вечера.       Начала танцев.       Их оставили здесь, для фона, чтобы веселящимся в Новый год офицерам было, на что посмотреть, пока им заново наливают.       Кто-то поздравлял её, замечая насколько естественно она смотрелась на сцене. Кто-то делал это сухо и как будто недружелюбно, наверняка про себя рассуждая сколько же она унесёт с собой еды, а сколько и съест в продолжении вечера.       Когда Дуня обняла её за плечи, Настя облегченно выдохнула, успокаиваясь. Она старалась не особо часто кусать губы, дабы не растереть кровавую помаду, и как можно дальше держать ноги от потрескавшегося края стула, чтобы не порвать чулки. Она сидела напряженная, будто туго натянутая струна, ожидая, когда их позовут в зал, теперь полностью оборудованный для празднества.       Совершенно не понимая своей роли в этом вечере, она уповала лишь на то, что недалеко будет Антонина. Та велела ей вести себя максимально дружелюбно, но в то же время немного отстранённо, дабы не провоцировать опьяневших от шнапса и веселья представителей немецкого народа.       Танцы начались в половину двенадцатого.       Настя, пытаясь натягивать улыбку всякий раз, когда на неё посмотрит тот или иной офицер, ходила из угла в угол, иногда, в самой что ни на есть вежливой форме отказываясь от сыпящихся приглашений сесть за столик.       Немцы, немного раздобревшие от всеобщего веселья и алкоголя, разрешили обыкновенным солдатам, как-либо проявившим себя, присутствовать на празднике.       И вот, один из них, рыжеволосый и белолицый с еле видными опалёнными бровями, смутно знакомый ей, всем своим видом показывая дальнейшие планы, направляется к девушке.       Настино сердце подскакивает и в уме она уже начинает перебирать всевозможные отговорки.       Его улыбка, такая широкая и чистая, меркнет вмиг и Настя будто даже огорчилась, увидев, что молодой солдат резко свернул с намеченной дороги.       Что-то коснулось её запястья и она резко обернулась, встречаясь взглядом с холодными глазами.       — Я полагаю, что вы сегодня всеобщая мишень.       Уголок рта девушки дернулся. Она так давно его не видела.       — И бравые немецкие солдаты промахиваются, господин штандартенфюрер.       Она никогда не видела его в таком ярком свете, а может и видела, но не так близко.       Было совершенно явно то, что Йоахим не такой молодой, как могло показаться. Или война, увы, так быстро состарила его.       Яркие серо-голубые глаза, вечно манившие её, холодными ледышками, обрамлены пепельными густыми ресницами, что делало их немного насмешливыми. А нить морщинок вовсе не была причиной бесконечного смеха или улыбок, она это точно знала. То были следы бесконечных подозрений и холодной ярости, тех моментов, когда он щурит глаза, как сейчас.       Волосы по бокам были пострижены и уложены на немецкий манер, но она прекрасно видела, что в светлых прядях блестит ещё кое-что — тонкие нити серебра.       Тонкие губы мужчины сжались, когда она поняла, что так же безнаказанно рассматривает его, как он её.       Ему же было трудно здесь находиться, под всеобщим вниманием держать расстояние, пытаться сделать самый что ни на есть безразличный взгляд.       Внутри него что-то горело, что-то плавилось. Это что-то, сильным шаром жгло его изнутри и медленно опаляло грудь.       Зима сделала своё дело. Летний тонкий загар, делавший Анастасию на вид тёплой, податливой как топленое масло, сошёл. Теперь же её лицо было бело как мел, резко контрастируя с алыми губами. Она напоминала ему Ледяную Королеву из самых старых детских сказок.       Она качнула головой, когда с ней поздоровались и с натянутой улыбкой приняла комплименты за выступление.       — Хотите, я помогу вам отсюда сбежать? — промямлил он, замечая, насколько девушка притягивает взгляды его сослуживцев.       Она насмешливо отвела взгляд.       — И что же вы попросите взамен? — спрашивает Анастасия.       — Нехорошо отвечать вопросом на вопрос, — он едва удерживается от того, чтобы легонько не щелкнуть пальцем по её носу.       Машка проходит рядом с подносом и Йоахим жестом останавливает её, подавая Насте бокал шампанского.       От колючего взгляда девушки, ей становится не по себе, и, пригубив немного из бокала, она отворачивается.       Йоахим же, не заметив яростной стрельбы глазами, или, скорее специально не подав виду, все так же умиротворённо взирает на неё сверху вниз, ожидая ответа.       — Я, пожалуй, откажусь, господин штандартенфюрер, — говорит Настя, пытаясь сосредоточить свой взгляд на танцующих парах, на страдальческих выражениях лиц девушек, пытаясь заглушить ту искру, которая так и норовит заставить девушку кокетливо смеяться в ответ мужчине. — Я ещё не натанцевалась.       Она не боится, что её последние слова столь высокомерно и грубо звучат. Наоборот, Настя постаралась вложить в них все плохое настроение, чтобы как можно больнее кольнуть раздутое самолюбие Штрауффенберга.       Но он, кажется, ничего не почувствовал, лишь качнулся с пятки на носок и, плавным движением забрал у неё бокал, поставив свой и её на ближайшую поверхность.       — Тогда я помогу вам исправить это.       Он протягивает ей руку и нутро мужчины подскакивает, когда белая, тонкая девичья рука касается его пальцев.       Вальс не был тем, чем Настя по праву могла гордиться. Папа учил её этому в шутку, в далеком детстве, когда она отменно танцевала, стоя ножками на носках его туфель.       А сейчас плавные движения, как ей казалось, выходили у неё из ряда вон плохо, но Йоахим, кажется, этого не замечал, уверенно направляя ее.       Осушенный бокал шампанского ощутимо ударил в голову, когда на очередном плавном, но очень быстром повороте, её вдруг затрясло.       Штандартенфюрер за секундный момент успел испугаться, а затем испугаться своего собственного испуга. Потерять самообладание на глазах у всех — последнее, что хотелось ему в этой жизни       Он даже подумал, что нечаянно напоил её до зелёных колик, когда вдруг распознал, что девушка отчаянно и звонко смеётся, обнажая широкую улыбку идеально ровных зубов.       Настя ощутила, как крепко сжимает тёплую шершавую ладонь мужчины так же ясно, как ощутила его вторую ладонь на поясе.       Она бы не обратила внимания на это, ведь в этот момент ей отчаянно не хотелось больше думать о войне, об убитых, о собственной погибающей стране. Ей хотелось просто неумело танцевать и прижиматься грудью к вражескому кителю.       Она бы не обратила внимания на ладонь, прижимающую её тело к телу мужчины, если бы не его взгляд.       Он, казалось, был удивлён, нет, даже поражён. И ей очень хотелось запечатлеть это выражение лица на фотоаппарат, если бы он у неё был.       Он тянется к её уху, вдыхая слабый, свежий аромат, тянущийся от девушки и сквозь музыку шепчет:       — Я бы никогда не поверил, если бы не почувствовал.       Она, опьяненная от шампанского, музыки и хвойного запаха Йоахима, ровно две секунды представляет в душе его внутренние терзания и помутнения, его зародившиеся чувства, когда озарение приходит холодной волной.       Анастасия резко останавливается в танце и мужчина ловит её за секунду от грандиозного падения.       — Вы просто омерзительны! — шипит она и отскакивает от него.       Настя чувствует, что от резкого движения, булавка больно колет живот, а значит ещё чуть-чуть, и весь зал будет лицезреть её пояс от чулок.       Широкими шагами она пересекает зал, почти выбегая в узкий коридор, держа руки на животе, не замечая, что мужчина тихо следует за ней.       «Да как он может!»       Она захлопывает дверь пустующей гримерки ровно настолько, насколько позволяет сверкающий мужской сапог.       — Уйдите, — взвывает она, молясь непонятно кому, чтобы пояс продержался ещё немного.       — Извините меня, — шепчет Йоахим, сверкая глазами в полумраке.       Его голос глух, а левая рука горит, все ещё ощущая под собой тёплую спину, обёрнутую в два шелковых слоя.       Она впускает его, закрывая дверь на щеколду.       — Просто отвернитесь и не поворачивайтесь, — просит она и он кивает.       Йоахим отворачивается, а Настя, отойдя в самый тёмный угол, приподнимает платье, настороженно косясь в сторону широкой мужской спины.       — Я могу закурить?       — Делайте, что хотите…       Дрожащими пальцами плохо соображающая девушка в кромешной темноте пытается застегнуть булавку у себя на животе, когда платье то и норовит выскользнуть из-под подбородка.       Офицер слышит, как глубоко дышит девушка и усмехается, представляя её, вылезающую через окно, пока он тут дымит, наблюдая за одинокой свечкой у зеркала.       — Вам помочь?       — Не смейте.       Настя, вспотевшая от напряжения, от неожиданности охает, когда булавка выскакивает из мокрых рук и пропадает в недрах тёмного пола.       Ей хочется биться в сокрушительной злобе и кричать и, посмотрим, как после этого на неё будет смотреть господин штандартенфюрер.       Подол платья вновь соскальзывает вниз и Настя плюхается на ближайшую табуретку, нервно съедая помаду на губах.       Йоахим, вдруг перестав слышать какие-либо звуки оборачивается, выдыхая густое облако дыма.       Он подходит к застывшей, сгорбившейся тени и присаживается на корточки у её ног.       — Ну, что у вас там? — тихо спрашивает.       Настя отворачивается, не желая смотреть ему в глаза.       И все равно, что в этой темноте она не видит и своего носа, но эти черты лица девушка запомнила наизусть, что, если вдруг ослепнет — всегда будет помнить каждую морщинку на его лице, каждую венку и каждую ресничку.       Настя чувствует, как её берут за руку и тянут со стула.       Нехотя она поднимается и, придерживая руку на животе, у пояса, держащегося на честном слове, ждёт, пока Йоахим подносит закопченную керосиновую лампу поближе.       — Я потеряла булавку, — шепчет она, привлекая внимание мужчины. — Она где-то здесь и очень мне нужна.       Настя в очередной раз кидает взгляд на дверь и благодарит саму себя за оставшийся соображать кусочек разума, заставивший её закрыть дверь.       Человек, ворвавшийся бы сюда, не ушёл бы живым.       Не всякому дано лицезреть господина штандартенфюрера на коленях, при свете зажигалки рыскающего по полу.       От выпитого алкоголя ей хочется тихо и глупенько смеяться.       Мужчина находит серебристую булавку довольно быстро и протягивает ее, переминающейся с ноги на ногу девушке.       Она не сразу соображает, что это такое блестит у него в пальцах и не спешит забирать найденную вещь.       Йоахим подходит ближе к застывшей девушке и снова присаживается.       — Дайте-ка я угадаю, откуда эта вещица, — едко шепчет он, не по свойски закатывая глаза.       Настя устремляет свой взгляд в дальнюю стену напротив, отмечая насколько же ей все равно, что произойдёт дальше.       Йоахим приподнимает легкое платье, открывая вид на стройные белые ноги, обтянутые тонкими чулками, немецкого производства.       «Ох, Антонина. Везде тебе хочется внести свою лепту» — усмехается он.       Пояс, который мужчина нащупал во время танца, действительно не того размера, который нужен. Отмечая насколько тонка девичья талия, он вдруг оседает на колени, вызволяя Настю из плена туманного скептицизма.       — То, что вы делаете — неправильно, — дрожащим голосом оповещает его девушка.       Уголок рта мужчины нервно дергается, когда, стараясь не касаться кожи Анастасии, он аккуратно поддевает иглой тонкую материю.       Два движения и готово — булавка в самом неподходящем месте для своего применения.       Аккуратными движениями, он расправляет платье на ногах девушки, продолжая стоять.       В Настиной голове роятся мысли, одна неразумней другой, но она продолжает молчать, даже когда чувствует касание у своего чуть впалого живота.       Она не верит своим глазам, не верит своим ощущениям, когда Йоахим прижимается щекой к ней, когда он, будто зарываясь в неё, вдыхая нежный запах девушки.       Если бы их так увидели…       Штандартенфюрера, стоящего на коленях перед ней, русской девкой, мужчину, отчаянно прижимающегося лицом к тонкому телу.       — Я устал, я очень устал… — шепчет он.       В девичьем теле с живота к груди поднимается комок. Это плотное ощущение безграничного счастья, граничащего с тянущейся тоской.       Ощущение опутанное колючей проволокой нежности, проволокой обмотанной нерешительностью и противоречиями.       Она запускает тонкие пальцы рук в мягкие волосы Йоахима и он глухо стонет. Мужчина нежно обхватывает руками талию Насти и чувствуя, как легко она поддаётся, медленно опускает её на пол.       Сбрасывает с себя китель и аккуратно подкладывает его под девичье тело.       Настю бьет мелкая дрожь и он замечает это.       — Что такое? — сглатывая, спрашивает мужчина, чувствуя как тяжелеет у него в душе.       Она качает головой, не глядя на нависающего над ней офицера. Липкое ощущение страха, склеивает ей язык.       Он аккуратно ловит её острый подбородок рукой и приподнимает лицо девушки к себе.       Взгляд у Насти затуманенный и она едва слышно хлюпает носом.       Йоахим зажмуривается до белых пятен и перекатывается на бок.       — Где твоя одежда?

***

      Он довёл её до порога в собственную комнату и ушёл, не проронив и слова.       Гадкое чувство собственной ущербности накрыло Настю с головой и она с болью выдохнула в подушку, сжимая челюсти от бесконечной обиды на саму себя.       Она мыслила намного трезвее, чем в Доме культуры, немец настоял на том, чтобы идти пешком до дома, совершенно не заботясь о том, что девушка может замерзнуть. Мужчина лишь изредка ловил её за локоть, спасая от падений на замёрзшей слякоти. Ловил и молчал, будто все это ему далеко не в радость, а по-другому он не мог.       «Покорен» — слово, пришедшее ей на ум, когда она почувствовала тёплое дыхание у своего живота.       И теперь, это слово и воспоминания — все, что у неё осталось. Вряд ли этот мужчина, провожавший её в комнату с шальным взглядом, хоть раз ещё позволит ей завладеть им хоть на секунду.       Настя удручённо свесила голову, вытаскивая шпильки с высокой причёски.       Сначала она подумала, что ей послышался стук в окно, но когда он вдруг повторился, сомнений не осталось. Кто-то кидал ей в окно камушки, вызывая на улицу.       Тихо, на одних носочках, девушка выбралась из своей комнаты, заметив, что дверь в офицерские покои крепко заперта и беззвучно дыша, Настя выскользнула на улицу, даже не одевшись.       Тонкий слой снега угрожающе хрустел под её калошками, разрывая окружающую тишину.       На улице было темно так, что висящий на крыльце фонарь на спасал дальше двух метров от дома.       Настя покосилась на будку, на ходу вспоминая, что Шарика бабушка запустила домой, в свою комнату, — последние ночи были не из добрых.       Мелькнувшая тень заставила Настю тихо вскрикнуть, но, закрыв самой себе рот, она пригляделась.       Она стояла с той стороны дома, где не было окон, поэтому свет сюда не попадал, но стоило чуточку напрячь зрение и девушка разглядела знакомые черты.       — Иван?       — Узнала? — прохрипел мужчина.       Настя огляделась и чуть присела.       — Но как? — прошептала она. — А если заметят?       — Не заметят, — покачал тяжелой шапкой партизан.       — Что ты тут делаешь?       — Домой пришёл, — выдал Ваня после минутного молчания. — Посмотреть, что да как…       Настю пробирала крупная дрожь, на улице заморосил снег.       — Может тебе поесть принести? — спохватилась Настя. — Ты подожди, я принесу…       Настя уже хотела рвануть домой, как Ваня выставил вперёд руку.       — Погоди, Настюша, жрать немецкий паек — последнее дело, зачем я сюда пришёл.       В Настиной душе закралось смутное подозрение.       — А вот интересно мне, что нужно делать, чтоб так жить хорошо? — спросил мужчина, смачно сплюнув в землю.       Настя выставила руки перед собой, уставившись на блестевшее в свете луны лезвие.       — Я очень и очень сомневаюсь, Ваня, что сейчас хоть кто-то хорошо живет…       — Да? — взревел мужчина, наплевав на конспирацию. — А что ж тогда нашим старикам Гриневым на кусок хлеба не хватает, а ты в новом платье на сцене у немчуры щеголяешь?       — Мне не давали выбора…       Мужчина вдруг резко шагнул вперёд.       — Врешь, потаскуха!       Настя замолкла, проглатывая все слова.       — Пока ты у офицерика в койке скачешь, детишки с их матерями скоро начнут помирать с голоду! А? Нравится тебе такое? А твои родители, Настюха, наверное, уже давно кони двинули, в Ленинграде ж голод такой стоит, что люди друг друга скоро поедать начнут…       — Это неправда! — зашипела Настя, затыкая уши в тот момент, как щеку тяжело ужалила широкая мужская рука.       Перед глазами засверкали красные пятна.       Настя успела заметить лишь две белые руки, вынырнувшие из тьмы. И услышала звонкий, тошнотворный щелчок.       Чёрные глаза Ивана широко раскрылись, будто в изумлении, и он упал.

***

Убить — легко.       Не первый — не последний.       Щелчок. Всего одно мгновение, и человека больше нет.       Нет больше его детства, его юности. Его ошибок, его слов, его обещаний.       Это все не имеет больше значения.       Человека больше нет.       Лишить человека жизни — проще простого.       Не первый — не последний.       Застрелить — слишком накладно. Пока вынешь люгер из кобуры, пока снимешь с предохранителя, прицелишься.       Пять секунд, а какое значение они имеют. Услышит, почувствует, попытается противостоять.       Ах, как ужасно знать, что сейчас тебя, самого настоящего человека, из плоти и крови, больше не станет.       Кинжал?       Легко убить, но в противовес, нужно точно знать — куда бить.       Куда бить он знал.       Не первый — не последний.       Но время, время, время. Всего несколько секунд.       Вытащить кинжал из сапога, прицелиться, ударить.       Кровь, кровь, кровь.       В этой войне она льётся уже давно, её очень много много. Густым, темно-красным потоком она обволакивает ладони каждого второго, а скоро и каждого первого.       Не скоро прекратится кровавый ручей. Не скоро ещё он покроется бордовой корочкой.       Чувствовать в своих руках, тёплую, переливающуюся, чужую жизнь он любил. Вот так решать, перекрыть ли ей кран.       В одну секунду.       Чаще всего в бою убивать голыми руками не приходилось.       Но, если приходилось, — убивал.       Еврейку-француженку в парижском гестапо, отказавшуюся говорить, где она спрятала радио.       Ее местные полицаи изуродовали так, что даже у него, как всегда холодного, безэмоционального офицера, тряслись от нервов желваки.       Она бы ничего уже не сказала. Все, что ей оставалось делать — это лежать, уже не крича от боли, жадно глотать воздух открытым ртом, в котором напрочь отсутствовал язык и большинство зубов.       Свернуть шею своему сослуживцу? Невероятно трудно решиться, но он один из всего отряда сделал это.       Парень держался лишь на одном честном слове, заливая густой вязкой кровью желтую траву из вспоротой гранатой груди. Груди, в которой было видно его голое, ещё бьющееся сердце.       И сейчас, разве мог он поступить иначе в этот момент?       Нет.       Ему не нужны были свидетели, не нужны были помощники, не нужны были защитники.       А ей он был нужен, ведь так?       Партизан упал наземь рядом с окоченевшей девушкой, больше не вздохнув.       Она уставилась на тело в немом страхе, будто сейчас закричит, но заметив движение со стороны, вздрогнула, глубоко и опасливо задышала.       Он лишь приложил к губам указательный палец и как будто моля, протянул к ней руку.       — Нет, — прошептала она, продолжая смотреть на труп. — Что вы наделали?       — Прошу вас, подойдите ко мне.       Она отрицательно помотала головой, на всякий случай отступив в противоположную сторону.       Знал.       Знал, что нельзя самому подойти.       Испугается, начнёт кричать, истерить.       Нельзя.       Нет, шею он ей не свернёт, но будет крайне досадно, если их заметят.       Кучи бумаг-объяснительных, ах, как он их ненавидел!       — Он хотел убить вас.       — Он бы не убил! — всхлипнула она, поднимая полные слез глаза на застывшего в прежней позе офицера.       — Я знаю, как выглядят безумцы, Анастасия, — прошептал он, тихо-тихо, успокаивая, все ещё держа руку протянутой к девушке. — Он, — офицер указал на мертвого. — Безумец. Придти сюда ради того, чтобы убить вас, в полный немецких солдат город.       Она обняла себя руками и подняла мокрое от слез лицо к небу, вглядываясь.       Выдохнула облачко пара.       Ей холодно и ему вдруг стало.       — Может и правильно бы сделал, если бы убил.       Она услышала как тихо сглотнул офицер, поеживаясь от дрожи в своём мундире, и если бы она обладала феноменальным слухом, то услышала бы, как стиснул он челюсти, двигая желваками.       — Я бы не позволил.       Она опустила голову и в темноте попыталась всмотреться в белое лицо офицера.       — Подойдите ко мне.       И тон такой мягкий, как он умел, только для неё.       Взгляд девушки снова метнулся к лежащему мужчине. Затем на руку штандартенфюрера, обтянутую кожаной перчаткой.       — Не смотрите на него.       Вдох-выдох.       Шаг первый, шаг второй.       На дрожащих ногах, просто переступить через труп в объятия убийцы.       Убийца и сам дрожал, боясь порвать их связь, такую тонкую и уязвимую.       И только когда их руки соприкоснулись, когда Настя почувствовала тепло, проникающее из-под перчатки, когда офицер смог сжать в ладони ее тонкую кисть — они оба судорожно выдохнули. Быстрым движением левой руки он расстегнул все пуговицы на офицерской шинели и раскрыв её края, немедленно обхватил ими тонкое девичье тело.       От мужчины пахло одеколоном, с таким еловым, терпким привкусом, что Настя невольно провела носом у его шеи, стараясь на касаться кожи немца. Но чуточку, всего на одно мгновение, задела маленькое местечко, где начинается ворот сс-совского мундира.       Он рвано выдохнул, стараясь не выдать себя, руками прижимая к себе девушку ещё сильнее.       Она расслабилась.       Ей стало так тепло и уютно, казалось, что она готова провести здесь всю жизнь.       Расслабилась, утыкаясь носом в его грудь.       Расслабился, осторожно, медленно, кладя голову ей на плечо, настолько, насколько это было возможно при его росте.       Расслабилась, глубоко вдыхая приятный запах мужчины, который, казалось, был насквозь пропитан смертью.       Расслабился, выпрямляя спину, стараясь не сильно акцентировать внимание на том, что прижат к ней всем телом.       Обдавая ухо девушки тёплым дыханием он прошептал:       — Я бы не позволил. *щуплых (нем.)