Хитиновый покров

— Как, говоришь? — Аманда вскинула взгляд на Мирона, вертя в руках ручку. — Кот, говорю. Как… Бегемот, знаете? Русская классика… — женщина уверенно кивнула, и Мирон продолжил. — Мерзотная тварь. Я его прогнал. — И когда все это началось? — врач перекинула с плеча за спину густые черные локоны, мешающие ей писать. — В ноябре. Признаюсь честно, я был сильно пьян. Причём долго, примерно две недели я постоянно пил. Думаю, это спровоцировало первое видение. Если бы я не забыл тогда принять свои таблетки, то, скорее всего, не оказался бы в больнице. Друзья позвонили в скорую, когда я психанул. Увидел себя в зеркале гниющим трупом. — Мирон покачал головой. — Потом это прошло. — Прошло само? — женщина внимательно смотрела на молодого человека, и тот на пару секунд задержался на её глубоких зеленых глазах. — Ну, как Вам сказать. Мне хорошенько помог мой друг. — Значит, не само. Как он помог Вам? Мирон помолчал немного, припоминая. — Он усадил меня на место и просто поговорил со мной, подтверждая свои слова о том, что все в порядке, прикосновением к моему лицу. В тот момент я понял, что таких видимых изъянов на мне нет. Врач медленно кивнула, что-то чиркая в блокноте и подняла взгляд на пациента, внимательно его изучая. — Ваш друг имеет психологическое образование? Может, он сам изучал что-то? — Ваня — психолог? — Мирон хмыкнул. — Ничуть. Он просто чертовски домашний. Светлейший юноша. С ним всегда спокойно. — Фёдоров тепло улыбнулся, все так же смотря на своего нового врача. Аманда ответила ему короткой улыбкой. — Расскажите мне о нем. Какой он? Не стесняйтесь ничего, все останется между нами. — Ваня? Он простой, но в то же время ни на кого не похожий. И он искренне любит. Я редко встречаю людей, которые способны не ограничивать себя рамками «нормальности». Юноша, который может всем сердцем любить парня, девушку, собаку, город, весь мир… — Мирон улыбнулся, отводя глаза и принимаясь разглядывать тёмные обои кабинета, — Не имеет значения. Если он любит, он отдаётся без остатка. Всегда может подбодрить, улучшить настроение, развеять сомнения и избавить тебя от страха, даже если сам в ужасе. Просто обнимет или возьмёт за локоть, и все, ты в безопасности. Дома. Ваня — единственный, кому я могу позволить прикоснуться ко мне, даже когда я в бешенстве. Знаю, что для него это важно, и знаю, что мне станет легче. Он вообще будто живёт прикосновениями. И рядом с ним я понимаю, что становлюсь мягким и инфантильным. Наверное, он дарит мне ощущение свободы. Пропадает чувство какой-то извечной задолженности, от меня будто больше никто ничего не ждёт, не требует. Спокойствие и покой. Я больше никому не доверяю так, как ему. Сейчас он в сложном положении, но я верю, что он со всем справится. — Мирон оторвался от обоев и окинул взглядом весь аккуратный кабинет. Так было проще открывать душу. Хотя он и доверял Аманде, после Мальтера говорить было сложно. Мирон мечтал довериться кому-то. Он в этом нуждался, и сейчас, кажется, нашёл того, кому можно доверить часть себя. Парень был затравлен и искалечен изнутри, как брошенный пёс. Он хотел бы верить людям, но не мог. Единственный, кому он был по-настоящему верен, был прикован к кровати, и не представлялось ни одной возможности встречи. Ничего. Пройдёт два или три месяца, и все будет хорошо. Ваня восстановится после травм, Мирон подлатает голову, а Порчи наконец перестанет быть один. — Держитесь за него, Мирон. Вам вдвоём на самом деле будет намного легче жить. У Вас на редкость замечательный друг. — Аманда говорила серьезно, не отрываясь от записей. Мирону нравилось, что она не давила на него своим пристальным взглядом. — Вы правы, доктор. Он действительно поможет мне со всем справиться. — Он знал, о чем говорит. Помнится, как-то в своих мыслях Мирон назвал Ваню якорем. Так вот он был чертовски прав. Парень глянул на часы. До конца приёма оставалось примерно пятнадцать минут. — Вы раньше проходили лечение в клинике Ричарда Мальтера, если мне все верно сказали? — Доктор Уэйд оторвалась от блокнота и подняла взгляд на пациента. — Все верно, кроме фразы «проходил лечение», — Мирон хмыкнул. — Я бы сказал, «содержался». — Верно подмечено. Я не знакома с ним лично, но его клиника на слуху, мягко скажем. — Аманда отвлечённо улыбнулась, но затем будто опомнилась. — Ладно, я не о том хотела спросить. Какой диагноз он Вам поставил? — Диагноз? — Мирон хмыкнул, — Он не назвал мне диагноз. Все петлял и юлил. Уверен, он просто не знал, что сказать. Аманда покачала головой. — Хорошо. Вы хотите знать Ваш предварительный диагноз? — Она внимательно смотрела на Мирона и ждала. Не имела права озвучивать диагноз без согласия пациента. — Я заинтересован. — Кивнул парень, наконец приковывая взгляд к психиатру. — Судя по симптомам, у Вас отклонения от заболевания, с которым Вы знакомы уже много лет. Я пока не знаю, в какую именно сторону. Я поясню: это похоже на шизофрению, но Вы говорите, что можете контролировать ход своих видений, так? — Мирон кивнул. — Вот. А это уже идёт вразрез с классическими симптомами. Я вижу отголоски синдрома Котара… От этого можно избавиться, у Вас он не устоялся. Это мы исправим… — она заглянула в блокнот и пролистала пару страниц. — В целом, по моим прогнозам, мы сможем стабилизировать Ваше состояние за два-три месяца в том случае, если не обнаружится обострений. После выписки Вам придётся ходить на приемы частного психиатра. За продолжительность я не скажу сейчас, посмотрим по состоянию, но я опасаюсь, что посещать его придётся на постоянной основе. Вы сами понимаете, теперь Вы на учёте… Мирон молча кивнул. Он все понимал, однако мысль о том, что лечение не займёт годы и долгие-долгие месяцы, значительно подняла ему настроение. — Вот и хорошо… Сколько у нас до конца? Десять минут? Идите, Мирон, я Вас не задерживаю. — Женщина поднялась с места, и Фёдоров последовал её примеру. — Спасибо, доктор Уэйд. Ещё увидимся. — Называйте меня Аманда. Отношения врача и пациента должны быть более доверительными. — Психиатр обошла стол и остановилась неподалёку от Мирона. Тот слегка улыбнулся. — Тогда и Вы можете общаться со мной проще. Как с хорошим знакомым. Так привычнее, — он отошёл к двери. — Удачного дня! Аманда только кивнула на прощание. Покинув кабинет врача, Мирон с облегчением вздохнул и направился к комнате отдыха. Здесь ему предстояло провести долгое время, но он не испытывал каких-либо неприятных чувств по этому поводу. Он был абсолютно спокоен. Спокоен и счастлив.

***

Жаркий апрельский день согревал уставший от холода и дождей Лондон. Так хорошо Мирон не чувствовал себя уже больше полугода — с того самого момента, как угодил в клинику Мальтера. Парень подставлял снова живое здоровое лицо под яркие солнечные лучи, улыбаясь, как довольный кот. Порчи обещал заехать и забрать его из больницы в ближайшее время. Чёрная толстовка болталась на поясе Мирона, подвязанная за рукава; он был в одной лишь белой футболке, которая теперь не казалась ему настолько уж огромной в объеме. Парень стоял на крыльце клиники, с которой только что тепло распрощался, и теперь просто ждал приезда друга, наслаждаясь весной. Лёгкие перьевые облака ласково пересекали небо Лондона, будто гладкие складки шёлкового постельного белья. Деревья покрывались зеленой дымкой, на клумбах уже распускались первые нарциссы, а деловые шмели уже начинали покидать свои убежища. Мирон спустился с крыльца и раскинул руки в стороны, пару раз прокручиваясь на месте. Тёплый весенний воздух проникал в лёгкие, наполняя их новой силой. Даже курить перехотелось. Мирон знал, но никак не мог поверить, что наконец может вернуться домой. Порчи задерживался, и поэтому Фёдоров решил немного пройтись по небольшому парку возле клиники. Тёплый ветер на удивление ясного Лондона щекотал лицо, шею и руки парня, согревая и душу. В чьей-то машине неподалёку играла музыка (кажется, Mumford and Sons*). Мирон любил кантри, пропитанное истинным американским духом. Вообще Мирон любую музыку любил — в каждом жанре находилось что-то, что цеплялось за тонкую душу молодого поэта. Поэт! Как гордо звучит это слово. Хотя Мирон не считал себя поэтом в полной мере. Он вроде и писал стихи, но не воспринимал их так, накладывая на минуса, подготовленные его другом Порчи. Так они и работали в тандеме. Правда, Мирон, в отличие от Порчи, никогда не выставлял своё творчество на публику. О его увлечениях, не считая самого парня, знали только его близкие друзья, девушка и парочка приятелей. Катя. Он совсем забыл о ней за все это время. Наверняка девушка оборвала телефон ему, его друзьям и всем знакомым. Полгода. Он оставил её на шесть месяцев. Естественно, уже не было никаких шансов на продолжение отношений — Катя была очень стервозной и ветреной. Думая о ней, Мирон заметил, что больше не ощущает того приятного тепла в груди. Он вообще ничего не чувствовал. Даже если Катя и дождалась его (что вряд ли), Фёдоров точно не собирался продолжать отношения. Сейчас ему едва ли была нужна самка на шее. Мирон потуже завязал толстовку на бёдрах и пошёл обратно к главному входу в клинику. Он верно подгадал — уже издалека Фёдоров заприметил яркий козырёк кепки Порчи. Он улыбнулся, но что-то сняло с него эту улыбку как рукой. Рядом с Порчи сидел очень видный парень. В инвалидном кресле. И Мирон был бы рад знать, что глаза его обманывают, что он обознался, или даже что галлюцинации все же никуда не ушли… Но он узнал Ваню в отчаянно жестикулирующем смеющемся молодом человеке. Фёдоров сам не заметил, как по-женски прикрыл рот ладонью, стоя в воротах парка и смотря на друзей. Он боялся того, что Ваня никогда не сможет встать на ноги. Мирон знал, что без движения Евстигнеев сломается. Но сейчас парень весело размахивал руками, заставляя Порчи сгибаться от смеха. Взяв себя в руки, Мирон через силу сдвинулся с места и направился к ним навстречу. — Бро, вот ты где! — стоило парню подойти поближе, как Порчи тут же повернулся к нему и крепко обнял. Федоров не смог справиться с собой и полным боли и сочувствия взглядом уставился на раскинувшегося в кресле Рудбоя. Тот же в ответ смотрел ему в глаза понимающе. Сердце Мирона сжалось, когда Евстигнеев обхватил руками свою правую ногу и осторожно перекинул её через колено левой, скрещивая. Наконец Порчи перестал сжимать парня в тисках и позволил ему, выпутавшись, подойти ближе к Ване. Он не выдержал и опустился на колени, ладонями осторожно обхватывая костлявые ноги Рудбоя. — Ну же, что у тебя с лицом? — негромкий голос Вани заставил его оторвать взгляд от кресла и вскинуть его на яркие голубые глаза. Ваня наклонился, почти ложась грудью на свои колени и положил руки на плечи Мирона. — Все хорошо, слышишь? — тёплая улыбка образовала на слегка впалых бритых щеках аккуратные ямочки и складки. — Как же… Как же хорошо-то, чувак..? Ты что, совсем? Какое же это «хорошо»? — Голос Мирона сорвался. Он замолчал, поджимая губы и отводя глаза в сторону. Ваня цокнул языком и покачал головой, как можно мягче обхватывая друга за запястья. — Послушай меня. Что случилось, того не отменить. В этом никто из нас не виноват, а тех, кто был виноват, я уже давно простил и отпустил. Просто… Ну же, посмотри на меня. — Мирон не смел ослушаться. Он с трудом перевел взгляд обратно на Евстигнеева, с удивлением отмечая, что в его глазах действительно нет ни грамма грусти, боли или чего-то подобного. — Просто постарайся принять меня таким, какой я есть сейчас, хорошо? — Ваня примирительно вскинул брови. Мирон задержал взгляд на небольших белых шрамах на его лице. Издалека их было почти не видно, зато вблизи каждый детально различался. Страшно подумать, как кардинально один случай из… Нет, слово «изуродовал» тут не подходило. Даже со всеми шрамами и увечьями на первый взгляд Ваня был так же светел и обаятелен, как и раньше. Фёдоров поджал губы и кивнул. — Вот и хорошо. Поднимайся, поехали домой. — Ванины легкие руки еще на пару секунд задержались на плечах Мирона, но затем все же оторвались и обхватили ручной привод коляски. — Бухнем за освобождение! — Порчи вскинул вверх руки и направился в сторону своего неизменного старого «Ровера», стоящего неподалеку на парковке. Помолчав с полминуты, Мирон-таки поднялся с колен. — Тебе помочь? — неуверенно спросил он у Вани, опуская к нему глаза. Парень радушно пожал плечами. — Если хочешь. В принципе, это не трудно, но ты можешь повести, — Евстигнеев хмыкнул, слегка откидываясь на низкую спинку так называемой «активной» коляски, — Помощь мне позже понадобится. Рудбой развернул кресло в сторону машины, поднимая взгляд на Мирона. — Пойдем. Порчи долго ждать не будет. Так и попремся через полгорода своим ходом, будешь знать! Мирон наконец смог позволить себе искренне улыбнуться. Несмотря на обстоятельства, Ваня оставался прежним, а это главное. К новому положению друга привыкнуть будет нетрудно — в конце концов, он это предполагал. Осторожно обхватывая рукоятки на спинке кресла угловатыми пальцами, Мирон повел Рудбоя вперед, думая, как начать разговор. Ни единой идеи, ни одной мысли не было в голове. Лишь то, о чем лишний раз не стоило напоминать. В себя его привёл знакомый голос спереди: — Мирка, а ну-ка, помоги, — Ваня обернулся к нему, открывая заднюю дверь внезапно оказавшейся рядом машины. — Что? Как? — опомнился парень, немного растерянно глядя на друга. Тот помолчал несколько секунд, с интересом окидывая Федорова взглядом. — Сесть в машину помоги. — Повторил он наконец, чуть заметно улыбаясь. — Обычно это делает Порчи, но в прошлый раз он руку потянул. Не хочу снова причинять ему боль, знаешь. Мирон замялся на пару секунд. Он, если честно, не представлял, как вообще это можно провернуть. — Так, иди сюда. — Рудбой закатил глаза и поманил друга рукой. — Смотри, берёшь, как телку, вот здесь, — длинные цепкие пальцы сомкнулись на правом запястье Мирона, и его рука оказалась где-то в районе Ваниных лопаток. — И здесь, — вторая рука таким же образом коснулась острых коленей. — Я понял-понял… — Мирон хмыкнул, — Как телку, говоришь? Обычно после того, как я так хватаю телку, я ей присовываю. — Ещё раз, и по ебалу, — Ванин насмешливый голос прозвучал предупреждающе. Мирон кивнул, подставил шею, чтобы друг смог за него ухватиться, и оторвал его от кресла. Ну, а кто говорил, что будет легко? Хотя, смотря с чем сравнивать. Если с теми временами, когда Мирон таскал до дивана или кровати пьяного вдрызг Рудбоя пару лет назад, то да — пожалуй, легче. Парень чувствовал, как рука на его шее становится каменной от напряжения. Он поджал губы и осторожно опустил Евстигнеева на кожаное сидение машины. Тот ухватился руками за поручень над дверью и слегка подравнялся. — Спасибо, дружище. Не унывай, слышишь меня? — лёгкая ладонь пару раз хлопнула Мирона по щеке, и он улыбнулся. — Как скажешь, бро. Как скажешь. Закрыв дверцу, Мирон наклонился к коляске. Рядом тут же оказался Порчи. — Вон там внизу рычаг… — Португалец наклонился и буквально парой движений сложил инвалидное кресло, сделав его раза в два компактнее. — А хотя ладно, сам. Она не тяжелая, жди меня в машине. Мирон лишь кивнул и послушно уселся на пассажирское сидение, постукивая кончиками пальцев по передней панели. Шок прошел, оставив лишь неприятный осадок обреченности где-то на душе. Все же ему было чертовски жаль, что Ваня теперь не мог передвигаться самостоятельно. Он никому бы этого не пожелал. Даже ему, какому-никакому стороннему наблюдателю, было чертовски тяжело — что же творилось в голове и в душе Рудбоя, парень боялся даже думать. Он смотрел в зеркало заднего вида, как Рудбой лениво листает что-то в разбитом вдребезги телефоне, и ощущал, как под ложечкой волнительно посасывает. В нем внезапно проснулось неприятное желание копать. Копать все глубже и глубже, как некий тайный психиатр: выглядывать маломальские изменения выражения лица, вслушиваться в звук голоса, пытаясь уловить дрожь, надломленность или неуверенность, наблюдать за жестами, выявляя что-нибудь нервозное, анализировать Ваню, заглядывать туда, где он сам намеренно выстраивает стены, и ломать их, крушить. Увидеть, что ему больно. Увидеть то, что он прячет. Узнать, прячет ли вообще… Мирон с отвращением встряхнул головой. До того ему была неприятна эта идея, что Федоров заставил себя оторвать взгляд от Рудбоя и перевести его на только что севшего за руль Порчи. — Куда теперь? К тебе? — Мирон натянул легкую улыбку, окидывая цепким взглядом Порчи. — А у нас есть выбор? — последовал насмешливый ответ. А действительно — выбора не было. Мирон хмыкнул и развернулся к окну, предвкушая долгую расслабляющую поездку. Порчи легким движением руки включил магнитолу, откуда сразу же стала доноситься негромкая довольно приятная рок-музыка. Виейра любил легкий рок, хотя вот басы в битах всегда предпочитал пожестче. Порчи вообще был до черта противоречив, но в хорошем смысле, и это было одной из причин, за что все так искренне его любили. Порой он мог часами строить из себя серьезного деятеля искусства, а потом внезапно включить инфантильного придурка и выкинуть что-нибудь детское, например, внезапно сорваться, достав старый скейт, и броситься серфить улицы промозглого Лондона. «Странный он парень, этот Порчи, — насмешливо думал Мирон, мельком скользя по другу взглядом. — Хотя кто из нас не странный? Все мы своеобразные, сказать бы помягче. О себе уж и вовсе молчу. Смысл говорить о странности человека, переступившего порог не одной психиатрической лечебницы?» — Мирон усмехнулся, откидываясь на спинку сидения. На самом деле он был благодарен Аманде, буквально поднявшей его с колен. Он был чертовски запуганным и нервным, когда поступил к ней в клинику. Подрывался от каждого резкого шороха, боялся увидеть вокруг себя людей с этими жуткими разлагающимися лицами, встретиться лицом к лицу с Мальтером, безумной старухой или подлым котом. Но она показала ему, что все позади, научила сдерживать панику и страх, даже объяснила, что делать в случае повторения симптомов. Всю благодарность за невероятное терпение и немалый труд этой женщины Мирон не мог бы высказать даже при всем своем богатстве словарного запаса. Часть пути прошла в расслабляющем молчании — Порчи внимательно следил за дорогой, Мирон же изучал виды за окном и думал о своем. Федоров поднял взгляд к зеркалу заднего вида и скользнул взглядом по прислонившемуся к окну мирно задремавшему Ване, упирающемуся в стекло дужкой очков. — Слушай, Порчи… — начал Мирон негромко, не отрывая взгляда от спящего друга. — Мм? — отозвался Дарио, кидая на Федорова вопросительный взгляд. — Как он? Виейра тоже мельком глянул в зеркало. — Поначалу было очень плохо — истерики по ночам, депрессия почти на целый месяц… Сейчас уже вроде привык. По крайней мере, ведет себя как прежде. Прибавились только постоянные шутки про ноги, неудачников, немощных инвалидов и ограниченные возможности. Убрал в дальний шкаф все вещи с коротким рукавом. Не знаю уж, что ему в голову взбрело, но на себя без верхней одежды старается не смотреть. Я думаю, это как-то связано с татухами. А в целом обычный веселый Ванька. — Порчи пожал плечами, делая длинную паузу, но затем снова оживляясь. — Но заботиться о нем откровенно сложно. Как бы я его ни любил и как бы ни уважал нынешнее положение, сил у меня едва хватает постоянно таскать всюду эту коляску, да еще и его самого порой. Понимаешь, в смысле, он же ведь ни помыться сам не может, ни одеться… — Порчи вздохнул. — Главное, на самом деле, что он хотя бы психологически борется с этим. Если бы он так и оставался депрессивным овощем, как в первые дни, я бы вообще не выдержал. Мирон кивнул. Он понимал, что внезапно свалившаяся на одинокого неопытного Порчи ответственность за беспомощного инвалида сильно придавливает парня к земле, но теперь он готов был взять часть работы на себя и облегчить обоим друзьям жизнь. — Я тебе помогу. В конце концов, я отчасти виноват в случившемся, что бы он ни говорил. Теперь это моя обязанность. Хотя это, в общем-то, в целом моя обязанность. Порчи лишь кивнул, возвращая взгляд к дороге. Минут через пять он снова нарушил тишину. — Он изменился. В смысле, да, он вроде и тот же, но у меня есть такое ощущение, будто что-то сломалось и уже никогда не будет как прежде. Не могу точно описать. Он стал более задумчивым и нелюдимым. Более одиноким в кругу людей. Я пытаюсь это исправить, и ему вроде хорошо со мной, но порой он настойчиво требует одиночества. Ночами плохо спит. В общем, лучше бы он бухал, как в прошлый раз, серьезно. — Порчи вздохнул, а Мирон неодобрительно нахмурился. — Бро, имей совесть. Если бы он бухал так, как ты описывал раньше, он бы уже откинулся. Думай не только о себе. У Вани далеко не самый слабый организм, но за почти полгода безвылазного пьянства он бы сгнил изнутри. — Мирон снова глянул в зеркало заднего вида, следя, чтобы Рудбой не проснулся от их разговора. — Ты сам говорил, что после того, как он вынес камеры, он был чуть ли не при смерти. Так сколько тогда прошло? Месяц? — он хмыкнул, глядя на Порчи осуждающим взглядом. — Ну даёшь, бро, будь осторожнее со своим эгоизмом. Откуда ты его вообще нахватался? Виейра раздраженно отмахнулся. — Да понял я, ну не то слово подобрал, чего ты взъелся? — тут же заворчал он, вертя баранку руля в сторону довольно опрятных недорогих кварталов. — Да просто кажется мне, что не он один изменился. Чего-то не помню я, чтобы ты когда-то думал о себе больше, чем о других. — Мирон покачал головой. — Что с тобой, дружище? Может, случилось что? — он повернулся на сидении в сторону Дарио. Тот только пожал плечами. — Сложно сказать. Может, и произошло что-то. Но это где-то внутри, я не знаю. Я порой на самом деле ужасно поступаю и с ним, и с другими своими приятелями. Я скажу тебе откровенно, но только тебе, бро, мне сложно это признать. На самом деле, за то время его алкоголизма, затем жутчайшей депрессии, потом то, что есть сейчас… Заебало меня это, бро. Я от него чертовски устал. Порой все хорошо, но временами мне хочется его нахрен убить, чтобы ни его, ни себя уже не мучить. Возможно, мне просто нужен отдых. Мирон медленно кивнул, задумчиво окидывая Порчи внимательным взглядом. — Я понял тебя, дружище. Я понял. Тебе на самом деле надо будет взять отдых. Скатайся с девушкой в Питер, не знаю. Куда-нибудь ещё. Тебе есть на кого его оставить. — Мирон улыбнулся, но настолько неискренне, что сам себе поразился. В данный конкретный момент он испытывал острую неприязнь к словам и действиям Порчи, чувствовал, как внутри запустился необратимый процесс. Уже ничего не будет как раньше. *** Порчи вцепился короткими пальцами в руль, периодически поглядывая то на устало глядящего в окно Мирона, то на спящего сзади Рудбоя. Разговор с Мироном оставил неприятный осадок на душе — Дарио чувствовал, что ляпнул лишнего, сдвинул что-то. Все они изменились — он действительно стал более эгоистичен, Мирон огрубел и сделался ещё более задумчивым и молчаливым, чем раньше, а о Ване и говорить не стоило. Порчи чувствовал холодок, висящий в воздухе между ним и Фёдоровым, но надеялся, что он развеется, когда они снова сойдутся вместе. Это было глупо и наивно, но таким был этот добродушный португалец. Или… Когда-то добродушный? Порчи отогнал неприятные мысли, тормозя возле небольшого одноэтажного частного домика, в котором он проживал много лет назад один, а затем с Ваней в последние четыре месяца. Этот дом он купил давным-давно, но долгое время в нем жила его сестра, которая полгода назад уехала учиться в Штаты, оставив имущество на хозяина. Домик был так себе — в нем было три комнаты, просторная душевая, гостиная и небольшая кухня. В принципе, этого вполне должно было хватить для жизни троих друзей. — Выгружайтесь, — произнёс Порчи, заглушив машину и отстёгивая ремень. — Ты уже обратно сюда переехал? — Мирон хмыкнул, — Как давно? — Месяца четыре. Оказавшись на улице, Порчи вдохнул воздух полной грудью. Надо выпить, определенно. Открывая багажник, он слышал, как Мирон по-русски переговаривается о чем-то с заспанным Евстигнеевым. Потоки незнакомых фраз ласкали слух. Обычно Порчи любил вслушиваться в русскую речь — ничего не понимать, но пытаться догадываться о смысле сказанных слов. Однако сейчас эта приятная мелочь не отозвалась в душе португальца. Запахло вишневым дымом. Ваня как обычно закурил, не выходя из машины. В общем, Виейра был не против. Он сам постоянно прокуривал салон старого «Ровера», а вишневый аромат добавлял изысканности в стойкий запах, исходящий от кожаных сидений. Порчи слышал Ванин негромкий хриплый смех и неодобрительное цоканье Мирона. «Опять пошутил про инвалидность?» — догадался португалец, вытаскивая из багажника небольшую канистру с омывателем для стёкол и обходя машину с той стороны, где находились друзья. — Надеюсь, никто не против, если я скатаюсь на заправку и ещё кое-куда? — он глянул на внезапно заулыбавшегося Ваню. — Да ради Бога, чувак, в чем проблема? Главное, сильно не задерживайся. Коляску можешь не доставать, смысла в этом ноль. — Как скажешь. Я быстро, обещаю. Порчи направился к дому, отпер дверь и снял тонкую ветровку, оставляя её на крючке у входа. Затем он вернулся к машине и вручил связку ключей Мирону. — Ведите себя хорошо, Ваня за старшего! — хмыкнул он насмешливо, открывая массивный капот и откручивая бачок омывателя. — Да поше-е-ел ты! — рассмеялся Мирон, скрещивая руки на груди. — Ты что-то имеешь против? — с наигранным возмущением поинтересовался Рудбой, а дальше снова стала раздаваться неразличимая речь, смешанная со смехом. Порчи лишь добродушно отмахнулся, до краев заливая омыватель в бачок и закрывая капот. — Ну все, ребят, теперь уж точно выгружайтесь. Я поехал. — Произнёс он, садясь в машину. Сзади вздохом донеслось Ванино ленивое «У-у-уй, блять…» и смешок Мирона. Порчи наблюдал за тем, как краснеет от тяжести лицо Мирона, как становятся виноватым взгляд Вани, как белеют костяшки его сжатого кулака, лежащего на животе, и становятся тонкой плотной линией губы. Он покачал головой. И когда уже Рудбой перестанет чувствовать себя виноватым перед каждым, кто предлагает ему помощь? Видимо, никогда. Такой он человек. Виейра раздраженно ударил рукой по рулю и завёл машину, трогаясь сразу же, как только закрылась задняя дверца. Ему нужно было развеяться. Конечно, возвращение Мирона было замечательным известием для него, но португалец так устал от всего происходящего, что не мог долго радоваться чему-либо. Парень приоткрыл окно и разогнался настолько, насколько позволял дорожный трафик. Остановившись на первом же светофоре, он резко уткнулся лбом в руль и громко зарычал, почти сразу же ударив по кнопке клаксона кулаком. Время пройдёт, все наладится. Наладится. Наладится. Все наладится…

***

— Это очень круто, что ты вернулся! На самом деле, Мир, я даже не ожидал, что все получится в такие короткие сроки. — Ваня устроился поудобнее в домашней коляске и снова с помощью рук уложил одну ногу на другую. Он замечал, как мелкий лихорадочный тремор сотрясает плечи и особенно пальцы, но старался скрыть это от Мирона, сейчас спокойно орудующего чайником. — Знаешь, я тоже не ожидал. То есть, как… Аманда, конечно, сказала мне, что мы уложимся в этот срок, — Мирон махнул рукой и слегка прищурился на один глаз, все не отрываясь от чайника, словно рассказывал все ему, — но я ей не поверил. Сам подумай — я два месяца проторчал в клинике Мальтера и вместо ремиссии получил только ухудшения. Естественно, я не верил в то, что за два месяца можно избавиться от такого вороха симптомов, что я нахватал. — Фёдоров пожал плечами и улыбнулся. — Но, как видишь, все, вроде бы, хорошо. Ваня вздрогнул, когда Мирон неожиданно перевел на него взгляд, и тут же улыбнулся ему в ответ, надеясь, что друг не заметит нездоровой паники в его глазах. На самом деле, парень лишь ждал, когда Порчи привезёт вискарь, и он наконец сможет расслабиться. Обычно подобное состояние настигало его ближе к ночи, но на сегодня, видимо, было многовато эмоций. — Я удивляюсь, как ты вообще можешь пить чай с сахаром? — Мирон насмешливо скривился. — Это же оскорбление. Ты в Лондоне, чувак, не в Бутово. — Ну уж извини, тонкая британская натура, я до мозга костей русский! — с той же усмешкой фыркнул Рудбой, сцепляя сведенные мандражом пальцы в замок. — Скажи спасибо, что я не китаец! Будь я им, я бы тебя вообще казнил за это, — рассмеялся Мирон, протягивая другу кружку с чаем. Ваня осторожно обхватил горячие стенки двумя руками и поднял вопросительный взгляд на Федорова, который почему-то не собирался убирать руку из-под его ладоней. — Чего? — осторожно спросил он, растерянно смотря в изучающие его голубые глаза. — Ты как? — Мирон опустился на корточки перед коляской. — В порядке, — немедленно отозвался Рудбой, неуверенно улыбаясь. Фёдоров в ответ лишь неодобрительно покачал головой и забрал у парня чашку, ставя её обратно на стол, а затем руками обхватывая сильные плечи друга. Мысленно Ваня с каждой секундой отчаяннее сокрушался, что ему не удалось скрыть все от Мирона. — Вань… Тебя колошматит всего, какая тут норма? Что с тобой происходит? Евстигнееву казалось, что он сейчас взорвётся. Ну зачем этот мудила продолжает?! Ваня слабо дёрнулся, даже не лелея надежду освободиться. Он хотел откатиться назад, но колеса встретились со стеной. Тогда Рудбой резко вскинул взгляд к потолку, поджимая губы. Он чувствовал, что его трясёт сильнее. Руки дрожали уже как у старика с Паркинсоном. Он сделал глубокий вдох и, сгорбившись, прислонился лбом к угловатым суставам на больших пальцах. — Вань… — очень осторожно начал Мирон, словно не зная, чего ожидать, но Рудбой его перебил. — Послушай, не надо… Ты рискуешь, Мирон, рискуешь… — его тихий дрожащий голос был по-настоящему предостерегающим. Парень надеялся, что друг оставит его в покое хоть на пару минут, даст оправиться, но тот как назло гнул свою линию. — Вань, я понимаю, что ты сейчас чувствуешь… — Мирон отстранился на несколько сантиметров, и очень вовремя. — Да нихрена ты не понимаешь!!! — Рудбой взорвался, срывая с себя очки и молниеносно швыряя их в сторону. — Что ты понимаешь? Что?! Ты, блять, поймёшь меня, когда без ног останешься, сука! Когда сам даже с кровати встать не сможешь! Когда захочешь кому-нибудь ебло разбить, но не дотянешься! Понимаешь?! Вот тогда только ты поймёшь! А сейчас ты нихрена не понимаешь! — он закрыл лицо ладонями, лишь бы не видеть ошеломлённого лица Мирона, не слышать его пустых извинений, причитаний… Его всего колотило крупной дрожью, он еле мог дышать. И чего только Фёдоров прицепился? Хотел доказать себе, что он прекраснейший психолог? Или, может, Шерлок? В любом случае, он не угадал. Ваня слышал, как скрипнула кухонная половица, и резко задержал дыхание до головокружения. — Стой… — сипло выдавил он, кое-как отрывая ладони от лица и через силу поднимая взгляд на уже стоящего в дверном проходе к нему лицом Мирона. Тот замер, примирительно поднимая ладони вверх. — Не уходи… Пожалуйста… Прости меня… — Рудбой осторожно провернул ручной привод коляски, подкатываясь где-то на метр. Он не знал, что им двигало в этот момент. Вероятно, он сходил с ума и не контролировал себя, но его тянуло к Мирону, и при этом из груди хлестала обида и ненависть: к Мирону, к самому себе. Он чувствовал себя безмерно виноватым и нуждался в прощении. В утешении. Фёдоров осторожно двинулся навстречу, опускаясь на корточки перед коляской и обхватывая Ваню за плечи, притягивая к себе. — Тише, ничего. Все хорошо. Тебе не нужно извиняться, это ты меня прости. Ваня негромко рассмеялся ему куда-то в плечо. — Так они до вечера извинялись друг перед другом… — часто-часто судорожно вдыхая, иронично произнес он, вжимаясь в Мирона. — Ну все, тихо, помолчи. Молчи. Все хорошо. И Ваня чувствовал, что стало легче. Этот срыв будто сбросил камень с души, послужив некой эмоциональной разгрузкой. Тело постепенно переставало дрожать под крепкими объятиями Федорова, перед глазами исчезли мелькающие цветные круги, а к рукам наконец вернулась способность нормально сжиматься в кулаки. — Прости, это по-гейски… — немного нервно усмехнулся он, отстраняясь от крепкого тела Мирона и большим пальцем утирая глаза от неожиданно выступивших слез. — Разве? — Фёдоров хмыкнул, — Ладно тебе. Тут нет никого, кто мог бы понять все неправильно. Так что успокойся, слышишь? Я никому такого не говорил, но я никогда не против объятий. По крайней мере, с тобой… — В глазах Мирона блеснул азарт, — А теперь сделай вид, что ничего не слышал. Ты просто всегда это знал, окей? Несерьезный голос сразу же успокоил Рудбоя. Он улыбнулся и снова откатился назад, все же забирая со стола свой чай. — Так точно, капитан, — кивнул он, прижимая кружку к губам. Его лицо все ещё горело, а по мышцам разливалась слабость, но сейчас парня все устраивало. Его накрыло до изумления огромное облако спокойствия и умиротворения, из которого не хотелось выпутываться. Чай еще не успел остыть, и Рудбой сделал большой глоток, впитывая кожей аромат жасмина. — Ну расскажи хоть что-нибудь. Случилось хоть что-то, что можно теперь рассказать, пока меня не было? — Мирон тоже взял свой стакан и сел за небольшой квадратный кухонный стол. — Ну, как тебе сказать… Храмов приезжал специально. Выбил для меня одну из камер, что я продал — мою самую первую. Сказать, что я был счастлив — ничего не сказать. Я по нему очень скучал. Кстати, знаешь, что забавно? — Рудбой повернулся на коляске в сторону большого ящика и достал оттуда пачку печенья, ставя ее на стол. — Мм? — отозвался Федоров, отвлекаясь от разглядывания рисунка на кружке. — Старый, сколько я себя помню, в шутку дрочил меня из-за тощих хилых рук. Зато сейчас руки и пресс — самые, наверное, крепкие мышцы в моем теле, несмотря на то, что я как дрищом был, так им и остался. — Ваня хмыкнул, откидываясь на спинку кресла. — Да, я заметил. Ты мне своими каменными руками на шее наверняка синяк отдавил. — Мирон отпустил добродушный смешок. — Это только начало, дружище. Если не бросишь меня, тебе еще долгие годы это терпеть. Мирон какое-то время молчал, но затем все же осмелился спросить: — Так все же, Вань… Что произошло-то? Почему все это теперь так? У меня куча вопросов, знаешь, на самом деле. — Защемление нерва. Врачи сказали, что операция невозможна, по крайней мере, пока. Придется жить так. — Рудбой помолчал, чувствуя, как повисает неловкая пауза. — Да ничего, привыкну. Могло быть хуже. Повезло, что хоть не ссусь, знаешь, в штаны. Я тебе серьезно говорю, повезло — еще немного выше, и я бы еще и без пятой точки остался. А вот это уже было бы не смешно. — Я тебе так скажу, бро, это и так не смешно, — покачал головой Мирон, извлекая из пачки небольшое печенье. — Да брось! Смешно порой. Особенно когда некоторые люди пялятся на тебя, как на музейный экспонат. Мне нравится не соответствовать своему образу. Вот что ты себе представляешь при слове «инвалид»? — Ну-у… — Мирон задумчиво потер подбородок. — Не знаю даже. Глубоко несчастного человека в коляске, который прячет все за маской улыбки? — Верно говоришь. Так вот мне нравится не быть таким уж глубоко несчастным и фальшивым. Я знаю, что эта моя жертва была не напрасной. Это и не дает мне сильно унывать, понимаешь? — Рудбой пожал плечами. — Да? — Мирон иронично вскинул бровь. — А как ты объяснишь то, что произошло пять минут назад? Ваня тут же раздраженно нахмурился. — Брось, всякая херня порой случается. Обычно такого не бывает. Евстигнеев лгал, не краснея. Лгал, кажется, самому себе. Ведь, конечно же, это не он прятался под слоями одежды, надеясь скрыть от себя же свое прошлое. Не он скулил по ночам, сжимаясь в клубок на кровати. Не он постоянно боролся с нервозным мандражом в руках. Не он жалел о том, что выжил после того падения. Не он запирался в ванной часами, лишь бы отгородиться от взглядов, кажущихся ему презрительными, и избивал свои бесчувственные бедра и колени тоже не он. Кто-то другой. Кто-то чужой. Мирон пожал плечами. — У меня нет оснований тебе не верить. Я еще не видел всей картины. Но вот через месяц-другой я еще поспорю с тобой на эту тему. Щелкнула входная дверь, и из прихожей донесся текучий голос Порчи: — Мужики, я припер «Джек». Развлекаемся!

***

Вся компания была уже изрядно подвыпившей. На всю квартиру раздавался бодрый атмосферный бит, под который Порчи со слегка заплетающимся языком быстро зачитывал какие-то безумные рифмы. Мирон допивал вторую на троих бутылку виски, периодически вторя другу, а Ваня, не особо вовлеченный в культуру рэпа, просто пропускал через себя бешеный бит, активно «танцуя» локтями и ритмично качая головой. Отчитывая последние строки, Порчи с размаху уселся на диван и вскинул руки вверх, издав победный клич, который тут же был поддержан обоими его друзьями. — Порчанский, это очень достойная ебсь! Ты благодаря ей можешь на самом деле всплыть… Ну нет, не в смысле, что… — Ваня запнулся, подбирая слово, которое опровергало бы напрашивающуюся метафору с всплывающим говном, но пьяный мозг никак не хотел работать. Мирон и Порчи взорвались смехом. — Я тебя понял! — еле выговаривая слова — что удивительно после такой быстрой читки — ответил Порчи, поднимаясь на ноги и пошатываясь. — Повторим же тост за то, что не тонет! Мирон и Ваня же уже буквально катались со смеху. — Тебе уже хватит! — сквозь смех еле выдавил Мирон, поднимаясь следом и отбирая у португальца стопку. Рудбой объехал диван сзади и пригреб со стола оставленную Мироном почти допитую бутылку, вливая в себя практически все ее оставшееся содержимое залпом. — Младойчелаек! — Мирон все еще не мог справиться с приступом смеха. — Младойчелаек, а, между прочим, вождение в нетрезвом виде… Вождение, бля, запрещено! Ваня не выдержал и взорвался, чуть не пустив виски носом. Почти тут же он был перехвачен поперек живота и закинут на плечо. — Блять! — не сдерживая изумленной улыбки, вскрикнул парень, так неожиданно оказавшийся в воздухе. — Поставь! Ой, тьфу, блять, положи! Я бы пнул тебя по ебалу, клянусь; Мирон, брось каку! Блять! — допивая бутылку прямо в таком положении, выл Рудбой, стуча Федорова одной рукой по спине. Порчи заливался оглушительным визгом сзади. — Я изымаю у Вас нахуй транспортное средство… То есть, Вас у транспортного средства! Проследуйте со мной! — заливался Мирон, все не отпуская парня. Он, так и держа почти двухметрового Рудбоя через плечо, направился в свою новообретенную спальню. — Я тебе лицо сломаю, Мир! — возмущался уже переставший сопротивляться Евстигнеев, смиренно свисая с плеча поперек живота. Он коротко вскрикнул, когда был совершенно неожиданно брошен на кровать, как какая-нибудь девка, да еще и почти сразу же придавлен сверху тяжелым Мироном. Парень хрипло задыхался от смеха, пытаясь сдвинуть друга с себя. — Вы, говорю, арестованы! — вынес вердикт смеющийся Федоров, отчаянно сопротивляясь Ваниным попыткам вырваться. — Смирно лежи! Я спать хочу, мне неудобно! И ржать прекрати, я ж так, блять, оглохну! — ворчал он, хотя и сам никак не мог успокоиться, давясь приступами хохота. Ржач же Рудбоя превратился в какой-то бешеный сиплый скулеж. — Сука-а-а… Никогда не думал, что буду так тупо арестован за вождение в нетр… Нетр… В нетрезвом, сука, виде… — уже выдыхаясь, заключил он, пытаясь взять передышку. — Заебал, ровно лежи! — Мирон пихнул парня в бок, и тот наконец перестал смеяться, переводя дыхание и тупо улыбаясь в потолок. Он старательно не позволял векам смыкаться, но все его старания были напрасны — все же выпил он немало. Еще минут десять Мирон возился где-то сверху, отдавливая своим весом правый бок, но вскоре он крепко уснул, завлекая за собой и Ваню. Рудбой был уверен — в эту ночь припадка не случится. Он в кои-то веки будет спать спокойно.