Читая между строк, или История одного письма

      Огонь горяч. Он оставляет следы, уродуя чистую кожу ужасными шрамами, следами гари и ожогами. Это страшно. Это — непререкаемая истина для любого человека, хоть раз познавшего ласки пламени. Но таково это только для магглов — не самых полноценных существ, боящихся всего, что нарушило бы их здоровье и нанесло вред их ценной жизни. Они боятся даже выйти из дома, когда в запыленные оконца видят факелом полыхающий дом, стоявший заброшенным уже не один десяток лет. Их окутывает страх того, что огонь перебросится на сухую траву и спешно обнимет весь город, пропитанный лживыми словами и химическими отходами. Мерзость какая!       Огонь, он ведь живой, только они этого не понимают, но понимает Северус, сквозь ресницы глядя, как пламя ласкает стены и потолок, стелется у пола, едва подбираясь к ногам, будто пес выпрашивает игру. Никто не может управлять Адским Пламенем, а ведь это многим проще, чем кажется. Темная магия не желает слушать подчиняющих ее: на любое проявление силы она ответит стократной силой. Ее не надо ставить на колени, достаточно договориться. Это не так сложно… наверное, не сложнее, чем танцевать среди огней Белтейна, разве что без ритуальных песен, заклинаний и кого-то рядом. Он один на несколько сотен метров вкруг этого проклятого дома. Наедине с огнем.       — Помоги мне уйти, — шепчут губы, а в сжатых пальцах, протянутых к огню, переломленная палочка — своеобразная жертва Темной Магии и прошлой жизни, к которой уже не вернуться. От нее осталась только память и оттягивающий плечи рюкзак с небольшим магическим расширением.       Страха нет, есть тепло и ласковое касание ревнивого огня, оставившего едва заметный след легкого ожога на ребре ладони — напоминание о прошлом.       Из пальцев на пол падает сломанная волшебная палочка, тогда как в другой ладони сжаты хрустальные четки — порт-ключ, открывший дверь в новый мир.       — Монте-Пеллегрино, — на выдохе говорит Северус, закрывая глаза от завертевшегося вокруг портала-переноса. Он ещё успел увидеть, как схлопывается вокруг пространства огонь, прежде чем все заполнили сверкающие ленты крутящейся магии.       Страха нет, есть тепло солнца, ласковое касание мягких листьев и удивленный взгляд по-итальянски черных глаз. Потом нет уже ничего, и сознание плавно проваливается во тьму.

***

      Худая фигура легко качнулась, выныривая из круговерти магического портала, и Мастер еще успел перехватить до странного счастливый взгляд совсем черных глаз, прежде чем те закрывались. «Потерял сознание», — как-то лениво и неспешно констатировал голос в голове. Больше похожий на шизофрению или любое другое психическое заболевание, он говорит с теми, кто остался один.       Тело действовало не в пример быстрее — не успела голова юноши совершить свидание с твердыми камнями дорожки, как его тонкая фигура была подхвачена магией зельевара. Повинуясь изящному движению волшебной палочки, кожа, буквально мраморная — до того страшно было видеть сетку капилляров и жгуты вен под тонкой кожей, расцветилась всполохами диагностических Чар, показывая не слишком приятную взгляду картину.       Истощение не только физическое, но и психическое, будто затяжная депрессия, — вся голова была окутана призрачно-темной вуалью. На руках совсем лёгкие ожоги и едва заметные следы копоти. Парень из пожара выпал? Мастер тяжело вздохнул, сбросил с плеч легкую домашнюю мантию и закатал рукава рубашки. Мозг вошёл в привычное состояние лёгкого транса, хорошо знакомое, должно быть, и маггловским врачам, и колдомедикам, когда не было окружающего мира и ничего не отвлекало от невольного пациента. Уже перенеся юношу в лабораторию, где стоял единственный во всем доме большой стол, Маркеллино, разжав его пальцы, нашел свои четки. Хрусталь уютно и знакомо перекатывался в ладони, уже истратив всю свою магию на перенесение парня — Северуса, его зовут Северус, — на мыс Пеллегрино.       — Ну здравствуй, Принц-Полукровка, — Медичи улыбнулся лишь уголками губ, пока тихо звенел тонким стеклом колб с зельями в шкафу, выискивая мазь против ожогов, растворяя в небольшом количестве воды Успокоительное и для себя, и для Северуса. Улыбался он больше своей собственной невнимательности — как можно было не заметить юношескую порывистость, умело скрытую среди почти что энциклопедических, но абсолютно не систематизированных знаний, и свойственное молодому поколению любопытство? Все же нужно чаще общаться с живыми людьми, а не с безликими листами бумаг, исписанными столь же безликими чернилами.       Маркеллино обернулся к юноше, переставляя зелья на стол, и взял в руки влажную ткань. Под небольшим слоем серо-черной копоти обнаружились бледное лицо и шея с острыми ключицами и жестко очерченным кадыком. Все лицо, как и фигура, едва скрытая неровно обрезанной чуть ли не наполовину мантией, словно состояли из неровных углов: острые скулы, колени и локти, линия плеч, явно сломанный, причем достаточно давно, нос, который не мешало бы вправить на место… худой весь, и слишком высокий для подобного состояния организма.       Северус лежал на лабораторном столе будто сломанная неумелым кукловодом гротескная кукла. Диагностические чары на нем «радостно» звенели истощением магических сил, а мышцы во всем теле были ослаблены то ли болезнью, то ли наследственностью. Все зелья были осторожно влиты в не сопротивляющийся организм юноши, а обожженные руки осторожно забинтованы, на белой ткани уже начали появляться небольшие разводы от впитавшейся мази.       — Сколько ж тебе лет? — тихо разговаривал сам с собой Маркеллино, падая в кресло рядом с юношей и допивая чай, закрыв глаза. В голове роились мысли и шептали то громче, то тише, будто стремясь перекрыть одна другую. Слишком много суеты.       Что делать со свалившимся на голову подростком, Медичи не знал. Детей у него никогда не было, младших родственников, как и старших, он уже с полвека обходил стороной и почти не помнил их за давностью лет, и что происходит в головах людей для Маркеллино всегда было тайной.       Он совершенно не планировал подобного исхода событий, не предвидел, что ему, как камень с вершины, на порог принесет не взрослого и сформированного как личность мага-зельевара, возможно даже Мастера, как и сам Медичи, а юношу… Они ведь не заводили разговор о возрасте и статусе, это было как-то не важно, когда на бумаге вертятся полсотни рисунков и формул или обсуждается весьма конфликтный для современного зельеварения вопрос о внедрении далеко шагнувших маггловских технологий в застрявшую на рубеже прошлого и нынешнего века науку. Но ребенок… Ему же не больше восемнадцати! Вспоминая себя в этом возрасте, Медичи не находил ничего схожего с исследованиями, с огромными пластами знаний и горящего в каждой строчке письма интереса. Подростки не должны быть такими сильными с чисто моральной точки зрения, в то время как о физическом состоянии не хотелось вспоминать и вовсе. Пространство мышления, будто запертое в неверном теле. Придется постараться, приводя подобный резонанс к идиллии, но упускать такой шанс, такой колоссальный объем информации, которой можно обменяться со взаимной пользой! Нет, это было бы слишком глупо… Да и гостевая спальня, неизвестно для чего обставленная убежденным мизантропом Медичи все же пустует, найти второй стул на кухню тоже не проблема.       Что он теряет при подобном исходе? Ничего, что не способно было компенсировать таланты зельевара, скрытые где-то под слоем бледности и истощения. Убрать бы все это, посмотреть, как развернется без оков слабости энергия, пробивающаяся даже сквозь сотни строк писем.       — Шестнадцать. Мне шестнадцать, — тихий голос Северуса едва ли смог перекрыть мысли в голове Зельевара, и тот слегка расфокусированным взглядом проследил, как юноша медленно садится на столе, прижимая к ноющим вискам тонкие пальцы. Он все ещё выглядел болезненным и бледным, хотя, вероятнее всего, взгляд Маркеллино был слегка предвзят — в Италии, кажется, даже слишком много солнца и смуглых людей. Да и подобное состояние юноши вряд ли вызвано лишь тяжёлым переносом, вероятнее всего, образ жизни привёл к подобному буквально истощенному состоянию организма.       — Не вставай пока что, сиди… Северус, верно? — Медичи отстранено поставил на столик кружку чая, а после приблизился к своему невольному пациенту, накладывая Диагностические чары повторно, — прошло уже достаточно времени, чтобы зелья подействовали, хотя бы немного снимая последствия использования порт-ключа. Северус задумчиво, но все еще немного сонно наблюдал за работой… колдомедика? Такой же вид был у Мадам Помфри, только что суеты в ее движениях и ненужных причитаний было больше.       — Да, Северус Т… Кхм, Принц. Северус Принц. Вы ведь зельевар? — совсем тихо сказал Северус, закрыл глаза, чтобы перед ними не плясали отсветы заклинаний, и постарался никак не реагировать на окружающий мир, мыслей в голове и без того было предостаточно. Он выдержал перенос, не сгорел в Адском пламени, лишился жизни официально в Магической Англии, был исключен из Хогвартса — последнего оплота для нищего полукровки — и блаженно жмурился и слабо улыбался под обезболивающими чарами Мастера Медичи. Он все же здесь, можно сказать, что в самом центре Зельеварения всей Европы, и уже мало важно: пробудет он в этом доме хотя бы до вечера или его выставят за порог через пару минут, но останется в памяти и терпкий привкус на языке от зелий, и запах… Запах зелий — трав и озона, будто после грозы, металла и книг. Наверное, попытайся Северус объяснить маглорожденному, что такое магия, он бы показал ему эти воспоминания.       — Я получил образование колдомедика. Мастерство Зелий защищал по выпуску. Терпи, — честно предупредил мужчина и, прежде чем Северус успел хоть как-то среагировать, твердо провел острием волшебной палочки вниз от переносицы до кончика носа, шепча заклинания на латыни.       Лицо обожгло, будто раскаленным железом прошлись по костям, выворачивая их вместе с сухожилиями и хрящами, а после со страшным хрустом ставя на место. Снейп не смог даже застонать, только безмолвно распахнул глаза, сжав губы в тонкую полосу, и смотрел на спокойное, даже удовлетворенное лицо Мастера, а очнулся лишь когда жар заменился успокаивающим холодом и к носу, останавливая кровь, прижали пропитанную восстанавливающим зельем ткань. Северус принял, как оказалось, небольшое полотенце с благодарным кивком — на большее его не хватило — и окончательно стер алые потеки крови с лица и шеи, но ворот рубашки все же успел пропитаться.       Алое ярко выделяется на белом.       Юноша поднял взгляд на спину удалившегося к стеллажам с колбами Мастера, сжимая в руках полотенце и только сейчас заметив бинты.       — А что Вы… что Вы сделали? — зельевар обернулся на голос, и только сейчас Северус мог в полной мере рассмотреть мужчину. Брюнет с непривычно короткой для магического мира стрижкой, черными глазами и тронутой загаром кожей. Высокий, выше, пожалуй, даже Люциуса и самого Северуса, не сказать, что худой, но и назвать его массивным язык не поворачивался. Жилистый, скорее. Немного похож на самого Северуса внешне, но взгляд не давит на психику и профиль все же более аристократичный. Почему-то хотелось думать, что этот человек не оставил на лице почти бессознательно юноши что-нибудь в характере гриффиндорцев — шрам, надпись или еще чего поизобретательней. Но Мастер не отвечал, только чуть улыбнулся, наблюдая за ребенком.       Северус напряженно вздохнул и провел забинтованными ладонями по лицу, сбрасывая туман, окутывающий сонное и уставшее сознание. Нет, ему почудилось… Совершенно точно почудилось. Однако ощущения утверждали обратное. Вновь проведя пальцами от лба по носу и обратно, Северус поднял удивленные глаза на тихо улыбающегося итальянца. Нос ему Мародеры сломали, кажется, в поезде после первого курса. Лечить дома никто, разумеется, не взялся…       — Спасибо, — недоверчиво, но все же счастливо улыбнулся Мастеру юный зельевар, стирая с лица остатки зелья. Он тогда, после первого курса, так и не привык к своему измененному отражению в зеркале, мать перестала обращать на это внимание, стоило сойти синякам, а Тобиас… кажется, он и вовсе не заметил. Теперь же нос более правильный, без неприятной жесткой линии, но наследственность оставила свой отпечаток, только если раньше это только усугубляло, сейчас должно было выглядеть правильно.       Мастер немного склонил голову, принимая благодарность, и вновь вернулся к шкафам, вытаскивая несколько зелий и составляя их в специальный переносной чехол, после чего обернулся:       — Мое предложение остается в силе. Хотя, кажется, чай перейдет в легкий ужин — некоторые зелья стоит принимать вместе с едой. Заодно пояснишь ситуацию. Она меня, признаться, немного насторожила… Идешь? — Медичи обернулся у самой двери, наблюдая как юноша, немного качнувшись, все же встает со стола. Подросток неловко повёл плечами, в раз становясь как-то выше и увереннее, будто сбросил, как бы банально не прозвучали мысли, гору с плеч, даже глаза как-то оживились, стоило ему обвести уже незамутненным взглядом хорошо освещённое помещение. Медичи немного самодовольно усмехнулся, видя огонь интереса в чёрных глазах.       Вдоль стен от самого пола до потолка стояли шкафы. В каких-то стояли рассыпанные или разлитые по банкам ингредиенты, в других, как в том, от которого минуту назад отошел Мастер, уже готовые зелья или же основы для них. Под зельями и ингредиентами в шкафах ровным рядом были установлены котлы, еще несколько было установлено в самой лаборатории над жаровнями. В углу была дверь в особое помещение, где поддерживались особые условия для хранения ингредиентов. В Хогвартсе был подобный шкаф, и фонило от него очень тяжелой и сильной магией. Да что и говорить, если только ручная сумка требовала огромных затрат не сколько материальных, сколько магических, а здесь, получается, что комната… Удивительно.       Мастер провел юношу на первый этаж, но, осмотрев и свои руки, все еще в разводах от крови и зелий, и Северуса, внешний вид которого совершенно не располагал ни к трапезе, ни к беседе, показал ему гостевую спальню с отдельной ванной, и только закрыв двери, мужчина и юноша по разные ее стороны смогли перевести дыхание.       Северус медленно выдохнул, как можно быстрее направляясь к ванной комнате и попутно снимая рубашку. Горячий душ все же привел его в более бодрое состояние, даже очистил разум, унося все поверхностные и ничего не значащие мысли вместе с потоками воды куда-то вниз, оставляя мышление чистым и спокойным. Последнего не хватало в особенности.       Едва ли он мог сейчас совладать со своими эмоциями. Только не здесь… Мерлин, что же он сотворил, сбежав из пропитанной старой и какой-то пыльной магией Англии с ее вечной непогодой, и ужасного, но все же родного Коукворта? Он, по сути, самостоятельно обеспечил свое исключение из школы, резким взмахом палочки стер воспоминания Тобиаса и… будь он проклят Морганой, абсолютно об этом не жалел, находясь в доме самого знаменитого зельевара этого века. Пусть он, в таком случае, сумасшедший, но ведь каждый сходит с ума по-своему. Северус лишается влияния всяческого постороннего шума и суеты, стоит ему чуть углубиться в исследования, будь то новое зелье, сулящее пусть скромный, но прорыв в области изменения… ох, об этом пока что рано и думать, или же изобретение нового заклинания.       Юноша с несмелой улыбкой провел ладонью по крану, выключая воду, и вышел из ванной, уже закутавшись в широкое полотенце. В комнате, несмотря на распахнутое окно, было жарко, но совершенно не душно. Причудливо смешивались в воздухе сотни запахов, которые теперь Северус мог чувствовать более точно — после перелома он лишился роскоши полноценного обоняния, но последствия перелома теперь же сведены, и мир запахов вновь вернулся к юному зельевару…       — Все равно, что полуслепой художник, — наслаждаясь соленым ветром и древесным запахом, Северус, своеобразно сбрасывая напряжение и возвращая разуму былое спокойствие, разговаривал сам с собой, пока переодевался в чистую рубашку и легкие брюки, и совершенно не ожидал гордого карканья со стороны окна. Резко обернувшись, молодой зельевар с теплой улыбкой встретил своего единственного друга, что был с ним большую часть времени в том мотеле.       — Здравствуй, — подсев на подоконник к ворону, юноша мягко зарылся тонкими пальцами в перья, почесывая довольной птице спинку и гладя по гордо вздернутой голове свободной рукой. — И вот, я здесь… Ты рад?       Ответом Северусу был только гордый сверх всякой меры вид Ворона, на что юноша насмешливо фыркнул, поправляя абсолютно сухие бинты на ладонях. Чары, не иначе.       — Сколько же в тебе самолюбия? Как будто это ты меня сюда на собственных крыльях донес, гордый Ара!       Сравнение с ярким попугаем явно пошатнуло самомнение Ворона, и тот, недовольно хлопнув крыльями, попытался несильно прихватить все еще влажные волосы Северуса. Юноша в качестве легкой мести несильно дернул кончик хвоста, чем заслужил тихий клекот и шипение… Вороны шипят?       — У него большой диапазон звуков.       — И ваши привычки? — немного резко ответил подросток, поворачиваясь к стоявшему в дверном проходе Мастеру. Тот вошел совершенно незаметно для Северуса. Мародерам, никогда не отличавшимся особой скрытностью, стоило бы этому еще поучиться.       — Безусловно… Теперь верю, что кто-либо другой не воспользовался бы порт-ключом. Домино признал тебя, — Медичи прошел в комнату, облокачиваясь на широкий подоконник, где уже сидел Северус, забрав на руки Ворона.       Юноша настороженно поднял бровь, снизу вверх глядя на спокойное лицо Медичи. Его будто бы и не тревожил тот факт, что «Принц-полукровка» в реальности совершенно не взрослый человек, а почти ребенок, хотя мыслей Мастера на свой счет Северус не знал вовсе…       — Домино?       — Ворон, — мужчина провел по перьям птицы ладонью, приглаживая их больше машинальным, чем обдуманным жестом, все еще глядя куда-то за горизонт. — Его так зовут. И нет, меня мало тревожит твой возраст, за исключением того, что твой вес и здоровье мало ему соответствуют.       Он же не читает мысли? На лице Северуса появилась легкая настороженность — он тешил себя вполне обоснованной надеждой, что являлся не слишком плохим легилиментом, атаки Малфоя отражал и всегда чувствовал. Однако сейчас в голове не появилось мерзко колющего и обволакивающего сознание ощущения вторжения…       Успокоиться. Нужно просто успокоить разум. Подобные перемены в жизни за одни сутки достаточно сильно повлияли на некогда рациональное и холодное мышление. Лучше бы его поскорее вернуть. Медичи все же опытный колдомедик, значит, нет и быть не должно сомнений, что он так же неплохой психолог и аналитик, а читать эмоции и «мысли» по лицу подверженного эмоциональному всплеску подростка просто.       — Хорошо. Меня это, признаться, немного волновало, — перевел дыхание Северус, уже спокойно разглядывая растущую у самого окна высокую мелиссу. Расправив плечи, он уже твердо встал с подоконника и чуть склонил голову, в знак приветствия протягивая ладонь:       — Северус Снейп-Принц, шестнадцать лет, прибыл из Англии. Рад непосредственному знакомству со столь влиятельным в современном зельеварении человеком.       Медичи как-то слишком довольно улыбнулся, так же кивнув, и коротко сжал пальцы Северуса. Тревожить лишний раз ожоги, мешать спокойному их заживлению и действию мази не хотелось никому.       — Маркеллино Медичи, Италия, Палермо, Мастер Зельеварения. Теперь и я узнал в Вас своего здравомыслящего собеседника. Также, рад, что в столь юном возрасте вы ничуть не уступаете в знаниях и идеях даже именитым зельеделам. Идемте. И пока Вы в моем доме, я надеюсь восполнить глобальное упущение в Вашем питании.       Практически весь дом Медичи оказалось возможным рассмотреть лишь пройдя из комнаты в кухню, совмещенную со столовой и гостиной одновременно. Все комнаты были, на взгляд Северуса, удивительно прохладными для Палермо и неожиданно спокойно оформленными для яркой Италии: никаких ярких цветов и оттенков. Буйство четырех контрастных цветов в Хогвартсе, по сравнению с приглушенными светлыми тонами этого дома, казалось даже излишним.       Это место действительно приятно было бы назвать Домом.       Из пояснений Медичи стало понятно, что под крышей была небольшая мансарда, где сушились травы — выращивались они в саду — и предпочитал проводить большую часть свободного времени Домино, а с обратной от входа стороны дома располагалась терраса. Ужин решено было перенести туда.       Просторная площадка, казалось, была выточена умелым мастером из самой горы — настолько правильно она сливалась с окружающими ее миром, не сотворенным человеком. Прожилки ровных камней террасы и ограждения были в точности как неровности серо-стальных скал вокруг, и лес, в котором утопал дом с другой стороны, не оставлял террасу, змеясь по ограде тонкими веточками неприхотливого плюща, льнущего к соленым брызгам моря. Северус никогда не знал такого моря. Оно не бушевало, не было темным и серо-бурым, не леденило кожу, стоило только подойти к воде, как-то было в Англии. Итальянское же море было горячим даже вечером. Теплые его капли оседали на коже мелкими кристалликами соли, приятно согревая, а волны накатывали на скалы где-то внизу, их почти не было видно, но ровный и плавный гул, шепот, рокот — Северус, опираясь на ограждение и закрыв глаза, даже не мог сказать, что это был за звук, — обволакивал мысли не хуже любого известного успокоительного. Запах моря — не воспроизводимый ни одним парфюмером аромат нагретой земли и леса, тонкие ноты цитрусового холодного чая на подносе. Немыслимое совершенство переплетения природы и человека в вернувшихся к Северусу запахах.       Перед глазами от лучей солнца и сотен их отражений танцевали круги. Юноша открыл глаза, наполняя цветом картину, созданную лишь звуками, ощущениями и запахами.       Краски этого мира от него никогда не уходили. Он видел блеклость цветов в вечном сером смоге родного города, неизменную яркость страшных в своей контрастности цветов Хогвартса и общую тусклость Англии, не желающей покидать века тяжелых завесей на окнах и сюртуков с мириадами пуговиц. Традиции Северус уважал. Мертвенную затхлость цветов — нет.       Но здесь, на мысе Пеллегрино, цвета были живы, они играли перед взглядом, скрывались в полутьме или нарочито сверкали бликами.       Багряный закат. Он был стар. Так солнце медленно падало в горы и сотню лет назад, и пол тысячелетия — в этом его традиции. Они живы, и не шелохнутся камни, не тронет их человек, чтобы не мешать вековым устоям, но плавно изогнет линии пейзажа, вписывая в него себя, свой дом и эту террасу. Цвета этой картины неизменны, но они каждый раз переплетаются в неповторимо-новую картину. В сегодняшнем закате камни Мыса Пеллегрино казались то угольно-черными, то золотыми или алыми, а море на поверхности перебирало светло-рыжие в лучах теряющегося солнца волны, тогда как в глубине уже таилась ночная непроглядная темнота, готовая в последние минуты заката накрыть собой все море от самого дна до поверхности. Миражная картина, будто из ущелий, подобно змеям, выбираются по последним следам лучей глубокие тени, скрадывая еще сверкающие камни в своих объятиях.       — Я искренне жалею, что абсолютно лишен дара рисования. Здесь удивительно красиво. Никогда подобного не видел… — тихо выдохнув, Северус отвел глаза от скал, нависших над морем, и присоединился к Мастеру за легким плетеным столом, где уже был расставлен чай и небольшой ранний ужин. — Приятного аппетита и спасибо, я действительно немного голоден.       — Поразительно, но каждое утро меня посещает та же мысль. Рассветы здесь не менее красивы. И, да, приятного аппетита, Северус, — Маркеллино чуть улыбнулся, переместив свое внимание, как и юноша, на еду.       Уже после ужина, сидя все на той же террасе, Северус и Медичи вдумчиво и никуда не спеша систематизировали и те полсотни листов совместных чертежей и формул, и какие-то обрывки, собираемые каждым из них отдельно от другого. Выходило на редкость страшное и со стороны даже бесполезное зелье, впрочем, из той квинтэссенции латинских и повседневных названий ингредиентов и всевозможных трав, инструментов и даже котлов у любого неподготовленного человека едва ли получилось бы вычленить основу для зелья. К тому же, почти что энциклопедический разговор перемежался с вполне обыденным обменом библиографическими данными.       Когда мысли заходили в тупик, а новые идеи не спешили посещать гениальные умы, умам оставалось только отвлечься на еще одну — не сосчитать какую по счету — чашку чая и тихие разговоры под тонким серпом луны.

***

      Где-то далеко от дома на мысе Пеллегрино, у подножия горы, часы показывали десять вечера.       — Все же, почему «Принц-полукровка»? Принц — это фамилия, верно? — Мастер с закрытыми глазами сидел на нагретом за день камне пола террасы и перебирал в руках хрустальные четки. Напротив него, в окружении нескольких рядов неровного смешения книг, отдельных листов и обыкновенных маггловских тетрадей, сидел Северус, только отвлекшийся от перечитывания наброска рецепта экспериментального зелья.       — Да, это род моей матери. Я — Принц по крови лишь наполовину. Да и маг, в сущности, по крови тоже наполовину. С какой стороны не взгляни, все равно — полукровка. Принц, но полукровка, — юноша только пожал плечами. У него, в отличие от небезызвестной блондинистой сволочи, которая, благо, на этот раз не являлась в галлюцинациях неспокойного мозга, не имелось абсолютно никаких предрассудков, но любопытство, пусть и удел гриффиндорцев, съело даже слизеринца. — А Вы?       — Чистокровный в, кажется, седьмом поколении. Род немногочисленный, а по сравнению с английскими родами точно весьма скромный и скучный. Обыкновенное же дело: наследнику родовые дела, младшему хобби и свобода, — Медичи довольно улыбнулся, открывая глаза. — И я совершенно не против того факта, что являюсь младшим сыном. Могу спокойно заниматься исследованиями. Вернемся к ним. Есть еще идеи, как добавить в зелье основной действующий ингредиент и при этом не вызвать совершенно не нужных нам разрушительных действий?       Северус вздохнул и раскрыл на коленях уже седьмую тетрадь. Увлекательно это, пока не упираешься в сотню вариаций без возможности их проверки. Тем интереснее найти верный вариант.       — Есть, но это все лишь предположения. Хамелеон, к примеру, вообще применялся хоть раз подобным образом в зельях?       — Нет. Значит применим, но не будем останавливаться только лишь на этой теории. Раз глаза опаловоглазого антипода мы отсеяли, остается измельченные в пыльцу перья феникса или же вейлы. Последние на это могут обидеться… — Мастер взъерошил и без того не слишком послушные волосы ладонью, возвращаясь к вновь взлетевшим в воздух листам. — …но для начала, раз оно у нас практически доведено до совершенства, необходима основа для зелья. С его малыми дозами уже сможем испытать, какой из компонентов дает лучший результат. Выясним, какой дозировки будет достаточно для полноценной реакции, и сможем рассчитать примерное время настоя.

***

      Половина третьего ночи. От решительных действий двух зельеваров отделяет лишь то, что двигаться с террасы в лабораторию просто не хватает сил даже с подпиткой из литра кофе.       — Оно настаивается две недели по предварительным подсчетам, — Северус протянул Мастеру исписанный мелким почерком лист и откинулся на спину, чуть щуря глаза на совершенно черный небосвод, на котором горели мириады звезд. В Коукворте такой красоты и не найдешь за туманом и низко висящими в укор людям тучами.       — Две недели и это только основа, которая не факт, что получится с первого раза. Еще нужны маггловские химические системы — будем осваивать неосвоенное… Северус, тебя за это время не хватятся? — медленно-медленно и тягуче-лениво доходил до юноши смысл слов, кажется, не менее сонного Медичи.       — Кто? — наконец достиг сознания смысл фразы.       — Родители. Мать, ты о ней говорил…       — Нет, не хватятся. Я на кладбище дней восемь назад был. Все в порядке, — уже на последних словах Северус провалился в сон, так и не заметив удивленный взгляд хотевшего было извиниться за свой вопрос Мастера.       — Что ж, картина проясняется… «Mobilicorpus»… Выходит, лечить, кормить и жить, спокойно работая. Так даже продуктивнее. А через две недели посмотрим, что произойдет… «Finite», — Медичи, нехитрым способом доставив уснувшего подростка до его временной кровати, по выходу был встречен недовольным вороном, держащим в когтях слишком громко для ночной тишины тикающие часы. — Ах, да, возрождать в памяти правила здорового образа жизни и нормированный распорядок дня…       Спустя пять минут дом на мысе Пеллегрино наконец-то погрузился в сон.