Глава 4 - Алоэ
26 февраля 2016 г., 14:04
Примечания:
"Алоэ" - горечь, траур (язык цветов)
Похороны были поистине вычурными и излишне пафосными даже на искушенный взгляд молодого Лорда. Стоя под не свойственным для Англии жарким и даже обжигающим солнцем в плотной чёрной мантии, Люциус безэмоционально смотрел на двери семейного склепа. Рука непривычно лежала на ледяном навершие черной трости, а пальцы дрожали, отбивая неровный и звенящий в тишине звук от ударяющегося об оскаленную змею кольца. Это слишком рано, слишком не вовремя, слишком… Слишком больно! Потому что так не должно быть! Не должен юноша, только раскрыв двери дома, попасть во главу похоронной процессии. Не должен, ещё не успев снять ученической мантии, хоронить близкого человека. Так не правильно, совсем не правильно надевать кольцо Лорда, только снятое с покойника, не правильно вместо дня рождения невесты устраивать траур.
Хрупкая ладонь, такая же холодная, как и его, накрыла дрожащую руку, успокаивая.
— Цисс, моя прекрасная Леди, — Люциус обернулся к невесте, обнимая её за плечи, и целомудренно коснулся губами лба, едва заметно улыбнувшись. Пусть ни сам молодой Лорд, ни юная Нарцисса не будут счастливы как возлюбленные друг с другом, но они станут надежными союзниками и преданными друзьями. Люциус знал, кому суждено стать его женой, пожалуй, ещё с двенадцати, когда перед первым сентября Отец просил присмотреться к первокурсникам Слизерина, и уже тогда понимал, что счастья ему этот союз не принесёт совершенно. Такова судьба…
Через год свадьба, как раз на совершеннолетие Нарциссы. И это тоже судьба. Когда родится наследник — это также будет судьба. Потому что так должно быть. Потому что такова его роль — роль Лорда, которого не должно было быть. Отец слишком рано ушёл, за какой-то месяц буквально истлел, сгорел изнутри как феникс… Фениксы всегда возрождались, но люди — никогда.
Цисс неловко повела плечами, сбрасывая оцепенение, и положила ладонь — хрупкую и миниатюрную — на щеку жениха, касаясь кончиками пальцев бледной кожи. Люциус чуть улыбнулся, отстраняясь. Он не привык к подобному проявлению эмоций, как и юная Блэк.
— Давай я вернусь к родителям? Ты спокойно разберись с делами Рода, а перед первым сентября пройдешься со мной по Косой Аллее, поблистаешь обручальным и родовым кольцами… — хитрые глаза девушки сверкнули азартным огоньком. Ну конечно, Слизерин — это не факультет, это диагноз. Нарцисса никогда не упустит шанс чуть возвыситься, особенно за счёт выгодного жениха. Люциус склонил голову, принимая её предложение, и молча повернулся к склепу, возвращая защитные чары.
Он не любил траур. Весь дом на это время вымирал и сам превращался в склеп. Гулким эхом по пустым коридорам разносились лёгкие шаги молодого Лорда, и портреты не переговаривались, завешенные полупрозрачной чёрной тканью. Скоро к ним присоединится и портрет отца, он вновь будет читать нотации и учить жизни, а насмешки в его голосе будет многим меньше, чем в ядовитых и язвительных фразах Северуса Снейпа. Да, по этим перепалкам и дуэлям Люциус будет скучать, и сейчас уже скучал. Хотелось тихо выть, забыться за новой книгой и сбросить пар на хорошей дуэли, пусть даже после нее придется в срочном порядке зашивать не поддающуюся магическому лечению рану или подниматься с колен после Непростительного.
В свете едва горящего камина с трудом можно было разглядеть сидящую на ковре фигуру, опустошенный бокал и только открытую бутылку виски, играющую со светом, отражая теплые золотистые отблески на бледную кожу. По традиции все домовики скрылись, оставляя хозяев на день оплакать умершего. Вот только Люциус остался один из рода Малфой, ему и поделиться несчастливыми минутами было не с кем. Ни друзей, ни семьи… С ума сойти можно, но разве позволена такая роскошь Лорду? Какое миру дело, кем он мечтал стать в свои семнадцать, если для них уже все давно решено. Какое им дело до пожирающей пустоты внутри, где должно было биться вполне живое, вопреки мнению большинства, сердце.
Пойдет по стопам отца…
…Пожиратель Смерти…
…новая правая рука. Чистокровный, он ненавидит полукровок…
Он тоже будет убивать за чистоту крови!
Тяжело откинувшись на спину, Люциус отрешенно смотрел в потолок и на неразличимые в темноте барельефы. Зачем это нужно? Зачем убивать тех, кто приносит в мир новую магию? Пусть живут, но не пытаются перекроить под себя чужой для них мир.
Сколько семей забыли своих предков и свою культуру? Когда перестали тлеть в домах Йольские поленья? Давно ли взмывали искрами к небу костры Самайна?
Тишину комнаты разрушил несмелый и едва слышный шепот. У ног Люциуса в миг легла королевская кобра, едва грея своим теплом продрогшего изнутри юношу. Через минуту, сверкнув ярким сиянием, Патронус исчез. Как и тогда, на Белтейн…
***
— Expecto Patronum, — в который раз гулко проносится эхом по комнате голос Северуса, и в который раз магия не откликается на призыв защитника. Снейп тихо, почти неслышно, шепчет не слишком цензурные слова. Нахватался в своих подворотнях! — Северус! — Люциус неодобрительно смотрит в ледяные черные глаза полукровки. — Ни один уважающий себя волшебник не может так выражаться. Сдерживай порывы! Я тоже много слов знаю, но это не значит, что нужно ими пользоваться. — Просто в отличие от тебя я применяю знания на практике. Это у меня выходит многим лучше, чем Патронус. Месяц назад никаких проблем, а теперь даже бестелесный не появляется… — нервно мерил шагами комнату брюнет, пальцами перебирая палочку, будто она была не важнейшим для волшебника средством защиты и проводником, а обыкновенной маггловской ручкой. Подобные привычки полукровки Люциуса весьма… хм, не устраивали, отвлекали и не давали сосредоточиться на более увлекательных вещах. — Успокойся и помоги мне. Костры сами себя не зажгут и заклинания сами собой не прочитаются. Расслабишься меж костров, сбросишь все, что успело накопиться с Самайна, и вызовешь Патронуса. Быть может, это связано с легким охлаждением ваших отношений с некой, предположим, рыжеволосой гриффиндоркой. Последнее время и она, и ты несколько напряжены в присутствии друг друга. Не гипнотизируй меня свои взглядом, Северус, ты знаешь, что я прав, — Люциус перенес последние поленья в ритуальный костер, завершая его, и взмахом палочки погасил свет в комнате. Пространство погрузилось во тьму, где в неровном свете луны, подглядывающей за магами сквозь окна, виднелись только белые волосы Люциуса и тление огня на кончике палочки Северуса. Через миг костер, над которым склонился блондин, полыхнул яростным пламенем, заставляя молодого наследника с легкой паникой отстраниться, нервно проведя ладонью по лицу. Северус, вставший рядом, молча улыбнулся своей небольшой и немного детской выходке, заставившей непоколебимого Малфоя подчиниться обыкновенным эмоциям. Костер горел уже ровно, а на стенах плясали неровные призрачные тени от его пламени, на кожу ложились всполохи, играли искрами в глазах — черных и серых — отзвуки приближающейся магии Белтейна. Первая ночь мая, яркая ночь огней и костров, искр и начала нового времени. Костры очищали душу, сжигали все, что нанесено искусственно, и оставляли чистое ровное сияние, наполняя энергией на предстоящее лето в ожидании новой жизни, новых свершений. Они не сжигали тела в пепел, а обвивали жаркими касаниями тела, согревали в родительской заботе, лишь немного опаляя ласками, подобными любовным. К треску и тихим стонам костров присоединились голоса, звонкие, молодые голоса, давно не слышимые Магией Белтейна. С ходом поколений, с изменением эпох забывались старые боги, забывалась сама магия, дети которой стали праздновать Рождество тех, кто в средние века сжигал магов на кострах. Мало осталось тех магов, что помнят Магию как Природу, которая Мать им и всему, что окружено ее силой. В Выручай-комнате, в самом центре — ровный и высокий круг из пламени, а в центре двое молодых людей. Прижавшись друг к другу спинами, они читают призыв к силе, сути и сердцу Магии, просят ее покровительства к ним и снисхождения к забывшим ее, щедро делятся силой с огнем и получают ее в стократ чище и ярче. — …Магия есть Матерь моя и Суть всего, что держу в ладонях… — тихо говорит Северус и касается раскрытыми ладонями огня, отступая от Люциуса. Огонь не оставляет ожогов, он ластится к магу, по плечам поднимается к шее и пускается к груди, едва заметно пульсируя в такт частому от страха сердцебиению. Первые огни Белтейна в его жизни и первая испытанная паника от их близости, но страх постепенно уходит, успокоенный ласковыми объятиями. На плечах догорает мантия, осыпаясь пеплом за спиной, когда Северус делает шаг, оказываясь в самом костре в окружении огня. Он запрокидывает голову и открывает глаза, он видит… Видит, как огонь переплетается с его магией, Чувствует, как выжигает всё с его души и насыщает энергией, и Знает, что Магия в этом костре рядом с ним. В ладонях лежат языки пламени, покалывая кончики пальцев силой. — Суть всего, что держу в ладонях, — одними губами повторяет Северус, поднимая руки и начиная ритуальный танец с закрытыми глазами и в самом центре пламени. Его ведет сама магия, как ведет и Люциуса. Где-то совсем рядом в огне он танцует вместе с огнем. Взметаются под всполохами длинные волосы, а душа привычно раскрывается навстречу огню. Люди на этот праздник танцуют между костров, тогда как маги в самом его центре ведут ритуальные служения. Им не требуется зелье и защитные чары, их проводит сама Магия от начала, от первого всполоха костра до последнего тлеющего угля, едва заметного в блеске антрацитовых глаз Северуса, и до последнего отсвета, запутавшегося в платиновых прядях. Юноши опускаются на пол, закрывая глаза. Физически они устали, и сил нет даже на то, чтобы поднять веки. Костры опали, а ровный слой золы и пепла от сгоревших поленьев ровно устлал пол и осел на коже легким налетом, который совершенно не хотелось стирать. Не хотелось шевелиться, но, несмотря на усталость, внутри все ликовало от переполняющей магии. Она пылала внутри, и казалось, что костер не погас вовсе, а впитался в кожу и теперь горел в сердце. Перед глазами Северуса все плыло, приятным теплом согревал пепел вокруг и слышалось знакомое дыхание Люциуса рядом. Тот, уже привычный к такой энергии, пришел в себя быстрее и сейчас мановением руки призвал плед и поднял пепел. Кажется, он шептал какие-то слова, но Северус их уже не слышал, убаюканный уютом, теплом окружающей магии и мягким пледом. Малфой отчистил от пепла небольшой участок стены и приложил к нему руку, чувствуя биение сердца Хогвартса, то, что питало весь каменный монолит на протяжении тысячи зим и лет, и именно ему Люциус, благодарный за все семь лет, что он провел в этих стенах, отдавал колоссальную энергию высвободившейся магии Белтейна, питая их. Чуть дрожал тяжелый камень под тонкими пальцами аристократа и теплел от силы, вбираемой вместе с пеплом вековыми стенами. Хогвартсу тоже были немного неприятны новые праздники… Комната очистилась и немного уменьшилась. Когда Люциус обернулся, она была едва ли больше его комнаты — спальни старосты. В углу тихо потрескивал камин — слабое эхо ранее бушующей здесь стихии, у камина — два тяжелых и просторных кресла, в одном из которых уснул Северус. Подойдя к юноше, Люциус присел перед ним, проводя кончиками пальцев по черным волосам, и улыбнулся. Для него это тоже был первый костер, где он танцевал рядом с другим человеком, ведь в огнях Самайна и Белтейна высвобождалась магия. У Снейпа магия была тяжелая, подобно его взгляду, она заставляла нервно поводить плечами и отводить глаза, но никогда не поворачиваться спиной — слишком она была сильная. Но это не пугало совершенно. До того момента, как Северус ступил в костер и с его тонких губ слетели не колкости и язвительность, а последние слова, обращенные к Магии, Люциус еще чувствовал его замкнутость, и уже жалел, что позволил себе дерзость не явиться в Малфой-Мэнор на Белтейн, а остался здесь, проведя ритуал с не знающим всех тонкостей полукровкой, воспитанным в маггловском мире, но после, чувствуя, как не скованная больше магия Северуса сплетается с огнем и вспышками касается его собственной, уже не жалел, двигаясь в пламени рядом с звенящей энергией. Наверное, в этот момент нескладный и худой высокий подросток перестал видеться только лишь едва талантливым полукровкой, причудой, шуткой природы, которая сплела пропитанные тяжелыми облаками Коукворта гены отца-маггла с звенящими силой и магией чистыми генами Эйлин Принц и получила в результате то, что Люциус не разглядел сначала. Сильного человека, отчаявшегося, но не сломленного тем, что подкидывала неравнодушная к нему Леди — Судьба. Под тонкими пальцами в черных прядях волос появлялись рыжие огоньки, будто горячих углей коснулось легкое дыхание ветра. «Пламя, скрытое в темноте, каким же сильным ты можешь стать, когда тлеющий уголь превратится в пламя? Уже сейчас ты сильный противник, сильный и разумный, не кинешь в спину проклятие, но и не подставишь под удар свою. Эта сила обернется новой опасностью для твоих врагов, и лучше мне быть тебе другом. Друзья, как известно, заботятся друг о друге, поэтому спи, но перестань сжимать мои пальцы, будто стараешься их сломать. Моя магия для тебя спокойствие и тепло, как от солнца после промозглой весны и холодной зимы, ты ее чувствуешь, даже просто сжав мою ладонь, но ты так и не проснулся, а я могу спокойно сесть рядом и закрыть глаза. Я тоже немного устал…» Северус не просыпается, но чувствует рядом знакомую магию и чуть улыбается тонкими, по-своему красивыми губами, когда шепчет чуть слышно: — Expecto Patronum, — даже без палочки с пальцев срывается ультрамариновое, не голубое и слишком яркое насыщенное сияние, обретая форму довольно крупной летучей мыши… Раньше была Лань, как у Эванс. — Здравствуй, Ужас Подземелий, — улыбнулся Люциус, глядя на задумчиво кружащую у самого пола мышь. Та остановилась и на миг перевела тяжелый, как и у хозяина, взгляд на Малфоя, уже доставшего палочку. Вновь по комнате пронесся шепот, и рядом с летучей мышью опустилась, свиваясь причудливыми кольцами, неспокойная королевская кобра. Оба Патронуса исчезли в считанные минуты, оставив чуть заметную дымку, будто в воздухе у самого пола рассыпали серебряную пыль, теперь кружащую и отражающую бликами свет огня в камине. Глаза Люциуса закрылись сами собой, и юный Малфой спокойно уснул, убаюканный рокотом магии внутри и теплом ладони, сжавшей его совершенно холодные пальцы.***
Люциус так и уснул, до поздней ночи вспоминая горячие огни Белтейна. Ночью траурная пелена, укрывшая поместье, не так давила, но с самого утра все было до отвращения, до дрожи в руках и выжигающей пустоты тихо. Эхо шагов гуляет по коридорам и не желает оставлять пустое пространство, оно заполняет пустоту и давит на виски. Сильно болит голова, и не хочется идти дальше по темным коридорам. Ненавистный траур и стены, покрытые темной тканью, на которых горят вполовину меньше факелов, чем должно. Люциус не выдерживает давящей темноты и гнета леденящего покрова в поместье. С каждым твердым шагом разлетаются в мельчайшую пыль черные завесы, и возмущенные подрывом традиций портреты почивших родственников начинают роптать на молодого Лорда. Ему уже все равно, но существовать еще хоть миг под гнетом траурных традиций он не способен. С окон слетают тяжелые ткани, возвращая легкие и полупрозрачные занавески, заново вспыхивают камины по всему поместью, нагревая ледяные камни, паркет и деревянная мебель сбрасывают тусклые вуали, все ткани, вся мебель и даже стены стряхивают неприятный налет серости и черни. Слишком ярко на черном выглядит контрастно-белое пятно. В малую столовую Люциус входит уже расправив плечи, как и подобает Лорду одного из влиятельнейших и богатейших родов Магической Англии. Теперь это вновь его родной дом, поместье, в котором он родился и вырос, как до него сотни предков, чью силу и магию вбирали в себя стены, питая поместье от глубин подвалов до шпилей башен изнутри, тогда как снаружи его согревало солнце, играющее и сейчас на окнах яркими бликами. Легкий завтрак и кофе в компании самого себя, Ежедневного Пророка и несмело улыбающегося домовика в углу комнаты. Эльфам тоже не слишком по нраву были мрачность и запустение великолепного поместья. Они споро навели порядок там, куда не добралась магия Люциуса, и убрали все полагающиеся траурному времени атрибуты, но оставили закрытыми ворота и одну тлеющую лучину в Галерее Предков под пока еще закрытым портретом Абраксаса. Не нужно чужим и нежеланным гостям нарушать хрупкое спокойствие Лорда. Люциус не слишком уверенно прошел к своему месту — по правую руку от главного места, и несильно сжал спинку стула, глядя на пустое место в торце. Раньше оно принадлежало отцу, и никогда ни один наследник не мог помыслить занять его. Это казалось непривычным и в определенной степени неправильным, будто претендуешь на то, до чего не дорос, но сейчас это действительно его место. Место Главы Рода… Стоило опуститься на стул, как перед Люциусом появились столовые приборы, а вспорхнувшая турка наполнила тонкостенную чашку темным напитком, от чего по комнате поплыл манящий аромат кофе. Это утро определенно началось многим лучше, чем предыдущее, когда каждый живущий в поместье или был занят, или куда-то бежал, или молча сжимал зубы и закрывал глаза, захлопывая семейный склеп. Сейчас же было светло, особо уютно тихо и совершенно не суетливо, но несколько одиноко. Это было видно даже в том, как на длинном столе одиноко стояла еще не тронутая чашка кофе. — Гилси! — Малфой повел плечами, оборачиваясь на хлопок, с которым появился домовой эльф, — принеси конверт, печать и перо с чернильницей и подготовь гостевую спальню, возможно, у нас будет посетитель… — Эльф с радостным кивком исчез, а Люциус вернулся к кофе, получившимуся в меру крепким и насыщенным, и раскрыл газету. Заголовок первой полосы полыхал огромным и излишне вычурным шрифтом. Перемывались все подробности нескольких акций, проведенных Пожирателями Смерти, еще несколько станиц содержали более скромные новости. Кто-то женился, кого-то повысили, а кто-то попался на взятке в крупном размере. Где-то в середине притаилась скромная статья от Аврората, в которой Доблестные Стражи Порядка жаловались на совершенно устаревшие карты маггловских поселений… Люциус только тихо хмыкнул. Северус наверняка не счел бы необходимым сдержать порывы и прошелся по Аврорату едкими комментариями вроде того, что Авроры не лучше маггловской полиции или «Все они или Гриффиндорцы на всю голову, или Хаффлпаффцы, которые способны разве что утешить жертву или порыдать рядом». В самом конце серел раздел с некрологами… Какая сомнительная честь для отца! Его поместили первым в списке некрологов. Колдография, сделанная на Рождественском приеме в Министерстве, демонстрировала высокого и немного пугающего мужчину, на вид которому было едва ли больше тридцати пяти. Что ж, пусть общество запомнит его таким, а не ослабевшей от болезни тенью прежнего Лорда. Он это заслужил, пусть и не был праведным борцом за равенство всех магов. Его наследник, а ныне Лорд, мягко коснулся некролога кончиком волшебной палочки. Теперь в конце него на каждом экземпляре под обыкновенными словами соболезнования немного другим шрифтом появятся строчки благодарности и сообщение о вчерашних похоронах… «Лорд Люциус Малфой выносит благодарность…» — ничто не меняется в Пророке уже добрую сотню лет. Даже заклинание на разделе некрологов не изменилось совершенно: надо было просто подставить в нужные строки имя и адрес. Немудреные и абсолютно бездушные чары. Взгляд плавно скользит вниз. Кажется, группу молодых Авроров три дня назад захватили за «чрезмерное вознесение Предателей и грязнокровок», а теперь нашли тела, кто-то вопреки всем известным законом безопасности и инстинктом самосохранения воспользовался Адским Пламенем в деревянном доме. От человека осталась только сломанная палочка, по которой и смогли опознать волшебника, подозреваемого в нападении на маггла неделю назад… — Гилси, — тихо произносит Люциус, откладывая Пророк и допивая кофе, просто чтобы пальцы не лежали свободно. Они слишком сильно дрожат. Рядом со столом, держа в руках конверт и бумагу, появляется виноватый эльф, опустивший глаза и потому не видящий состояния хозяина, который коротко прижал белоснежную салфетку к прокушенной губе. Красное на белом тоже видно слишком хорошо. — Гилси виноват, Гилси еще не успел подготовить комнату гостю Хозяина… плохой Гилси сейчас же себя накажет, — Люциус остановил порывы испуганного эльфа взмахом ладони. — Уже не нужно. Верни бумаги на место и подай незаконченные дела Отца в малый кабинет через пять минут, — Лорд чуть сжимает губы и выходит прочь, оставляя так и не тронутый завтрак и смятую тонкими пальцами газету, где на месте некрологов дымится, тлея по углам, выжженная дыра. Резко наверху хлопает дверь кабинета, а от вихря стихийной магии взлетают вверх книги, треплет страницы незримый ветер, вырывая из переплетов листы и стирая буквы. В бушующем ветру Люциус выглядит спокойным, проходя к столу и опускаясь в кресло, но именно его магия сейчас завывает в кабинете, опрокидывая кресла для посетителей и хрупкие стеллажи, в которых неприятно звенят стекла. Губы беззвучно шепчут: Ты не можешь быть мертв, Северус. Не можешь… Почему? — слышится в стонах ледяного ветра. Потому что я привык, что ты живой. Я привык к твоим насмешкам и тяжелому взгляду. Я так и не научился защищаться от твоих заклинаний… Я не привык к другим людям, чтобы подставлять спину, исполосованную на тренировочной дуэли. Я не знаю, как отрабатывать заклинания без тебя на другом конце площадки. Я. Везде только лишь Я. Эгоист чокнутый, — ветер насмешлив, но он замирает. Падают с глухим звуком книги и встают на место предметы мебели. Ослабевшие руки находят в складках домашней мантии небольшую склянку с порцией успокоительного зелья, где на бирке у горлышка было имя зельевара и лаконичное «Люциус, не злоупотребляй» Ты должен быть живым, Гений-Зельевар Северус Снейп! Потому что эгоист Люциус Малфой не нашел в себе сил переломить гордость и в открытую признать, что для него — чистокровного мага в Моргана знает каком поколении, было бы огромной и приятной честью быть близким другом полукровки с окраин Коукворта. В груди поднимается неприятная и ледяная волна иррационального отрицания. Северус просто не может умереть так… так странно. От того, что Северус, без сомнения, именно он, смог противопоставить отцу свою магию, появилось какое-то легкое чувство гордости. Сильный, конечно же, он сильный, не мог слабый и сломленный человек с удивительным презрением констатировать полное отсутствие мозгов у Поттера, пройтись по Блэку целой волной насмешек, снисходительно качнуть головой на сжавшегося в комочек под невыносимым взглядом темных глаз Питера и недоуменно взглянуть на единственного нормального человека в балагане идиотов и вечном празднестве безумства — Ремуса Люпина. Не мог этот человек покончить жизнь подобным образом? Глупо и… так по-гриффиндорски ярко. Почему не таился дальше, ведь неделю его не могли найти? Он ведь мог просить помощи у него. Но не просил, да и вряд ли уже попросит. Кем Малфой был для него? Ценным источником информации, мишенью для отрабатывания новых заклинаний и партнером по дуэлингу. Разве пойдешь к такому искать помощи? Нет, разумеется, нет. Тем более не Северус Снейп, гордый слизеринец… Возможно, Люциус даже разочаровался бы, приди Снейп к нему за помощью, но, вопреки ледяному разуму, обыкновенное сердце, испытывающее сотни эмоций и чувств, совсем тихо желало, чтобы в комнате появился домовик и произнес, что у ворот стоит человек, назвавшийся Ужасом Подземелий. Так глупо… Нервное движение плечами, и новый всплеск стихийной магии проносится по поместью, окутывая его пепельной дымкой. Будто не замечая собственных резких движений и вновь черных занавесей на окнах, Лорд сжимает в пальцах оторванную бирку и горько улыбается. — Уже злоупотребил, Северус. Когда впервые кинул нескладному полукровке самоуверенный вызов, а после лицезрел тебя, едва стоявшего на ногах, тогда как сам висел под потолком. Просто немного побудь живым, чтобы я смог высказать тебе все в твои проклятые черные глаза! Хрупкое стекло опустошенной склянки разбивается о камень стены.
