Исповедь

«Точно псих»       Беловолосый мальчишка спускался по каменной лестнице на первый этаж тюрьмы. Несколько лестничных пролетов, противный скрип массивной железной двери и Уолкер оказался вне здания тюрьмы. Дилижанс дожидался парня неподалеку от первой «преграды» для желающих сбежать из-под стражи – семиметрового каменного забора, который окружал мрачный и некогда величественный замок, теперь же служивший пригородной тюрьмой. За этим забором расположено нечто, вроде рва и еще три пятиметровых ограждений, впритык к последнему из которых, с противоположной от места заключения каторжников стороны, неглубокая канава, заполненная водой…а точнее болотом. «Он серьезно думал, что сможет сбежать?»       Священник из интереса обошел вокруг тюрьмы, рассматривая забор, после чего вернулся к дилижансу, садясь в него. «И никаких лазов тут нет»       Карету трясло так, что седовласый, слишком задумавшись, постоянно прикусывал себе язык. «Допустим, я принес бы ему этот «Муген»,но как он выберется оттуда? Перелезет через стены, что ли?»       Аллен представил растрепанного японца с катаной в зубах, который с матами пытается долезть до высшей точки одного из заборов. Тихий смешок сдержать не удалось. Забавно. Парень ради этого зрелища отдал бы даже пару шиллингов.       Дилижанс медленно приближался к стоянке карет (не было таких самоубийц, которые доставили бы беловолосого к трущобам). Остановка. Мальчишка, наконец-то, покинул эту человекотрясучку, в которой, к слову, пахло не лучше, чем у помойной ямы. Глоток относительного свежего воздуха и Аллен, попрощавшись с кучером, отправился «домой».

***

      Лучи закатного солнца ласкают уходящим теплом всех неблагополучных жителей обедневшего района Лондона, придавая не свойственное этому месту чувство легкости и некой праздности. Стены обветшалых домов окрасило в ярко-оранжевый, скрывая плесень и трещины.       Уставшие рабочие каменоломен, разочарованные участники «рабочих домов» и мелкие воришки – все они возвращались в свой дом – трущобы.       Разъярённые и пьяные крики мужчин и девушек, потративших на выпивку последние деньги, все чаще разносятся по улицам. Время от времени с переулков слышно омерзительные звуки совокупления двух пьяных лиц, порой одного пола, либо звуки опустошаемых желудков. Ко всему этому можно привыкнуть.       Единственное, от чего до сих пор к горлу седовласого подступает горький ком, это маленькие свертки у домов, которых с каждым днем становиться все больше. Свертки – это трупы детей, - новорожденных, которым повезло не увидеть всю грязь этого мира, или детей, которые прошли пару кругов ада, поскольку им уже по пять, шесть, восемь, двенадцать лет . Они умерли от голода. Точнее, голод являлся «фундаментом». Из-за недостатка витаминов иммунитет падает, формирующиеся кости становятся до боли хрупкими. Первый удар пьяного отца, рассерженного на свою бедную жизнь, - измученное тело падает замертво, первая болезнь – ребенок за пару часов сгорает, своим криком будя всех соседей. Им жаль ребенка? Нет, они только сердятся, поскольку крик мешает им спать.       Почему тела складывают у двери? Все просто - у родителей нет денег на еду, не то, что на гроб и место на кладбище. Для умерших есть только два пути: на свалку или в реку. Правда, раз в полгода по улицам трущоб проезжает похоронная карета, забирающая уже полуразложившиеся тела, издающие трупный запах.       Аллен каждый день видел эти свертки и каждый день вина и отчаянье разъедала его сердце и душу.       Когда-нибудь и он будет лежать у двери. Когда-нибудь и его труп будут пинать соседи, желая на мертвом теле выплеснуть свою злобу. Когда-нибудь для него закончится это жалкое существование. Когда-нибудь… «Может, все же стоит согласиться?»       Минутный ступор. Между дверью в «дом» Уолкера и соседей лежал Томас и его трехцветная кошка Кэтти, которая была всем для этого малыша. Маленький, озорной и веселый мальчик, которого Аллен не раз кормил печеной картошкой и селедкой, с которым Аллен не раз играл... Как-то раз мальчик, мокрый (поскольку на улице шел ливень), взъерошенный и порядком побитый забежал к Аллену. Столько мольбы и ужаса он еще ни разу не видел в этих детских глазах. Как оказалось, местные хулиганы измывались над Кэтти и Томас прибежал за помощью – его домашние даже не шелохнулись, как бы мальчик не уговаривал их, а Аллен помог. Зачем? Он просто не мог оставить этого мальчугана в беде… И как раз вовремя, еще бы немного и животное не вынесло нанесенных ему увечий. Томас, без одежды, накрытый какой-то дырявой тряпкой… тело посинело… от холода? Он…он не дышит? Но почему?       Священник присел на корточки возле маленького тела, поглаживая потускневшую рыжую макушку и чувствуя в грязных волосах комки засохшей крови. Удар по голове. Смертельный. «Прости меня»       Кэтти, находящаяся в объятиях мертвого тела, приподняла окровавленную мордочку, передернула надрезанным ухом и, будто прочитав мысли Уолкера, протяжно и мягко мяукнула, прощая. Пушистое тело обмякло, навеки оставшись рядом со своим хозяином. Хозяином, который любил ее больше своей жизни, что сегодня в очередной раз доказал… в последний раз.       Аллен стискивает зубы. Аллену так плохо, что хочется завыть, хочется разодрать в кровь свои руки и лицо. Аллена что-то душит, он падает на колени и утыкается лбом в грязный пол рядом с бездыханным телом. Он царапает свою грудь сквозь ткань сутаны и рубашки. В организме так мало жидкости – слез нет. Но Аллен почти физически ощущает, как начало щипать глаза, как соленая влага обжигает кожу щек. Он слышит звуки падающих на пол капель.       Но там сухо. Так же сухо, как в его зажмуренных глазах.       Скоро Уолкер встал на ноги. В таком месте, как это, такая слабость, как скорбь – просто непозволительна. Парень открывает дверь в свою темницу, в свой дом. Он твердо решил, что похоронит Томи и его кошку. Он не может позволить, что бы кто-то избивал тело мальчишки.       В комнате, как и положено, темно, витает все тот же запах, который встречал ученика священника утром. На кровати проглядывается знакомый силуэт. Сомнений нет – Кросс опять напился и заснул. Только… Какие-то странные звуки. Воришка? Абсурд. В трущобах воровать нечего, но Уолкер, ругая себя за это, зажигает свечку.       Так и есть, в комнате находится еще один человек, помимо ученика и учителя. И странные звуки тут же приобретают свой смысл. На животе пьяного Мариана сидела не менее опьяненная, болезненно худая женщина лет двадцати двух. Огненно-рыжие волосы спадают на ее плечи, покачиваясь в такт движениям. Кэрол. Мать Томаса.       Парня вырывает. Прямо посреди комнаты на пол. От отвращения душевного и физического. От боли в животе и груди. От детской обиды. Какофония на кровати даже не останавливалась.       Аллен бросает горящую свечу прямо в свою рвоту, хватает чемодан со своими вещами и выбегает из комнаты. Седовласый достает свой походный плащ, заворачивает в него Тими и Кэтти, бережно берет на руки и уходит.

***

      Светает. Ученику священника пришлось ждать несколько часов, пока гробовщик смастерил гроб и выдал на время лопату. Аллен вытирает пот со лба, опирается на лопату и смотрит на взъерошенную землю. Пришлось отойти далеко от Лондона, в надежде, что место захоронения никто не найдет.       Парень достает с небольшого кармана сутаны блокнот. Он уже не верит в Бога. Но если он есть, пусть как подобает примет Томаса и его Кошку. Обязательно с кошкой. Он же без нее никуда. Еле слышный шепот, больше похожий на шорох листьев. - Господи, услышь молитву мою. И вопль мой да придет к Тебе. Боже, у которого вечное милосердие и прощение, Смиренно молю Тебя, о душе раба Твоего Томаса и его извечного друга Кэтти, Которых призвал Ты от мира сего, Да не предашь их во власть врага И не забудешь их вовеки, Но повелишь святым твоим ангелам принять их души И ввести в райскую обитель, Чтобы, веровавший в Тебя и на Тебя уповавший, Не подвергался мучениям адовым, Но получил вечное блаженство. Через Христа Господа нашего. Аминь.