Глава 3 - Мак Обыкновенный
9 февраля 2016 г., 19:36
Примечания:
"Мак обыкновенный" - вечный сон, забвение.
Жизнь тихо вошла в жалкое подобие размеренной колеи, становясь если не спокойной, то определенно более предсказуемой: предсказуемая кружка паршивого кофе с утра, явно сделанного из чего-то напоминавшего мелкий и растворимый коричневый химический песок, но никак не кофейные зерна, такие же предсказуемые слипшиеся аналоги макаронных изделий с отвратительного вида мясом, напоминавшим резину и по вкусу, и по состоянию, на обед. Все же это во многом лучше, чем летящий в голову чайный сервиз или разбившаяся в миллиметрах от кожи ваза.
Даже скудный набор дешевой посуды у барной стойки почти стал родным вместе с самим баром — двумя полками, забитыми бутылками с пивом, разбавленным виски и спиртом, смешанным с красноватым виноградным соком. Вокруг только пыльные стаканы, залитые сотнями слоев грязи столы и старые, видавшие еще Вторую Мировую стулья.
Уже привыкший за неделю, Северус протирает относительно чистой тряпкой очередную толстостенную кружку из стекла, стоя за барной стойкой, а его взгляд плавно и несколько отстранено скользит по задымленному помещению, в котором непереносимо пахнет перегаром и грязью. Его даже немного успокаивала подобная атмосфера, с рождения знакомая всем жителям не самых благополучных районов любого промышленного города.
Кем бы ты ни был вне этих улиц и подворотен, здесь ты — никто, просто еще одно серое лицо из презираемой толпы, которая противна даже себе самой из-за свойственной ей лжи, не имеющей ничего общего с теми изящными играми слов и интриг, которыми владела аристократия.
Северус никаким аристократом не был. Простой парень — худой и нескладный, то ли ребенок, то ли уже юноша, который за пару фунтов нальет пинту в баре-кафе дешевого мотеля и механически, будто бездушная кукла с ледяными глазами, будет кивать на излияние души очередного беспробудного пьяницы, изредка протирая стаканы порванной тряпкой или наливая порцию алкоголя новому посетителю.
Тихо, размеренно и предсказуемо, день за днем, прошла неделя — семь похожих друг на друга дней, не отличавшихся для безликой толпы ничем, кроме, разве что, даты на календаре. Для Северуса же каждый новый день приносил с собой, помимо известных хлопот: помочь поварам на кухне, протереть безнадежно грязные столы в зале, встать за барную стойку, ещё и новые письма. Их передавал Ворон неизменно в половину девятого утра, и у Снейпа было целых полчаса перед открытием, чтобы прочитать ровные строки, выведенные рукой Мастера, а потом до самого обеда, когда у него кончалась смена, придумывать ответ.
Неделя прошла с того дня, когда Северус несмело ответил на письмо Медичи. Жизнь вне зельеварения была примитивна и проста до невозможности, а выносить ее дольше, чем половину дня, казалось не самой интересной перспективой, в то время как переписка с Мастером увлекала, с каждым письмом она все больше обрастала подробностями многим более далекими от первых написанных друг другу строк, хотя так и не стала личной, оставаясь для двух зельеваров исключительно интересным обменом информацией и общением с интереснейшим «коллегой» — это слово часто проскальзывало в письмах Мастера, будто он и вправду считал Северуса одним из тех, для кого Зелья ни что иное, как призвание и профессия. Разочаровывать Медичи своим возрастом и положением Северус не спешил, а Мастер и не спрашивал…
***
Над Палермскими горами полыхала заря, заливая неповторимым, непередаваемым золотисто-серебряным сиянием вершины, стекая неровными полосами света к подножиям, будя сонный город от ночного покрывала снов и самого темного предрассветного часа. Маркеллино никогда не был художником и, честно сказать, иногда жалел о том, что не способен передать кистями и красками на холстах удивительно контрастное сочетание, которое нельзя встретить где-либо еще и свидетелем которому он был каждое утро. Стоя на террасе, нависающей над сине-черным морем, которое разбивало волны в белоснежную пену об острые грани серых скал, Мастер наблюдал за рассветом — временем, когда горы еще таят в камнях серо-стальную тень ночных часов, а их уже тревожат не знающие преград золотые лучи солнца. Ни один словарь мира ни в одном из прошлых веков и веков еще грядущих не способен будет описать это сочетание. Это под силу будет лишь художникам и воспоминаниям Марка о множестве сотен проведенных на открытой террасе с неизменной чашкой капучино рассветов. Но что способно отвлечь Мастера от ритуалов, постоянно соблюдаемых на протяжении не одного десятилетия? Разработки нового и весьма перспективного зелья? Определенно да. Интересный собеседник? И вновь да. Квинтэссенция первого и второго? Без сомнения, снова да. Горы и рассветы уже неделю не видны сквозь завесу летающих по террасе от ветра и магии листов, то выхватываемых из общего потока твердой рукой, то небрежно пришпиленных ножом для ингредиентов к дереву стола, стене или парапету, а мечты об умении передавать фантастические цвета красками и кистями давно позабыты за мечтами об уменьшении срока изготовления и поставки на заказанный пару дней тому назад котел из чистого горного хрусталя. Кофе, впрочем, остался, разве что капучино заменилось крепким эспрессо, помогающим не уснуть за написанием ответа Принцу-полукровке. Откуда взялось это странное прозвище Медичи, увы, так и не понял, но заменил его в своих письмах более приемлемыми обращениями, иногда называя Северуса по имени. Впервые прочитав его, Маркеллино немного удивился, от чего все парящие до этого в воздухе листья сложились в неровный эллипс, странно хаотично поворачиваясь. Чехом Медичи не был и родственников там не имел, но в силу своей профессии не редким гостем был на пражских приемах и, кажется, несколько лет назад читал курс лекций абсолютно бесталантливому и не горящему никаким энтузиазмом поколению юных магов в Чешской академии Авроров, а оттого неплохо знал их язык, в том числе и названия сторон света. Север… Что ж, даже если это очередное прозвище, оно выбрано удивительно верно. Ледяные и неприступные с виду, снежные пустоши на севере всегда таят множество удивительного: только им свойственна способность сочетать в себе ледяную стойкость нетронутых снежных покровов и греметь на сотни миль вокруг смертельно опасными лавинами. Поразительно, но в «коллеге» — Принце, Маркеллино обнаружил и спокойствие снегов, и бурю лавин, где-то к третьему письму читая холодные, не наполненные ничем, кроме как расчетами, листы, а сразу после них, живые и смелые идеи, несущие в себе столько энтузиазма и жажды свершения, что невозможно было, не зная этого наверняка, объединять первые листы со вторыми. Северус продолжал раскрываться для Медичи как личность, даже без затрагивания подобных тем. Среди его идей таились острые грани комментариев, как под снегом таились недружелюбные и опасные неизвестности. Принц был замкнутым человеком и, скорее всего, обладал удивительно ледяным взглядом, скрывая за ним неизвестность. Ворон уже и не знал, злиться ему на хозяина, который и забыл совсем различия ночи и дня за перепиской с черноволосым юношей, или радоваться, что с него, как тот самый рассвет с вершин гор, стекает панцирь отчуждения от всего мира. Вот уже неделю каждое утро ворон видел, с каким воодушевлением Медичи пишет письма, старается не проливать кофе, когда буквально танцует по террасе в круговоротах и завихрениях нескольких сотен исписанных листов совместного «творчества» его самого и Северуса — нескладного и угловатого еще несформированного мальчишки из премерзкого холодного и насквозь химического Коукворта. Для птицы, прежде всего всегда заботящейся о птенцах, было абсолютно неясно, почему вполне взрослый и от части даже самостоятельный зельевар не способен был додуматься со всей его гениальностью, что жизнь собеседника такая же, как его собственная: холодная, лишенная красок эмоций, которые не совсем удачно заменяются красками природы. Северус в письмах чередовал маггловские перьевые ручки и обычные перья, а бумага всегда была не лучшего качества. Заметив это только лишь в первом письме, Медичи и думать про это забыл. Увлеченный боле самим написанным текстом, он не задумывался о простых вещах: кто его собеседник, где живет и чем занимается… Ворон глухо каркнул, а Маркеллино резко обернулся, недоуменно глядя на нахохлившуюся птицу. Кажется, ему почудилось нелестное высказывание о его умственных способностях. Или это лишь кофе, заменяющий кровь, туманит голову? Потоптавшись на ограждении террасы, Ворон взлетел, делая широкий круг над небольшим особняком, одним краем нависшим над морем, а вторым утопающим в зелени. Дурак у него хозяин, не понимает, что жизнь вернет давно выцвевшие краски, стоит в особняке появиться хоть одной живой душе, кроме самого Гения и Ворона. Глупые они, эти люди, хоть маги, хоть сквибы, хоть магглы, совсем не понимают. Ничего не понимают. Крупная птица опустилась на спинку плетеного кресла, в котором сидел, перечитывая письмо, Мастер, а на его губах была столь несвойственная и уже давно забытая улыбка вдохновленного и даже почти счастливого человека. Пригладив перья Ворона, Медичи нерешительно перебирал пальцами второй руки четки из прозрачных камней, словно принимая для себя какое-то очень важное решение. — Это первый проект, в котором так тесно участвует человек, мне абсолютно не знакомый, — Ворон недоуменно склонил голову на слова своего хозяина, который продолжал бездумно всматриваться в небо, все еще хранящее оттенки не желающей уходить ночи. — Он странный и удивительный, — то ли про проект, то ли про человека сказал Медичи. — Я и не могу вспомнить, когда в последний раз пересекался с подобным интересом не к конкретному изделию и поиску выгоды от результата, а к процессу, к самим знаниям. Это удивительно, ты и сам знаешь, да? Прожить такую жизнь с замкнутым «сумасшедшим ученым»… Как думаешь, потерпишь еще одного? Необходимо встретиться с ним для… — Медичи не закончил, возможно, он и сам не знал точного ответа. Просто знал, что так нужно, потому что это колоссальный объем знаний, поразительные новые идеи и совместные разработки. О том, что это странная попытка избавиться от одиночества в идеальной для ученого компании второго ученого Маркеллино старался не думать, даже когда Ворон уже скрылся за облаками, унося куда-то на север то, что изменило ход истории по крайней мере, двух жизней: «...Северус, не скажу, что сильно удивлен тем фактом, что Вам знаком и подобный аспект магии, но настоятельно прошу не пытаться накладывать на котел и инструменты из горного хрусталя темномагические проклятия, даже если они способны усилить его свойства. Подобное лучше проводить в лабораториях и совершенно точно не в одиночку. В этом случае порекомендую вам свою лабораторию и свою же компанию сегодня в пять по Гринвичу. Надеюсь, вы любите чай. М. Медичи. Послесловие: Пароль к порт-ключу «Монте-Пеллегрино» Маркеллино повел плечами, отставил на половину опустевшую чашку кофе и скрылся в прохладной полутьме дома, вспоминая, что кухня ему необходима не только лишь для хранения турки и кофейных зерен. Организм настойчиво напоминал, что, каким бы гением в зельеварении не был Медичи, он остается обычным человеком с простыми человеческими потребностями. Да и чай нужно найти…***
Чуть раньше сбежав с кухни, где он осваивал, помимо основной работы бармена-официанта, еще и непростую «профессию» су-шефа, Северус с теплой улыбкой, которой еще не удостаивался ни один житель Коукворта, впустил взъерошенного Ворона в узкое окно подсобки, приглаживая пальцами стоящие дыбом перья птицы. — Совсем мы тебя загоняли с трансконтинентальными перелетами, — вздохнул юноша, отвязывая от лапки буквально уснувшего на лету Ворона новое письмо. Он осторожно опустился на пыльный и истоптанный сотнями ног пол, но неприятное воспоминание заставило резко встать, чуть не потревожив Ворона, и запереть дверь на щеколду — хлипкое препятствие на пути одного отвратительного типа. Только попытавшись коснуться двери, этот «тип» заработает неплохое и весьма действенное, хоть и (почти) безвредное для жизни, родовое проклятье семьи Принц из тех, что не были заметны и не оставляли следов, кроме, разве что, чуть заметной пленки на проклятом объекте. Но кто заметит среди грязи еще одно жирное пятно? А тот «тип» сам виноват — думать надо, когда размахиваешь кулаками рядом с безобидным на вид парнем, ведь никогда не знаешь, кем окажется дешевая пародия на главного героя фильмов ужасов. Flashback. Тремя днями ранее Пыльно здесь и нестерпимо пахнет гнилыми фруктами с примесью затхлой воды — видимо, кто-то весьма деятельный пытался помыть здесь полы, да так и забыл мокрую тряпку в углу душного помещения, но лучшего места, чем небольшая подсобка, в которой был одновременно и склад для фруктов, и место для хозяйственного инвентаря, Северус сейчас и не нашел бы, к тому же все неприятные запахи перебивал легкий, но от того устойчивый запах, не желавший более ассоциироваться с чем-либо, кроме писем Мастера. Запах соли и моря с неповторимой примесью, которую можно было назвать запахом родного дома. Так же пахло от мамы: зельями, травами и металлом котлов. Северус чуть улыбнулся, подушечками пальцев собирая с шершавой бумаги прозрачный налет из незаметных мелких кристаллов морской соли. Они оставляли на коже невидимый слой, почти не стиравшийся за день, и просачивались, кажется, даже в кровь, даря странное ощущение какого-то тепла. Точнее это чувство слизеринец описать бы не взялся. Просто тепло и все. Оно немного согревало, вселяло надежду, что после всей грязи почти помойного места, где Снейп прятался от остального мира, найдется время, чтобы побыть самим собой, окунуться полностью в строки письма, перенося сознание в непостижимую для обывателей реальность котлов, ингредиентов и советов опытного зельевара, с теплой иронией отвечающего на немного колкие комментарии самого Северуса. Вот и сейчас тоже улыбка сама собой появилась на лице, кажется, абсолютно независимо от Снейпа, опустившегося на перевернутое дном вверх ведро. «Северус, разве можно так говорить об уважаемом во всем мире зельеваре? Да, он немного зациклен на определенных веществах, а множество его зелий слегка больше, чем на девяносто пять процентов, отдает хересом, но это абсолютно не значит, что они не помогают от болезней души, которые принято заливать алкоголем с более звучным и приличным названием «зелье». В остальном же его идеи помогли если не ему самому, то его ученикам, совершить ряд открытий. К слову, Вы приводите одно из них в своем эксперименте…» Чтение было прервано омерзительным способом. Засаленная и грязная ладонь с толстыми, испачканными жиром и пылью пальцами, грубо смяла хрупкую бумагу, с резким треском разорванную по середине. Северус не успел и глаза поднять, рывком выходя из своих мыслей в обычный мир, где в полной мере материальная ладонь грубо сжала тонкую шею юноши, вздергивая вверх. Отчего-то воздух, абсолютно не нужный в абстрактной реальности мыслей, сейчас не хотел попадать в легкие, заставляя в беспомощном жесте пытаться разжать толстые пальцы, царапать запястья. Он даже испугаться не успел, почувствовав только отвращение из-за тошнотворного запаха давно не мытого тела, дешевых сигарет и дрянного виски, разбавляемого, не иначе, канализационной водой. Бесшумно, будто рыба, выброшенная из родного моря на берег, открывая рот в тщетных попытках впустить в легкие воздух, Снейп с третьей попытки смог сфокусировать взгляд на красном от пота лице мужчины, легко поднявшего его над полом на добрые три дюйма, продолжая судорожные попытки оторвать жесткие пальцы от хрупкой шеи, которые сжали ее настолько сильно, что, кажется, был слышен хруст позвонков, если бы в ушах еще так не шумело… Мужчину он узнал по опухшей коже, насыщаемой ежедневно не меньше чем тремя литрами алкоголя. Паршивый человек из отвратительного района — дальний родственник простодушной хозяйки и управляющий мотеля, привыкший решать любые свои проблемы и создавать их другим исключительно с помощью насилия. Снейп принял еще одну тщетную попытку вырваться из захвата до отвращения мокрых от пота рук, но смог лишь безвольно повиснуть, не доставая ногами до пола и ухватившись за запястье управляющего. В ушах шумело уже чуть меньше, но от иррационального страха набатом билось сердце, отдаваясь пульсирующим эхом в висках, хотя и смог Северус чуть ослабить хватку, пытаясь вдохнуть немного воздуха в саднящие легкие. — Какого хуя тебе маман платит? Кормишься тут, блять, как пес на помойке, а все бегаешь к этим вот… — на пол неслышно опустились ошметки письма, втаптываемые в грязь пола, к ним же тяжелая рука одним ударом, будто котенка, швырнула и Снейпа, который очень старался не шевелиться, особенно не двигать шеей и головой, проскальзывая пальцами по мокрому полу, оставляя недлинные кровавые полосы. Старый кафель все же не лучшее соседство голове, особенно, если падаешь с высоты роста пьяного шкафа. — На таких бумажках с ленточками пишут только жополизы, лакающие свой кофе по утрам из фарфоровых блюдечек с голубой каемочкой! Вечно чистенький, что смотреть тошно, глазищами мутными на всех смотришь, будто они не работящие мужики, впахивающие на заводах, а помои… Знаем мы эти взгляды, постоянно их видим, стоит только каком-нибудь чистоплюю сюда забрести. Вот и съебывал бы к ним, не мешал работать нормальным людям… Северус уже ничего не слышал, только дышал загнано, следя за грязными ботинками управляющего, чтобы тот не подошел. Снейпа он не любил — люди вообще редко любят тех, кто, по их мнению, выделяется из примитивной и вечно деградирующей в своих убогих потребностях толпы. Разве можно человеку, чья жизнь заключена в омерзительно простом круговороте алкоголя, таких же пьяных друзей и работы, ради которой не шевелишь и пальцем, за что-то любить нескладного подростка, не иначе как чудом всегда чистого и смотрящего на мир с таким явным презрением в черных глазах, что заметить его или же придумать могли только глубоко потопленные в алкогольном дурмане люди, которых и людьми-то звать не хотелось. Так, звери, но звери несдержанные и агрессивные, таких в магических заповедниках перебивали зелеными вспышками заклинаний, чтобы те не причинили вред мирным животным. Почему с видом «Homo sapiens» подобные меры запрещены? Следующий удар пришелся чуть выше живота едва успевшего сесть Северуса, буквально сложившегося пополам от режущей боли в солнечном сплетении. Юноша только усмехнулся, глядя куда-то в окно, и тихо рассмеялся. Вот и нашлась ахиллесова пята всех тренировок с блондинистой сволочью — обыкновенный маггловский мордобой, не знакомый ни одному волшебнику. Его смех завел мужчину с пол-оборота. После удары Северус уже не считал. Иногда казалось, что он проваливается в уютную и бессознательную темноту, иногда видел выхваченные скромным светом из окна детали происходящего, но ничего уже не чувствовал. Ни тела, ни самого себя, не слышал звуков голоса мужчины, как-то со стороны, извне наблюдая за происходящим. В мыслях апатично мелькали обрывки фраз, кто-то, но не сам Северус, заметил, что пара ребер сломана, возможно задето легкое… Снейп, кажется, этого уже не помнил, будто находясь где-то вне тела… «Или наоборот, слишком глубоко в теле», — над одинокой фигурой в подсобке склонился светловолосый юноша, качая головой. Тонкие пальцы, непривычно отяжеленные перстнем Лорда, убрали с разбитой скулы слипшиеся от крови пряди волос, а в серых глазах читалась насмешка. «Я ведь говорил тебе, Северус, не нарывайся на неприятности, умей подстраиваться, а ты не слушаешь даже сейчас. Гордый сын Слизерина», — будто ребенку объяснял Малфой, пока Северус пытался привести в норму дыхание, расфокусированным взглядом смотря на небольшое пятно крови на полу. Оно не увеличивалось, не уменьшалось и абсолютно не задевало одежды чертового аристократа. — Что ты делаешь в Коукворте? — тихо произнес Снейп, закрывая глаза. Боль медленно утихала под волнами магии, расходившейся откуда-то из груди, даже дышать стало легче — осколок сломанного ребра вернулся на положенное ему анатомией место. — Я не в Коукворте, я внутри твоей головы, а ты «поймал» сотрясение мозга. Считай меня той частью сознания, что отвечает за скрытность и интриги… Кажется, где-то была родовая книга заклинаний. Найдем? — Найдем, — Северус, медленно выдохнув, сел, опираясь затылком о прохладную стену, снова оставаясь один на один с самим собой. Ледяная усмешка появилась на губах, а черные глаза открылись. Не успевшие расцвести фиолетовым и синим пятна синяков, словно краска по окнам, стекали с кожи, оставляя привычную бледность и смещенный ударом нос, который от слабого касания прожгло болью. Горло тоже больше не саднило, и снова можно было полной грудью вдохнуть спертый воздух, насквозь пропитанный химическими отходами, грязью и обреченностью. Премерзкий город. Все запахи перебил запах моря — рядом с юношей, устало прикрывшим глаза, зависло абсолютно целое письмо Мастера. Улыбка сама собой появилась на лице, кажется, абсолютно независимо от Снейпа. End of Flashback В обед, сидя на подоконнике в своей комнате, Северус задумчиво смотрел куда-то в затянутое низкими грязно-серыми тучами небо и рассеяно гладил Ворона по мягким перьям. Мысли его были где-то весьма далеко от жалкого подобия нормального города, где-то над Палермскими горами, с солнцем — настоящим и теплым, а не искусственным полутуманным нечто, пробивающимся бледными лучами сквозь вечный английский смог, и в воздухе совершенно точно пахнет солью и морем, как пахнет письмо, лежащее на тумбе, а рядом — еще десяток листов, исписанных угловатым почерком самого Северуса. Извечный вопрос всея человечества преследовал с самого утра и Снейпа: что делать? Вздохнув, зельевар отвлекся от бессознательно плывущих низко над крышами домов клубов дыма и разбудил Ворона, пересадив его на спинку стоящего рядом кресла. Комнатка была маленькая, ее можно было пройти пятью шагами из одного угла в противоположный, что способствовало работе мыслей, которых, кажется, было одновременно слишком много и слишком мало, потому как вопросы копились, а ответы не хотели находиться. В частности, это был один единственный вопрос-предложение Мастера. Снейп мягко упал на кровать, рассматривая стопку книг по зельеварению, которые достались в «наследство» от мамы. Они очень помогли, рассказали о многом, раскрыли несколько рецептов, упоминания которых в Хогвартсе было исключительно запрещено или же было заперто «за семью печатями» в Запретной Секции библиотеки, но они оставались бумагой с напечатанными буквами и символами. Что стоят теоретические знания, которые нельзя применить на практике? Да, можно рассчитать зелье с точностью до секунд, а как предсказать с подобными подробностями то зелье, существовавшее лишь абстрактным набором свойств, примерным списком ингредиентов и котлом, в котором оно должно было вариться? С тяжелым вздохом Северус перевернулся на живот, накрыв голову подушкой и погрузившись в свои совершенно безрадостные мысли. Денег после недавней покупки более или менее пристойной одежды оставалось разве что на неделю подобных подработок официантом, барменом и прочими типами мальчиков-на-побегушках, после придется искать уже постоянное место работы, при идеальном стечении обстоятельств, со сдельной оплатой, чтобы не умереть до сентября и немного скопить… Да и место жительства на летние каникулы придется искать. О том, чтобы вернуться к Тобиасу, Северус даже не думал. Доставая из-под кровати черную папку с маггловскими и магическими документами, он нервно раскрыл паспорт. Цифры на пропечатанных листах документов безжалостно указывали на невозможность аренды жилья ближайшие два года. Методично перебирая документы, зельевар задумчиво обвел подушечками пальцев имя матери в свидетельстве о смерти, лежащее рядом с табелем оценок по СОВ, и тепло улыбнулся, глядя в распахнутое окно. — Мама, ты бы нашла выход, я знаю. Так что же мне делать, если с одной стороны я буквально без средств, а с другой… — в руках зельевар рассматривал письмо и совсем короткие последние строки, сломившие все, что только наметил для себя в будущем Северус, — а с другой меня «на чай» приглашает один из лучших в мире Мастеров Зельеварения. Зачем я только отвечал на то письмо? — в пустоту комнаты спросил Снейп, откинувшись на спину и гипнотизируя взглядом потолок с давно отвалившейся штукатуркой. Вот он, его мир! Полуразвалившееся строение, в котором людей-пьяниц, дураков и преступников многим больше, чем нормальных людей, и сам Снейп такой же… «А если не такой же?» — чертово сотрясение мозга, чертов Люциус Малфой с его аристократией, чертов мир, не желающий оставить Северуса таким, каким он желает быть. А какой он? Он же Снейп — ребенок маггла, запойного алкоголика, благо, что не наркомана, хотя и до этого не далеко. Единственное, что есть достойного — знания, доставшиеся от матери. «Как минимум этим ты отличаешься», — теперь ясно, от чего люди после сотрясения лежат в больницах. Сойти с ума под наблюдением врачей гораздо сложнее, чем в закрытой комнате наедине со своими видениями. «Ты умнее их, ты знаешь и умеешь многим больше, чем некоторые чистокровные волшебники. Знаешь ценность спокойствия и свободной жизни. Тебе это предоставляют. Докажи сильным мира сего, что ты Принц, достойный сын рода и своей матери… Главное, не женись на маггле, прошу тебя, не повторяй ее ошибок, а учись на них. Своих ты заработал уже достаточно, загнав себя в это премерзкое состояние. И сейчас не о мотеле! Ты же знаешь, что следует за применение магии несовершеннолетним, еще и в присутствии магглов?» — исключение из школы с правом самостоятельной сдачи экзаменов по завершению наказания, а иногда и изгнание в немагический мир без возможности вернуться и сломанной палочкой. Северусу в большей степени грозило именно второе, включающее в себя, без сомнения, исключение из Хогвартса. Глухо застонав, юноша вспомнил хлопки аппарации, когда сбегал из дома. Бдительный и Недремлющий Аврорат засек, вероятнее всего, только последний «обливейт», раз не явился сразу, и сейчас ищет по ближайшим улицам. Но заблудиться в промышленном городе слишком просто, если не прожил здесь пары лет, а значит, если вспоминать лекцию аристократа об охране правопорядка и учитывать то, что его так и не нашли, прибудет министерская сова… Серая с черными подпалинами небольшая и весьма наглая министерская сова, с шумом влетевшая в распахнутое окно и сбросившая конверт с печатью Министерства Магии на колени Снейпа. Закрыв темные глаза, он не глядя взял конверт, сломал печать и сел, только лишь после этого поднял взгляд на письмо. Вы признаны подозреваемым в нападении на маггла Тобиаса… Уведомляем о исключении из Школы Чародейства и Волшебства… Обязуем явиться в Аврорат для дальнейшего разбирательства… Слушание по делу №1608 от тысяча девятьсот семьдесят шестого года пройдет первого числа июля месяца… Отбросив письмо, Северус поднялся с кровати, подходя к окну, тяжело опустившись на широкий подоконник. Ему как будто мерещились скользкие и полупрозрачные клочья полностью химических и лживых, ненастоящих облаков, заползающих в комнату и пропитывающих каждый дюйм пространства, окружая юношу подобием ограждения, в которое он сам себя и загнал. Совсем не время сейчас учиться на собственных ошибках, но у него нет выбора. Есть хлипкая и стонущая под шагами тропа, один конец которой уперся в знакомый и привычный мир из облаков, запаха алкоголя и спертого дыма над городом, а второй уходит куда-то к неизвестному мысу Монте-Пеллегрино, к соленому морю, ветрам и зельям. Он сам загнал себя на эту тропу, будто обезумевший сбежав из ненавистного дома. И никогда бы не увлекла переписка с Мастером, не существовало бы совместных разработок и собственного любопытства, советов и наставлений зельевара… Не было бы и этой просьбы, такой простой, будто само собой разумеющееся, как и ответ на нее. Он тоже прост, но иной раз именно самые простые решения принять тяжелее всего. Что принесет с собой порт-ключ, каково будет решение Мастера и какими станут мысли самого Северуса, ведь он покинет, буквально предаст тот жалкий клочок пространства, на котором была построена вся его жизнь. Или его уже разрушили его прошлые решения и все его прошлое, выглядящее под стать ему — такое же угловатое, неровное и совершенно бледное. Куда ему возвращаться? В Хогвартс? Да его еще на перроне заберут в Аврорат, если не с Диагон-Аллеи, стоит только прийти за новыми перьями и пергаментом. Оставаться в маггловском мире? Без образования, с минимальным набором документов и при почти полном отсутствии денег не имеет никакого смысла. Остается один вариант, и от чего-то Северусу он даже нравился, пусть и немного по-гриффиндорски наивно и безрассудно. — Через тернии к звездам, — улыбнулся Ворону юный зельевар, подхватывая сумку и скрываясь в небольшой ванной. Все же на него достаточно за полдня осело пыли, неприятных паров низкокачественного спирта и удушающего табачного дыма.***
— Как думаешь, здесь есть еще живые? — Северус стоял у крыльца невысокого покосившегося на левый бок строения, которое и домом-то назвать можно было с натяжкой, и осторожно одной рукой придерживал сумку с вещами и книгами, а вторую облюбовал для себя Ворон, спрятавшийся за полой укороченной мантии, только клюв показывался наружу у воротника темно-зеленой рубашки. Но ради ответа зельевару ему пришлось немного высунуться на премерзкий прохладный воздух, не слишком-то соответствующий календарю, на котором значился июнь. Осмотрев здание, птица недовольно каркнула и взлетела, низко кружа у разбитого временем и погодой строения. Ни одной живой души, даже вокруг нет ни одной постройки, только заросшее высокой травой поле, наполовину затопленное и давно превратившееся в болото. Приземлившись на чудом уцелевшую колонну, ранее подпиравшую крышу над крыльцом, Ворон сложил крылья, наблюдая, как не в меру порывистый юный зельевар поднимается по ступеням и толкает страшно скрипящую дверь, провалившуюся в темноту прихожей. Северус нервно вздрогнул от звука упавшей двери и от спертого запаха гнили. Так пахли доски в подвалах, пропитанные влагой и ставшие «домом» для раскрасившей их плесени. Декорации фильма ужасов постепенно приобретали все более и более мерзкие черты, стоило перешагнуть порог, погружаясь в темноту старого помещения, изрезанного лучами солнца, едва просачивающегося сквозь дыры в стенах и кровле крыши. От обветшалого здания остались только неровные стены, о краске и простеньких узорах напоминали только неровные завалы — остатки былых красот. Наверное, когда-то этот дом был уютным, в нем жила семья, слышался детский смех, а с полей ветер приносил запах трав, смешивающийся с ароматом свежего хлеба, только-только вытащенного из печи. Стены все хорошо помнят, хоть и не чувствуют ни одной эмоции, они запоминают каждый миг жизни тех, кто в них жил. Северус, наверное, унаследовал дар легилименции от матери, но никогда не чувствовал его так сильно на неживых предметах, едва касаясь хрупкого дерева перекрытий. Да, это был действительно красивый дом, и не он был виноват в том, что в семью пришел разлад. Винить в этом можно было разве что время. Умерли старики, уехали дети в большие города, променяв уют на шум квартир… Вдохнув иллюзорный, но такой теплый запах горячего домашнего хлеба, Северус отошел от стен на середину дома, вновь забирая на руки Ворона, щекой прижавшись к теплым перьям. — Улетай. Если что-то пойдет не так, как нужно, улетай к хозяину и не возвращайся в Коукворт, хорошо? — Северус привязался к крылатому другу, приносившему всегда добрые вести и остающемуся рядом, когда это было нужно заледеневшему от одиночества юноше. То, что он собирался сделать, по меньшей мере было безумством, хотя Снейп и назвал в мыслях это храбростью на основе тонкого расчета с малым коэффициентом опасности. Немного глупо, немного самонадеянно, но оттого не менее интересно, чем взрывать котлы, но сегодня взорвать предстоит не один котел, а всю прошлую жизнь, проклятую и не менее неприятную, чем удушливый запах гнили в позабытом всем миром доме в миле от Коукворта. Снейп знал, что на другом конце поляны растут три больших куста с календулой, а потому первым, что пришло ему в мысли, был именно побег в этот дом, раньше часто видимый сквозь туман лишь неясными очертаниям. Как раз такое отдаленное место нужно было Северусу для полноценного испепеления себя как личности. — Мерлин, Один и Моргана, пусть получится. Пусть все получится. Я хочу жить не скованным обязательствами и прошлым миром, — по-детски просил всевышних Северус, до побелевших костяшек сжимая ремень сумки. Он прикрыл Ворона мантией, закрыв глаза. Во второй ладони лежали четки из прозрачных камней. — Fiendfyre, — выдохнув, Снейп направил палочку к полу в паре метров от себя и закрыл глаза, чувствуя, как Адское пламя с тихим треском съедает хрупкие стены, отбрасывая на его лицо неровные тени и немного опаляя жаром. Через несколько минут свечой полыхал весь дом, взметаясь к небу в пылу безумного танца, гремя и выстанывая свою песню на дереве старого обветшалого дома вкруг эпицентра на три десятка футов. Прибывшие на место магического всплеска авроры нашли только абсолютно не тронутую огнем палочку Северуса Снейпа, разломленную на две части.
