Хитиновый покров

Из груди готов был вырваться душераздирающий крик. Действие анестетика окончательно прошло, и теперь адскую боль причиняло все, что только могло. Почему-то врач не пришёл вечером и не повторил инъекцию морфина. Рудбой даже толком думать не мог — все перебивала дикая боль, сжимающая почти все тело: рёбра, правую ключицу, поврежденные лёгкие, весь позвоночник, не считая нижнего отдела, которого парень не чувствовал вовсе… Он практически не мог пошевелиться, лишь скуля что-то нечленораздельное. Дыхание перехватывало, глаза заволакивала кромешная темнота, а кончики пальцев почему-то невероятно мёрзли. По телу шли судорожные мурашки и ледяной пот, сводило мышцы, даже закатывались глаза. Дыхание сбилось. Евстигнеев чувствовал себя так, будто толстенные иглы пронзают все его тело на расстоянии разве что пары сантиметров друг от друга. В этот момент он даже радовался, что его ноги утратили возможность чувствовать. Левая рука судорожно комкала простыни, правая сжималась в кулак, усугубляя боль в ключице. На лбу, шее и руках выступили пульсирующие вены. Парень поверил, что сейчас умрет. Он даже надеялся на это, в агонии скуля и негромко рыча, как взбесившийся пёс. Прошло всего минуты две, но Ване казалось, что муки продолжаются уже около часа. Глаза закатились до режущей боли, Ваня почувствовал, как его тело колотит судорогой, что лишь сильнее ухудшало положение. Перед глазами поплыли цветные круги. Рядом раздался испуганный голос санитарки: — Морфин, срочно! — кричала она, прикладывая ладонь к мокрому лбу парня. — Только не теряй сознание, слышишь меня? — Ваня слышал. Сквозь звон в ушах, собственный скулёж и стук сердца, но слышал. И он цеплялся как мог. Загремели какие-то подносы, застучали склянки. Медсестра обхватила его голову руками. — Не вздумай терять сознание! Ну, давай, дыши глубже! Дыши, ну же! Тише-тише… — Ваня чувствовал, как её лёгкая рука напряжённо гладит его по волосам. В левую руку резко вошла игла, и боль тут же ослабла, позволяя спазму отпустить мышцы, а парню — расслабиться и обессиленно обмякнуть на кровати. — Вот так… Вот так… Все, все хорошо… — Медсестра продолжала поглаживать его по голове, унимая дрожь в теле парня. — Посмотри на меня. — Ваня с трудом приоткрыл глаза и скользнул мутным взглядом по достаточно молодой женщине с тёмными волосами, собранными в хвост, лежащий на левом плече. Она слегка улыбнулась ему и кивнула головой. — Все хорошо. Отдохни, завтра уже все будет хорошо. — Она взяла из ящика чистое полотенце и принялась осторожно промакивать лицо Рудбоя от пота. — Вот так. Лучше поспи сейчас… Ваня чувствовал, как боль сначала затихла, а потом и вовсе угасла и оставила лишь слабость, окутавшую его с головой. Он ни о чем не думал, медленно отключаясь под ласковыми руками медсестры. И лишь какой-то до изнеможения знакомый образ всплывал в сознании, который Евстигнеев никак не мог различить.

***

«В карцере удивительно холодно…» Единственная мысль стучала в голове Мирона, когда он, упершись головой в обшитую мягкими подушками стену, вцеплялся тонкими пальцами в собственные рёбра сквозь смирительную рубаху. Докатился. Парень тяжело вздохнул и с трудом поднялся, ступая по мягкому полу к двери. — Может, уже все? Ребят, ну смысл держать меня тут? — с надеждой произнес он, обращаясь к сторожу за решетчатым оконцем. — Молчал бы ты лучше, юноша, если хочешь выбраться. Я бы на твоём месте прикусил язык и сидел себе в углу, помалкивая. Ферштейн? — донеслось с той стороны. — Ферштейн… — Устало вздохнул «юноша» в ответ и отошёл обратно к дальней стене изолированной мягкой комнаты, снова лицом утыкаясь в стену. Он был измотан всеми переживаниями и кошмарами, через которые ему пришлось пройти. Мирон поджал колени к груди, насколько это позволяли руки, по сути привязанные спереди, и устало закрыл глаза, надеясь хоть немного отдохнуть от всего происходящего. «Есть над чем поразмыслить… — хмыкнул он про себя. — Никогда не думал о том, что сны на самом деле могут иметь какую-то подоплеку. Оказывается, сон — это очень интересная штука, способная вытащить из твоего сознания то, о чем ты сам даже не догадывался или, как тебе самому казалось, сто лет назад как забыл. Я понятия не имею, кто такая эта назойливая старуха, но… У меня есть такое ощущение, будто я её знаю. Звучит парадоксально? — Он горько усмехнулся, поудобнее устраивая голову на мягкой стене и вжимаясь спиной в угол. — Согласен. Но это, вроде как, именно так. Я уверен, Охра знает о ней многое… Кстати, об Охре… До чёртиков глупо было оставлять меня из-за своей ревности. Слышишь, мудак?» — О, да, Мирон знал, что Кот слышит. Ведь, по сути, мысли парня звучали в его голове словно из огромных колонок. А где скрывается Охра?.. Верно. «Старуха выглядит до боли знакомой… И в то же время, впервые я увидел её на набережной, когда шёл с парнями из бара. Вот и ломай теперь, дружок, голову, что, да где, да как. Устал я от этого… Устал». В потоке ленивых мыслей Мирон даже не заметил, как на удивление спокойно задремал. Он резко пришёл в себя от внезапного треска пламени где-то над ухом. Вздрогнув и как от толчка распахнув глаза, он покрутил головой. Огня нигде не было, зато дверь карцера с негромким щелчком мягко открылась. На пороге на удивление стоял даже не Мальтер, а обычный рядовой санитар. Он подошёл к Мирону и за локоть поднял его, с минуту наблюдая за поведением пациента. Убедившись, что истерик не ожидается, он помог парню снять рубашку. — Пойдём. И чтоб без фокусов. Понял? Доктор Мальтер хочет тебя видеть, — произнёс он тоном тюремного конвоира. Мирон спокойно кивнул и сцепил руки за спиной, что позволило санитару удобнее вести его под локоть. Всю дорогу до кабинета Мирон думал об огне. Почему именно огонь? Парень переваривал сегодняшний ночной кошмар. О каком предназначении говорило то чудовище, в которое превратилась старуха? Почему она выглядит так? А главное, за что Мирон должен придать себя огню? В чем его основные грехи?.. Он не знал, но отчаянно пытался это понять. Если порассуждать честно, то Фёдоров никогда особо не задумывался о соблюдении каких-то норм морали или о Вере в церковные заветы. Нет, безусловно, парень имел хорошее образование, был воспитан и толерантен, но беднякам последние гроши не кидал, мимо навязчивых колясочников проходил, не моргнув и глазом, да и правду в лицо говорить не стеснялся. Но неужели за это он заслужил все то, что происходит с ним сейчас? Парень вглядывался в уродливое догнивающее лицо верзилы-санитара и с трудом перебарывал желание освободиться из хватки его мерзких хлюпающих рук. Без Охры приходилось тяжело — все же каждая такая картина оставляла глубокий шрам на психическом здоровье парня, несмотря на то, что он уже почти не боялся этих тварей. Совершенно спокойно он преступил порог кабинета и устало проследил за тем, как Мальтер нервно перекладывает предметы на столе, натыкается бёдрами на ящики и негромко ругается под нос. — У Вас все в порядке? — равнодушно спросил он. — О, Мирон, ты уже здесь! Здравствуй. Проходи, надо кое-что обсудить. — Мальтер перестал судорожно греметь ручками и неуклюже уселся в своё кресло, пригласительным жестом предлагая Мирону сесть напротив. Парень послушался и опустился на нелепый металлический стул возле стола психиатра. — Расскажи мне, что произошло вчера вечером? Кто такой «Охра»? — Ричард сцепил руки в замок, словно стараясь скрыть дрожь, и упёрся локтями в край стола. — Я помню, ты говорил мне о жуткой женщине… Это её имя? Мирон нахмурится. Значит, старуха не солгала, и он действительно растрепал врачу о ней. Это плохо. — Это… — Мирон замялся, — Охра — это… Мой друг. Он приснился мне, — Неубедительно, Мир. Совсем. Но Мальтеру, видимо, было наплевать. Он коротко кивнул. — Друг, значит? Почему ты звал его? — в поблескивающих волчьих глазах Рика мелькало недоверие с проблесками каких-то навязчивых мыслей. — Сон про него неприятный приснился. Не проснулся толком, вот и… — Мирон спокойно развёл руками. Сейчас он хотел только спать. Он устал от всего этого и просто нуждался в перерыве. Слушать сейчас Мальтера, участвовать в этих псевдотерапиях вообще не входило в его планы. — Хорошо, я понял. А что скажешь насчёт… — Врачу не дал договорить короткий писк и голос секретарши. — Доктор Мальтер, к вам какие-то люди пришли. Я не смогла их задержать, позвать охрану или они должны были прийти? — голос девушки был встревоженным. Ричард нахмурился. — Зови охрану. Стоило ему это произнести, как дверь открылась и в кабинет бесцеремонно вошли пятеро мужчин в костюмах, сразу занявшие почти весь периметр комнаты. Один из них подошёл ближе и остановился напротив врача. — Мистер Ричард Мальтер? Точнее, Ричард Джефферсон? Агент Алекс Нортон, Национальное Управление по Преступности Соединённого Королевства, — мужчина вытянул вперёд руку с жетоном и сразу же убрал его обратно во внутренний карман пиджака. — Вы арестованы, сэр, по статьям о мошенничестве, подделке документов, незаконном использовании запрещённых препаратов и методов лечения в не Вашей, к слову, клинике, уходе от ответственности и вымогательстве денег. Вам есть что ответить нам? Врач пытался что-то возразить, но ему не дали. — Нет? Тогда пройдемте с нами, мистер Джефферсон, — Мальтер настолько опешил, что совершенно не помешал агенту заковать себя в наручники и передать другим федералам. Агент Нортон же остался в комнате с Мироном. — Ведите его в машину, — махнул он рукой всем, кто пришёл с ним, и повернулся к все это время молча и немного испуганно сидящему на стуле парню. Его искривлённое мертвенно-бледное лицо с рытвинами и полностью сгнившими губами заставило Мирона вжать голову в плечи. — Мирон Фёдоров? — лаконично уточнил мужчина. — Только если не собираетесь арестовывать, — попытался отшутиться Мир. — Нет, — агент хмыкнул, хитро вскидывая бровь, — а разве есть за что? — Надеюсь, нет, — Мирон поднялся с места, немного нервно потирая ладони. — В любом случае, я здесь не за этим. Один важный человек просил передать Вам это… — Он достал из кармана небольшое золотое кольцо с тонкой скандинавской гравировкой и протянул парню. Разумеется, Мирон узнал его. — Откуда у вас оно? — Он нахмурился и вскинул взгляд на агента, — Это кольцо моего друга! Нортон кивнул. — Именно. Орёл сказал, что Вы должны помнить, благодаря кому Вы теперь будете переведены в доверенную клинику Лондона и вскоре, он уверен, пойдёте на поправку. А пока — всего хорошего. Сегодня вечером за Вами зайдёт наш человек и устроит Вас в Северной Клинике. Хорошего дня, — Агент кивнул в знак прощания и вышел из кабинета, в который следом зашёл медбрат и повёл ошеломлённого Мирона обратно в комнату. Оказавшись в знакомых четырёх стенах, парень опустился на койку и раскрыл ладонь, в которой зажимал небольшое кольцо, украшенное лишь грубоватой, но изящной скандинавской резьбой в виде каких-то цветов, веток, листьев, веревок… В рисунке присутствовал даже мальтийский крест. Он помнил это кольцо как неотъемлемую часть Вани — парень не снимал его на протяжении всех четырёх или пяти лет, что они общались. Мирон осторожно водрузил кольцо на безымянный палец левой руки и медленно провернул. На удивление, оно сидело на нем туго, хотя руки у Вани были явно больше его. Мирон хмыкнул, изучая замысловатый рисунок на кольце. «Надо будет при первой же встрече вернуть кольцо хозяину», — отметил он про себя, забираясь на койку с ногами. Он уже скучал по Ване, хотя не видел его меньше суток. — Ну как тебе? Понравилось кино? — раздался вдруг откуда-то справа ехидный голос. — Охра! — Мирон стиснул зубы и подорвался с койки, приближаясь к столу, на котором сидел уже чертовски знакомый черный Кот. — Да? — спокойно, будто дразнясь, отозвался тот, заманчиво поводя хвостом. — Ты куда, блять, слился?! — Мирон навис над наглой мордой, чуть ли не осыпая Кота искрами из глаз. — Я тебя предупреждал? Я тебя предупреждал. Ты меня послушал? Ты меня не послушал. Чему ты удивляешься теперь? — Кот самодовольно улыбнулся, по обыкновению щуря светящиеся глаза и обнажая сияющие зубы. — Я тебя ненавижу. Ты в курсе, что эта старуха… Да конечно, блять, ты в курсе! Чего я спрашиваю?! — парень резко взмахнул руками и отошёл обратно к койке. — А ты в курсе, что эта старуха вовсе не просто так появляется каждый раз в твоих снах, Мирон? Я молчал долгое время, но ты меня предал. Теперь получай, раз так, — Кот взмахнул длинным хвостом и прошёлся по столу. — Начнём с того, что сны твои вызваны ничем иным как твоей памятью. Памятью, воображением и неким метафизическим воздействием со стороны. Как там говорят эзотерики? Призраки, духи, поле… аура. Весь этот бред, — Охра хмыкнул, снова усаживаясь и обводя лапы хвостом. — О чем ты… — начал было парень, но его перебили. — Родственнички, Мирон. Помнишь мать свою, нет? Конечно, ты не помнишь, она ведь ещё в глубоком детстве хотела тебя убить, после чего ты жил с приемными родителями всю жизнь, грызя им шеи и называя их своими. — Подожди, что ты сказал?! — Мирон схватил кота за шкирку и поднял над столом, заглядывая в глаза. — А ну-ка отпусти! — морда Кота исказилась внезапной яростью. — Повтори! — рыкнул Мирон, сильнее сжимая шкуру на загривке в своих тонких пальцах. — Да, та чокнутая женщина — это твоя мать! Твоя настоящая мать, Мирон. Она возненавидела и бросила тебя, как только увидела плоды своих греховных утех. Как только в тебе проявились еврейские черты. Думаешь, чистокровная немка старой нацистской манеры воспитания могла себе позволить воспитывать сына-еврея?! Тебе повезло, что у нее не получилось привязать тебя к кровати в этом чертовом горящем доме, когда тебе было три, Мирон! Тогда она лелеяла надежду сжечь тебя ко всем чертям, но — как жаль! — немецкие пожарные хорошо делают свою работу. Федорову показалось, что в глазах Кота разгоралось маниакальное удовольствие. Охра видел, как с каждым словом бледнеет и гаснет Мирон, и будто расцветал улыбкой адской гончей в руках парня. Тот же ощущал, как его мир рушится, а доверие к последним окружающим его существам осыпается, как песок сквозь пальцы. Фёдоров заторможенно опустил Кота обратно на стол и отступил на несколько шагов назад, упираясь сгибом колен в кровать и только тогда садясь. Рука сама собой потянулась к обширному шраму от ожога на левом боку, происхождение которого оставалось для парня загадкой все двадцать семь лет его жизни. — Ты… ты сейчас серьезно?.. — он не смог придумать вопроса лучше. Парень замолчал и просто уткнулся лицом в ладони. О, он знал, что Кот не лжет. Он начинал вспоминать обрывки, но такие расплывчатые и неясные, что они только сильнее вгоняли его в ужас. — А как ты думаешь? Мне есть резон лгать? Ну уж нет. — Охра запрыгнул на кровать и обошёл Мирона сзади. — Видел эти чёртовы отростки вокруг неё этой ночью? У тебя — упс! — треснули твои розовые очки, которыми ты столько времени прикрывался. Эти щупальца — вся ненависть, что она до самой одинокой смерти питала к тебе. Все её отчаяние, злоба, сожаление о том, что жид не был сожжён. Её безумие… Твоё безумие. А ты с ней хочешь в одиночку… — Кот хмыкнул. — А на деле, посмотрим. Поглядим, как ты с ней справишься. Знаешь, я даже тебе помогу парой советов. Раз уж разошлись наши дороги… — нет, ну он точно издевался! Мирон сжал кулаки, чувствуя, как напрягаются все мышцы. — Слушай меня внимательно — я не шучу. Когда она поставит тебя перед выбором, не бросайся вперёд на поводу у предрассудков или каких-то устоявшихся убеждений. Подумай. У всего есть цена, — хвост метнулся в сторону, и Кот поднялся на лапы, снова обходя парня со спины. — Это было во-первых. Во-вторых. В качестве «якоря» стоит взять какой-то дорогой тебе образ. Мне не хочется этого признавать, но если тебе хочется научиться контролировать то, что происходит в твоей голове, придётся обратиться к этому… Молодому человеку, что теперь будет обузой для вашей компании… — Кот наигранно вздрогнул, — Ой! Проговорился… — он хитро прищурился. — Хватит юлить, — Мирон устало закатил глаза и откинулся спиной на стену, двигаясь к ней чуть ближе. — Мне уже надоели твои квесты а-ля «Угадай, о каком пиздеце ты ещё не знал». — Парень прикрыл глаза. Он на удивление быстро отошёл от шокирующей новости о своей ополоумевшей матери. Сейчас он был выжат, как лимон. Мирон абсолютно ничего не чувствовал, кроме усталости — ни желания увидеться с Ваней, ни трепета перед временной свободой, ни страха, ни отчаяния. Ни-че-го. Лишь шрам на боку как-то заныл, будто напоминая о себе. — Нет, извини, он должен сам тебе рассказать. Как и о том, как весело проводит ночи, и о том, какие мысли его посещают… — Кот хмыкнул. — Тебе-то это откуда известно? — Мирон лениво перевёл взгляд на Охру, тяжело вздыхая. — А ты не забыл, кто создал мой образ? Нет? Я знаю вас обоих как облупленных. Вот только рассказывать многое попросту права не имею. — Охра взмахнул хвостом и спрыгнул с кровати, снова ловким прыжком взбираясь на стол. — Иди к черту отсюда. Нет, правда, убирайся. Я меняю тебя на Ваню, понял? Теперь уж окончательно. Оставь меня в покое и не появляйся больше, — Мирон лёг на бок и закрыл глаза, прибирая под голову жесткую подушку. Со стороны стола раздался заливистый ядовитый смех: — Хозяин-барин! — как-то угрожающе воскликнул Кот. — Только не зови потом, как мамочку, посреди ночи… Au revoir! Желчный смех оборвался. Мирон резко открыл глаза — комнату заполнял черный клубящийся дым, несущий только холод и удушье. Парень не поднялся с кровати, лишь снова закрывая глаза, чтобы не щипало. Дым действовал усыпляюще, успокаивающе, как всегда действовал на него Охра. «Если я умру от этого, то хотя бы во сне», — насмешливо отметил Мирон про себя, погружаясь с головой в глубокую дрему. Он ожидал её увидеть. Знал, что она придёт. И сейчас стоял в абсолютно пустом сером пространстве напротив огромного чудовища, овитого длинными тонкими щупальцами. Он очень плохо её видел. Видимо, все же эта дрянь, в которую она окунула его в первый день, разлагает не только кожу и мышцы, но и все рецепторы. Он почти ослеп. Держаться на ногах было очень сложно. Парень прикладывал к этому все усилия. — Прошу… — прошептал он до того, как она успела напасть, — Пожалуйста, давай просто поговорим… Умоляю — я прекрасно понимаю, что ты ненавидишь меня, мам, пожалуйста… — Парень не знал, как обращаться к ней. Надеялся как-то попасть в нужную точку. Существо ощерилось всеми своими щупальцами и угрожающе двинулось навстречу. — Нет-нет, стой, прости! Виноват. — Мирон с усилием отступил назад, чувствуя, как подгибаются ноги. Монстр остановился, вскидывая голову и скрещивая тонкие человеческие руки на груди. — Я понимаю, за что ты меня ненавидишь. И даже понимаю, почему хочешь моей смерти. Но я не понимаю одного: в чем моё предназначение? Что я должен сделать? — Мирон закашлялся, ощущая на губах смесь крови и гноя и отступая ещё на шаг.  — Что должен сделать ты? Я расскажу тебе…  — заговорила она по-немецки. Мирон с трудом понимал, что она говорит, хотя немецким языком владел. Его приемные родители обучали его различной грамоте, в том числе и двум языкам. Голос старухи был хриплым и чрезвычайно громким, хотя и говорила она совершенно спокойно.  — Я же знаю, как ты страдаешь…  — Учтивость в её речи стала абсолютно внезапной для Мирона. — Ты сам знаешь, что ты — ошибка природы. Глупая ошибка, совершенная по огромной неосторожности. Я до сих пор корю себя… Но сейчас ты — грязное пятно в завершении гордого немецкого рода, формировавшегося не одно столетие. Твоё предназначение — спасти родословную. Спасти честь рода и семьи. Придай себя огню. Он очистит тебя. Заодно ты избавишь себя от страданий. — Старуха заискивающе покачала головой, на удивление сдержанно и спокойно держась перед парнем. Её длинные щупальца неспешно вились и покачивались вокруг неё, как змеи, а голос перестал дублироваться и умножаться в голове парня. — С чего мне вдруг очищать твой род, тем более, ценой собственной жизни? — Мирон не выдержал нагрузки и опустился на гладкую серую поверхность под ногами. — У меня есть друзья, которых я попросту не могу оставить, тем более сейчас. — Друзья! — старуха пугающе рассмеялась и глянула на него сверху, — Друзья? Ты на полном серьезе? Какие они тебе друзья?! Несчастный истеричный алкоголик-инвалид и глуповатый татарин. — Она приложила руку к лобной части маски. — Не татарин, а португалец, и Ваня вовсе не инвалид! — почему-то Федорова сильно задели ее слова, и он сразу же вспыхнул, как ребёнок, которому сказали, что он ещё маленький. — И уж тем более не истеричный. Да я за все время, что мы общаемся, ни разу не видел его психующим! — Мирон сжал кулаки. — Значит, ты многого не знаешь о своих так называемых друзьях. — она хмыкнула, овивая его руки длинными жгучими щупальцами и отрывая парня от земли, заставляя стоять. — Это ещё раз доказывает, что они «так называемые». Ты сам-то такой кому нужен? Видел себя? — она провела жгучим ядовитым щупальцем по его груди и несильно хлопнула по щеке. Сумасшедшая старуха своим поведением уже больше напоминала избалованную девчонку. Мирон не различал узоров на её маске, но видел, как блестят в прорезях безумные глаза. Парень зажмурился, стараясь абстрагироваться. Старуха скрипуче рассмеялась, отпуская его и позволяя снова упасть на колени на холодную поверхность. Мирон упёрся руками в пол, тяжело дыша. Почему-то каждый вдох давался с огромным трудом, хотя воздух был чистым и будто разряженным. — Давай договоримся так. Я даю тебе поблажку и шанс подумать. Я дам тебе время. Столько, сколько понадобится. Но ты взамен поклянись мне, что обдумаешь и твёрдо примешь для себя решение. Дата твоя. Назначай. — Дай мне год! — осмелел Мирон, откидываясь назад и поднимая на неё взгляд. — Полгода в твоём распоряжении. Мы ещё встретимся. Яркий свет залил все пространство, окружающее парня, и он резко зажмурился. На удивление, в этот раз Мирон проснулся абсолютно спокойно — без истерик, дрожи, ужаса и сбитого дыхания. Он был удивительно бодр и… Счастлив? Парень облегченно улыбнулся, снова чётко различая все объекты в пространстве его маленькой комнатушки. Хорошо. Не ощущать боли во всем теле, дичайшей слабости, не смотреть на мир, как сквозь толщу воды, не видеть жутких ран на руках. Он потянулся и обхватил подушку, вжимаясь в неё лицом. На душе было так радостно, словно он выиграл в лотерею. Фёдоров был изумлён собственным неподдельным счастьем, но он лишь снисходительно махнул рукой на собственные сомнения. Моменты детской радости нужно ловить даже в таких ситуациях — даже тогда, когда, казалось бы, все сложилось просто хуже некуда. Ему хотелось смеяться, кричать, кружиться на месте, крепко кого-нибудь обнять. Он давно не принимал свои привычные таблетки, а такой недосып и сильное перенапряжение сорвало ему какой-то кран внутри, выпуская психоз наружу, как бурный поток воды через сломанную плотину, как дикого зверя из клетки. Мирон быстро встал с кровати, расхаживая из стороны в сторону. Парень прильнул к смотровому окошку в двери — на часах, висевших в конце коридора, было почти пять часов вечера. Совсем скоро придёт человек, который устроит его в нормальной клинике, и Мирон не мог дождаться, когда он сможет наконец размяться и снова вдохнуть глоток свежего воздуха. Около десяти минут он безудержно нарезал круги по крошечной каталажке, напевая что-то слабо известное ему самому под нос, как вдруг дверь со скрипом открылась. На пороге стоял коренастый медбрат. Он прокашлялся, чего-то пробурчал негромко так, затем произнес: — Мистер Фёдоров, сэр, возьмите свою одежду. За Вами пришли, — и протянул парню сложённые вчетверо джинсы, толстовку и футболку. Мирон в момент оказался рядом и взял большую стопку из рук персонала с широченной искренней улыбкой на лице. — Большое спасибо! Я скоро подтянусь. — Он покивал медбрату и сам закрыл дверь перед его лицом. Парень быстро оделся, не задерживаясь ни на знакомой футболке, ни на практически родной толстовке, ни на любимых старых «конверах», хотя вообще парень просто обожал останавливаться и заострять внимание на всяких памятных или просто дорогих сердцу мелочах. Он постучал в железную дверь, и та почти сразу же открылась, выпуская Федорова из тесной каморки и позволяя расправить плечи. Мирон сунул руки в карманы и молча проследовал за персоналом, с лёгкой улыбкой окидывая восторженным взглядом коридоры и кабинеты, словно засиявшие новой жизнью. Он искренне улыбался, изучая каждый уголок, каждую стену и царапину на ней, каждый след от тяжёлой подошвы в бетоне пола заново, будто не ненавидел это место почти два месяца подряд. «Все обошлось! — думал он, заглядывая в открытые смотровые отверстия на дверях пустых камер. — Я мог тут на несколько лет застрять. Все просто чудесным образом обошлось». В приемном отделении, куда пока не пускали сотрудников служб, адвокатов и родственников, было не очень много народу. Бывшие пациенты небольшими «партиями» — по отделениям и этажам — покидали стены закрывшейся клиники с самого обеда, лениво перетаскиваясь по холлу. Завидев в дальнем конце обширного зала Эмигрея, Мирон перешёл на бег трусцой, отрываясь от медбрата и быстро сокращая расстояние. — Хаюшки! — выпалил он, поспешно отдавая «пять» своему приятелю, сейчас с удивлением смотрящему на него. — Здоров, раз уж на то пошло! — Эмигрей одобрительно хмыкнул, мельком скользя по сияющему Мирону. — Чего тебе такого вкололи? — поинтересовался он, стараясь не засмеяться. Мирон резко положил руки парню на плечи, восторженно улыбаясь. Его голос сошёл на свистящий шёпот: — Свободу, братишка, свободу! — отрывисто выдохнул он. И он говорил не только об освобождении из клиники. Свободу от всего: от ночных кошмаров, от Кота, от постоянного давления Мальтера, от давящих четырёх стен, от старухи… — Ты под чем-то. — Уверенно подытожил Уэлш, самодовольно ухмыляясь. — Так и думал. Кто за тобой приехал? — сменил он тему, окидывая приёмную ленивым взглядом. — Не знаю. Говорят, человек придёт из органов. Кто — понятия не имею. — Мирон все же успокоил свой пыл, тоже бросая короткие взгляды по всей зале приемной. — А за тобой? — он снова посмотрел на всего покрытого веснушками парня. — Старший брат. Честер. Он серьезный парень. Ну, как, серьезный… Нет, совсем нет. Но дело у него серьёзное. Настолько, что о нем в местах, где есть полиция, не говорят, — Эми улыбнулся, встречаясь глазами с насмешливым взглядом Мирона. Тот не успел ничего ответить — к парням подошёл санитар. — Пойдёмте, мистер Фёдоров. Вас уже ждут снаружи. Мирон улыбнулся Эмигрею и напоследок лишь легонько приобнял его. — Оставайся собой, ты необыкновенный, — произнёс он на прощание и направился в сторону уже знакомых черных парадных дверей следом за санитаром. Свет так же сильно, как и в прошлый раз, ударил в глаза — повышенная раздражительность рецепторов дала о себе знать. Мирон не успел толком проморгаться, как вдруг услышал топот и почувствовал сильный толчок в грудь, будто в него швырнули подушкой; сразу же после этого плечи парня были зажаты в тесные объятия. — Черт возьми, бро, какой же ты тощий! — раздался где-то над ухом возглас. — Порчи! — Мирон тут же распахнул глаза, забыв о солнце, и сжал парня в ответ, начиная подпрыгивать и вместе с другом кружиться на месте, — Мать моя — огромный монстр с тентаклями; Порчи, что ты тут делаешь?! — широченная улыбка непроизвольно озарила лицо Федорова, практически заставляя жмуриться от радости. — Мне позвонили сегодня с утра и… — Порчи выпутался из объятий Мирона, надеясь все же поговорить с парнем, смотря в глаза, — и попросили тебя забрать из больницы и отвезти на другой адрес. Сказали, что будет лучше, если это сделаю я. — И были чертовски правы! Боже мой, как же я по тебе скучал! — Мирон приятельски ударил Порчи в плечо, на что получил ответный хлопок и тут же был схвачен за шею в замок. Порчи принялся отчаянно растирать его короткую шевелюру кулаком. — Пойдём уже, тебя ждут. Машина на парковке, — португалец отпустил смеющегося парня и поспешно спустился по крутым ступенькам крыльца. Мирон сразу же последовал за ним, лишь внизу оглядывая здание больницы прощальным взглядом. Все же он надеялся никогда сюда не возвращаться. Буквально запрыгивая в старый «Ровер» Порчи, Мирон закинул исхудавшие ноги на переднюю панель над бардачком и откинулся на спинку сидения, съезжая вниз. — Вперёд! Навстречу свободной жизни! — воскликнул он, вскидывая руки вверх. — Сядь нормально! Вот тормознут — ты штраф выплачивать будешь, — добродушно рассмеялся Порчи, заводя джип. — С твоей-то машиной? Да этот старик пусть и старик, но такое может, что ему никакие бобики не помеха! — парень похлопал по боковой панели авто. — Поехали, ну же! Порчи покачал головой, не скрывая улыбки. — Вот безумец… — хмыкнул он, достаточно резко срывая джип с места. Машина разгонялась туго, но звучала при этом, как самый настоящий болид. Мирон все же убрал ноги с панели, но тут же открыл окно и высунулся почти наполовину, оглядывая представляющиеся взгляду красоты набережной Лондона. Порчи бесцеремонно ухватил его за локоть и, не отвлекаясь от дороги, затащил обратно в машину. — Если тебе снесут башку, некому будет платить за меня штрафы, — пояснил он с серьезным лицом. Мирон прыснул и ударил Виейру кулаком в плечо, после чего и тот раскололся и не сдержал смешка. Машина остановилась, утыкаясь носом в длинную лондонскую пробку. Порчи расслабленно откинулся на спинку сидения и развёл ноги в стороны, приоткрывая окно и закуривая сигарету из бардачка. — Ну, рассказывай. — Мирон закинул ногу на ногу и повернулся в сторону друга, тоже устраивая голову на массивном подголовнике. — Что рассказывать? — отвлечённо отозвался Дарио, доставая из бардачка тряпку и через окно протирая ей зеркало заднего вида. — Ну как, что? Я тебя почти два месяца не видел, а ты хочешь сказать, что ничего за это время не произошло? — Фёдоров хмыкнул, в очередной раз проводя ладонью по отросшим волосам. — А, ты об этом… Ну, как тебе сказать. Обо всем из ряда вон выходящем ты сам знаешь. — Ты о… — Мирон помедлил. — Я о Ване, да. Фёдоров кивнул. На самом деле, его очень интересовал один вопрос ещё с того момента, как Ваня приходил к нему в самый первый раз. — Порчи, расскажешь мне кое-что? — произнёс он, снова приковывая взгляд к другу. — Что именно? — Дарио стряхнул пепел в окно и повернулся к Мирону, немного продвигаясь в пробке. — Когда Ваня приходил ко мне, я видел, что он сам не свой. Я понимаю, что, возможно, давление Мальтера было для него стрессом, но все же… Расскажи, как вы вообще жили с ним в это время? Чем он занимался? Только максимально честно. — Веселость Мирона отступила, сейчас он был спокоен и удовлетворён всем, кроме вопроса, который мучил его. — Ваня-то? — Порчи глубоко затянулся, выглядывая сквозь пробку светофор. — Ну, если максимально честно, то сложно было жить, на самом деле. И он как раз был главной сложностью. — Порчи глянул на Мирона и столкнулся с его вопросительным взглядом. — Заставить его поесть было практически невозможно — экономил на всём. Зато пил, как сапожник. Домой приходил не так часто, а когда приходил, то пьяный вусмерть. Ему там на работе льготное бесплатное бухло было выделено. Типичная ситуация: Я сижу, смотрю телевизор в комнате. Слышу — в дверь ломится, но не громко — так, открыть пытается. Он всегда старался делать это тихо, вдруг я сплю. — Порчи снова стряхнул пепел и проехал ещё чуть дальше. — Я встаю, открываю дверь, и он буквально падает в квартиру — если не поймал, твои проблемы. Сгребаю его в охапку, тащу в комнату в полуживом состоянии, волоком. А к середине ночи просыпается, и начинается веселье… — Порчи вздохнул. — В итоге, он — чуть живой: желудок сводит, хотя уже ничего в нем не осталось, голова раскалывается, встать не может, чтобы не упасть обратно и не снести что-нибудь; я без сна и отдыха, и на следующий день оба отсыпаемся. Вечером проснусь — а его нет. И по старой схеме. Или же может быть так, что он приходит, — ну, как приходит — скорее, приползает, — и устраивает дебош с истериками. Чуть ли не в слезы; а как вдруг взбесится — так под раздачу попадают шкафы, полки, стены, вообще вся мебель. Бесится, кулаки в кровь сбивает, а у самого глаза на мокром месте. Меня, правда, миновало это каждый раз. И то повезло. В итоге — руки в мясо, сам в истерике, еле на ногах держится. Падает на пол в комнате, сворачивается в клубок, и не раскрутишь. Так и засыпает. А как камеры из дома все вынес, так вообще приходить перестал. Упал на дно синее-синее и не всплыл. Не думал, что у этого парня может быть такая жуткая депрессия. Видел его только один раз на улице — глаза пустые, весь осунулся, похудел сильно — бледный, как черт, одежда висит, как на вешалке, под глазами мешки, растрёпанный весь. Я даже удивился, что от него совсем не пахло спиртом, потому что на трезвого и адекватного он совсем не был похож. Я его за плечи схватил тогда, отвёл в сторону. «Ваня!» — говорю, — «Ваня, что с тобой? Пойдём домой, Ваня!» — а он будто не слышит меня. Смотрит своими пустыми глазами стеклянными, клянусь, не моргает даже, и закуривает. Я его встряхнул за плечи, а он мне даже ничего не сказал. Только покивал так, на "отъебись". Я его взял и потащил за собой, он совсем не сопротивлялся. Ему вообще, по-моему, плевать было. — Порчи снова хорошо затянулся и пропустил дым через нос, продвигаясь сквозь пробку ещё на пару метров. — Затащил буквально волоком в квартиру, посадил на кровать, смотрю на него, а он — сквозь меня. Жутко стало тогда. На самом деле жутко. Я думал, не выдержу. Когда человеку в глаза смотришь, а за ними пусто… Тем более, если этот человек — твой всегда весёлый жизнерадостный друг… — Дарио помолчал, вздыхая и стряхивая пепел за окно, затем продолжил. — Кое-как залил в него стакан воды, дал легкого снотворного. Он даже вырубился на какое-то время. Я наблюдал за ним ночью, чтоб никакой фокус. Смотрю на это изможденное непропорциональное тело — ноги длиннющие, тонкие, на руках все вены наружу… Не скелет, конечно, вовсе, но все равно картина пугающая. Спал плохо — скулил во сне. К часу примерно успокоился. А стоило мне к утру на часок сомкнуть глаза — улизнул. Больше я его не видел… По крайней мере, в сознании. — Порчи затушил бычок о стекло снаружи и бросил на асфальт. Мирон все это время слушал, прикусив язык. Он и сам не догадывался, что такое вообще может происходить с Ваней, ведь даже в последний его визит парень выглядел не так плохо, как говорил Порчи. Заботясь о его нервах, Ваня затолкал поглубже все, что с ним происходило, и старался выглядеть лучше, чем он себя чувствовал. И, главное, успешно — Мирон и не догадывался, насколько сильно искалечена душа парня. Фёдоров поджал губы и отвернулся к окну. Было тяжело слушать рассказ Порчи, но он сам об этом попросил. Парню казалось, что лучше бы светлая пелена неведения оставалась на его глазах. — Спасибо, что хоть честно. — Негромко произнес он, приоткрывая окно. — Дай закурить. — Возьми в бардачке. Больше половины пути прошло в молчании. Мирону не хотелось ничего больше говорить, Порчи лениво вертел руль джипа, докуривая уже третью сигарету. — Знаешь, я очень рад, что тебя отпустили. На самом деле. Скучал по тебе, бро. Мирон, затягиваясь, кивнул и слегка улыбнулся, медля. — Я тоже скучал по тебе, братан. — На выдохе произнес он, заполняя салон машины горьковатым дымом. — Почти приехали. Некий Зорин, кстати, готовится переводить Ваню в клинику здесь же, неподалёку. Госпиталь принцессы Грейс. Он, вроде как, очень дорогой, но Зорин сказал, что за все заплатит. — Порчи окинул улицу внимательным взглядом и повернул за угол. — Да кто, черт возьми, такой этот Зорин? — не выдержал Мирон. Он съехал чуть ниже на сидении, расслабленно разводя колени в стороны. — Да почем мне известно? Какой-то богатый мужик, которому Ваня якобы сильно помог с работой. Мне никто не докладывал. — То есть, нас спонсирует какой-то мужик, а мы не знаем, кто он? Ты это хочешь сказать? — Мирон перевел на друга слегка удивленный взгляд. — Я надеюсь, что Ваня все знает, понимает и потом расскажет нам. Фёдоров покачал головой. — Как знаешь, братан, как знаешь. Порчи заглушил двигатель и вышел из машины, дожидаясь Мирона. Тот поспешно закурил новую сигарету, вернул пачку в бардачок и тоже захлопнул за собой дверь. На входе в достаточно приличную больницу их встретил мужчина в костюме. — Благодарю, Дарио, — кивнул он. — Фёдоров, Мирон Янович, верно? Рад видеть Вас здесь. Пойдёмте со мной. Мирон молча кивнул, сделав глубокую затяжку, выбросил окурок, отдал «пять» на прощание Порчи и проследовал за мужчиной в костюме, скрываясь в тёплом помещении клиники. Регистрацию, а также почти весь приём врача Мирон провёл в раздумьях. Он вяло отвечал на вопросы, сохраняя перед глазами образ, нарисованный ему Порчи. В итоге довольно приятная женщина-психиатр не стала донимать его лишними расспросами и отвела в куда более уютную, чем в прошлый раз, комнату, дверь в которой была пластиковой, пропускающей свет, и закрывалась на обычный дверной замок, который запирался только на ночь во время обхода медсестёр, а в остальное время Мирон мог спокойно прогуливаться по клинике. В углу одиночной палаты из стены торчал небольшой туалет, рядом с ним — маленькая раковина. Чуть в стороне стоял небольшой стол с аккуратным стулом, на нем — настольная лампа и даже маленькое круглое зеркало. Кровать была вполне уютной, а на стене над ней висела достаточно красивая картина с полевым пейзажем. — Переодевайся, Мирон. Отдохни сегодня, а завтра займёмся твоим лечением, хорошо? — Мисс Уэйд, а именно так звали его нового психиатра, тепло улыбнулась, передавая Мирону одежду здешних пациентов. — Утром я за тобой зайду. Одежду оставь на стуле, медсестра заберёт её позже. Хорошо тебе отдохнуть. — Женщина вежливо кивнула и закрыла за собой дверь, оставляя Федорова наедине со своими мыслями. Парень послушно переоделся и опустился на кровать, сравнивая ощущения с клиникой Мальтера. Здесь он чувствовал себя скорее как в каком-то санатории, нежели в лечебнице, и ему это нравилось, хоть и было крайне непривычно. Мирон натянул до самого подбородка тонкое одеяло и закрыл глаза, прислушиваясь к тишине комнаты. Где-то за тонкой дверью на этаже играла расслабляющая музыка, еле доносящаяся до парня. Он внезапно почувствовал, как же ужасно изнеможен. А ведь действительно — полноценно он не спал уже очень давно. Постоянные кошмары, бессонница, нервное напряжение — все это высасывало его жизненные силы, и сейчас навалилось сверху тяжёлым облаком. Опустошая голову от лишних мыслей, Мирон вскоре перестал чувствовать своё тело, а затем и вовсе погрузился в глубокий спокойный сон.