Хитиновый покров

Раннее утро встретило Мирона далеко не приятным пением птиц и ласковым солнечным лучом на лице, а оглушительным ливнем за окном и невыносимой головной болью. Фёдоров прислушался к своему телу: дикая боль пульсировала где-то в шее, отдаваясь в голове. В остальном же все вроде было не так уж плохо. Судя по ощущениям, голова Мирона лежала на чьей-то мерно вздымающейся груди. На чьей, он никак не мог припомнить, а грязно-зелёная кофта перед глазами ни о чем особо не говорила — парень старался не шевелиться, чтобы не усугубить и так незавидное положение, а потому обзор у него был так себе. Он нашарил на покрывале рядом теплую жилистую руку и приподнял её на уровень глаз, по татуировкам безошибочно узнавая Ваню. Ладно, могло быть хуже. Дыхание парня было хриплым, немного свистящим. Мирон догадался, что все дело в так и не заживших до конца рёбрах и лёгких. Он хотел было подняться, чтобы перестать давить на повреждённую грудную клетку, но стоило ему чуть пошевелить головой, как боль взорвалась с новой силой, да так, что в глазах потемнело. Мирон тихонько взвыл и вернулся в прежнее положение, страдальчески вздыхая и закатывая глаза. — Ва-а-ань… — простонал он, несильно пихая друга рукой в бок. — Ваня, блять, имей совесть! Ну не в одиночку же мне страдать… — Фёдоров насмешливо хмыкнул, слегка хлопая Рудбоя ладонью по плоскому животу. — Успеется, Мир, отъебись… — донеслось где-то сверху еле различимое сонное бормотание. Мирон негромко сипло рассмеялся, закрывая глаза. — Ха-а, ругается! Значит, живой. Уже хорошо. — Фёдоров добродушно обхватил Ваню одной рукой, слегка потрепав его по худому боку. — Ничего, бро, ты прав. Ещё помучаешься, а сейчас спи, счастливый. Спи, пока можешь… А потом я убью тебя и всю твою семью. — Почему-то, несмотря на боль, у Мирона было замечательное настроение. Он даже сам удивился такой детской задорности с самого утра. — Ага, начни с себя… — Рудбой легко повёл плечами, сонно вздыхая и почёсывая шею свободной рукой. Мирон широко улыбнулся, все же намереваясь ещё разок попробовать встать. — Хорошо, ты сейчас меня уделал. Как скажешь, бро. — Он осторожно упёрся руками в матрац и снова приподнялся, но боль, казавшаяся утихшей, таковой лишь прикидывалась. Мирон недовольно выругался про себя, снова ложась, но уже не на грудь, а на плечо. Он прекрасно понимал, что если сейчас положит голову на ровную поверхность кровати, то попросту лишится её, поэтому использовал друга в качестве ортопедической подушки, что последнего, кажется, не особо устраивало. — Ты заебал вошкаться! Ляг уже нормально и лежи, либо свали нахуй отсюда, — все так же сонно, но с весомой долей раздражения произнес Ваня, поворачивая голову и утыкаясь лицом в затылок Мирона. — Пожалуйста… — даже жалобно добавил он под конец. — Спи уже. Я постараюсь, честно. — Мирон слегка хмыкнул, как бы успокаивающе проводя ладонью по груди Рудбоя. Он чувствовал, как неровное тёплое дыхание скользит по черепу сквозь густые короткие волосы, вызывая мурашки по всей спине, как вздымается грудная клетка под рукой, мерно её покачивая, и чувствовал спокойствие, волнами разливающееся изнутри. Вот так просыпаться с похмелья он, в общем-то, был не против. Так справиться с головной болью было куда легче, плюс ещё можно было практически безнаказанно донимать кого-то с утра пораньше. Смущало только то, что лежать на своём друге не то по-гейски, не то по-бабски, но об этом он старался не думать. Мирон уже рассуждал о том, что рядом с Ваней чувствует себя хорошо. Он не знал, как это объяснить, не влезая в метафизическую ебсь типа «хорошей ауры», «энергетики» или «судьбы», поэтому и не пытался. Просто находился в поле этого человека и чувствовал себя лучше. Также он отмечал про себя, что это чувство совсем не походило на любовь, которую он испытывал к девушкам. Если и любовь, то, скорее, платоническая. Шум дождя не раздражал, а скорее, наоборот, начинал нравиться. Головой Фёдоров понимал, что пора оторвать зад от кровати и сходить за таблетками, умыться, начать подавать признаки жизни, но ленивый червь внутри него убеждал остаться на месте и пока одерживал победу. Мирон вздохнул, устраиваясь поудобнее на Ванином плече. Голова болела уже не так сильно, а мерные движения груди под ним только вгоняли в транс. Фёдоров даже не заметил, как сами собой закрылись глаза и расслабилось все тело, становясь мягким и неуправляемым. Краем уха он слышал гул дождя, капли, падающие с крыши на металлический карниз, и совершенно неосознанно засыпал. Разбудил его резкий звук вибрации Ваниного дребезжащего телефона на тумбочке рядом. Мирон недовольно поморщился, надеясь, что звонящий не так назойлив, и в конце концов он поймёт, что Ваня чертовски занят, но телефон продолжал жужжать, а Ваня — спать как ни в чем не бывало. — Бля, заткни его, а… — Мирон протянул руку и взял с тумбочки разбитый вдребезги телефон. На экране высвечивался неизвестный номер, и Мирон закатил глаза, раздраженно укладывая несносный аппарат прямо на грудь Вани. — Чувак, доброе утро. Заебал, трубку возьми! — он чуть сильнее ткнул Евстигнеева в бок, и тот все же послушался, нашаривая телефон, даже не открывая глаз. — Да… — до черта хрипло выдавил он, тяжело вздыхая. — Да, я слушаю. — Мирон наблюдал за тем, как парень снова засыпает, практически роняя телефон из руки. — А? Да… Я помню-помню… — он зевнул. — Сколько времени вообще? — Парень все же чуть приоткрыл глаза, лениво потягиваясь. — Сам ты, сука, алкоголик. Все, давай, я потом тебе наберу. Ваня выронил телефон из руки и медленно повернулся на бок, лбом утыкаясь в руку Мирона. — Так сколько времени-то? — насмешливо спросил тот, сидя на кровати и наблюдая сверху. — Третий час… — Рудбой снова закрыл глаза, явно настраиваясь продолжить сон. — Третий час! Охренеть, вот же только утро было… Вставай давай, а то до самого вечера проваляешься. — Фёдоров усмехнулся, услышав в ответ еле различимое сиплое: «Мхм…», которое, видимо, выражало согласие. — Давай сейчас я схожу за аспирином и вернусь, а ты за это время встанешь. Договорились? Звук повторился, и Мирон, усмехнувшись, кое-как слез с кровати, ощущая, как голова напоминает о себе тупой болью. Он вышел из комнаты, сразу направляясь на кухню, где почти в проходе столкнулся с Порчи. — Доброе утро, чувак. Как ты? — Мирон приветливо улыбнулся, на что Порчи хитро прищурился. — Вполне живой. А ты чего такой довольный? Понравилось быть сверху? Мирон возмущённо ударил друга в плечо, на что тот рассмеялся. — Брось, чувак, это было даже мило. Я встал в десятом часу, и все это время вы очень мило обнимались, — Порчи еле сдерживал смех, и Мирон только покачал головой, поднимая руки вверх, давая знать, что он повержен. — Как скажешь, бро, как скажешь… — хмыкнул он. — Где в этом доме вообще аспирин? Порчи среагировал моментально, отодвигая верхний ящик и доставая оттуда наполовину пустой стандарт таблеток. — Не благодари. Планы на день есть? — Виейра проследил взглядом за Мироном, чинно прошествовавшим к водяному фильтру. — Нет, а что? — живо откликнулся тот, поворачивая голову в сторону говорящего. — Да так, ничего. Просто мне нужно будет сегодня уехать до самой ночи. Ваню оставлять одного, сам знаешь, нельзя… — Порчи выжидающе посмотрел на Мирона, который задумчиво откинул голову назад, составляя примерный план дня. — Хорошо, — бодро произнес Фёдоров, — без проблем, бро. — Только постарайтесь друг друга не убить, ладно? — Порчи хмыкнул, подходя и хлопая Мирона по плечу. Тот фыркнул. — Да что ты! Мы с ним не разлей вода, о чем ты талдычишь? Завидуй молча! — Фёдоров добродушно рассмеялся, наливая воду в стакан и дружески пихая Виейру кулаком в плечо. Тот наигранно надулся и вышел в коридор. — Ладно, чувак, меня уже ждут. Пис! — Пока! — Мирон махнул рукой на прощание, закидывая в рот таблетку и запивая её водой из стакана. — Евстигнеев, пидор, ты там ожил? Я уже иду избивать тебя ногами! — громко произнес он, лениво разворачиваясь и направляясь обратно в комнату. Как он и ожидал, воз был и ныне там, и Ваня по-прежнему спал, повернувшись на бок спиной ко входу. — Чувак, столько дрыхнуть тупо вредно, — Мирон покачал головой, ставя стакан на тумбочку и склоняясь над парнем. Он хмыкнул и все же решился на грязный приём. Фёдоров опустился так низко, что почти коснулся губами горячей шеи. — Вставай давай, дурень. Развлекай меня. Как только тёплое дыхание коснулось шеи, Ваня вздрогнул и резко открыл глаза. Мирон сразу же отпрянул и звонко рассмеялся. — Доброе утро, красавица-алкоголичка! Проснись и пой! — задорно воскликнул он, наблюдая, как Рудбой лениво отрывает туловище от кровати и садится. — Мирка… Мир, иди сюда… — слащаво поманил пальцем тот, изображая саму доброту на заспанном лице. Мирон отрицательно помотал головой, отходя только на шаг назад. — Ну иди сюда… Обещаю, бить не буду. Ну же. Помоги на коляску сесть. — В ход пошли хитрости. Рудбой упёрся ладонями в скрипучий матрац, выжидающе смотря на Мирона. Тот недоверчиво прищурился. — Я тебя знаю, Евстигнеев, я тебя слишком хорошо знаю! — воскликнул он, мотая головой. — Мир! Блять, я серьёзно. Сюда иди. Мирон на секунду замер. Ваня действительно выглядел абсолютно серьёзно, даже немного сердито. — Ладно, хорошо… — Фёдоров примирительно поднял руки вверх, приближаясь. Стоило ему оказаться на расстоянии в пару десятков сантиметров и наклониться, как он тут же был обхвачен за шею и стиснут сильными руками. — Это что, блять, было?! — рассмеявшись, возмущённо повысил голос Рудбой. — Кто вообще научил тебя так делать, пиздюк?! — Сукан, отпусти! — завопил в ответ Мирон, пытаясь вырваться, но цепкая хватка Рудбоя и приступ смеха не давали ему этого сделать. — Какой же ты пидорас, Фёдоров, Боже, какой пидорас! — Ваня завалился назад, завлекая за собой и Мирона. — Просто космический уебок! — Я тебя тоже очень люблю, Вань, только ради всего святого, отпусти — задушишь! — Смеялся в ответ Мирон, наваливаясь на Евстигнеева всем весом. Ваня все же сжалился над ним и ослабил хватку, позволяя вырваться, сам же хватаясь двумя руками за голову. Мирон несколько секунд пролежал сверху, утыкаясь лбом в костлявую грудь, но затем все же поднялся и протянул другу стакан воды с таблеткой. — На, выпей. И пошли жрать — нас сегодня ждут великие дела! — Мирон задорно отскочил назад. Ваня снова сел и поморщился, закидываясь таблеткой и залпом допивая содержимое всего стакана. — Чего это ты задумал? Откуда такой боевой дух в этом щуплом теле, а? — Евстигнеев отставил в сторону пустой стакан, руками спуская ноги на пол. — Да как же, Вань? Я же дома столько не был… Хочется гулять, миром наслаждаться! Давай, что ты целыми днями сиднем сидишь — пойдём, прогуляемся! — Он хмыкнул. Ваня же на это лишь рассмеялся. — Знаешь, у меня есть такое скромное предположение, что если даже мы и пойдём гулять, я все равно буду сиднем сидеть. — Он самодовольно сложил руки на груди, и только сейчас до Федорова дошёл произошедший каламбур. Он нахмурился. — Черт, дилемма: я не знаю, смешно это или грустно. Ваня махнул рукой и лениво потёр лицо ладонями. — Я разрешаю, смейся. Только сначала… Где моё кресло? Мирон выглянул в коридор. — Тебе как, помочь? — он внимательно посмотрел на Евстигнеева, встречаясь с его насмешливым взглядом. — Ну можешь так постоять, поучаствовать в шоу под бомбезным названием: «Безногий инвалид и его друг-уебок». — Рудбой покачал головой. — Извини, не мог не съязвить. Просто ты и сам видишь, что без тебя я тут мало что из себя представляю… Мирон кивнул. — Ничего страшного. Все хорошо, Вань. — Он улыбнулся — абсолютно искренне. Даже такая резкая смена общего настроя с Ваниной стороны не могла испортить ему чудесного настроения. Он собирался поднять на свой уровень и друга. Уже меньше чем через час Мирон прогулочным шагом стаптывал разогретую ярким солнцем Лондонскую улицу, лениво придерживаясь одной рукой за рукоятку на спинке коляски, катящейся рядом. Улицы ещё не высохли после утреннего ливня — всюду были лужи и ручьи, бегущие прямо под ногами, с крыш и деревьев падали крупные капли, сверкали на солнце разноцветные машины, а горожане не знали, куда девать их мокрые зонты. Мирон улыбался, чуть слышно напевая себе под нос мелодию «It Takes a Lot to Know a Man» и оглядывая окружающий пейзаж тёплым взглядом. Он был счастлив. Счастлив находиться на улице и дышать прохладным воздухом с отчетливым ароматом озона и мокрого асфальта. Счастлив быть тут не один. Даже омрачающая всю картину мира инвалидность Вани больше не вызывала такого глубокого шока. Несмотря на тот срыв, что произошёл вчера, характер, поведение и повадки Вани в целом оставались прежними, и это почти окончательно успокоило Федорова. — Вань… — негромко позвал он. Друг вскинул на него вопросительный взгляд. — Аюшки? Мирон хмыкнул, все разглядывая виды вокруг. — Ты вот как часто так выбираешься? — Куда, на улицу-то? Да редко. Уже не помню, когда в последний раз гулял. — Рудбой поёрзал в кресле, уже привычно закидывая ногу за ногу. Мирону начинал нравиться этот жест. — Значит, по сути, мы с тобой оба выползли тут, как кроты? — Фёдоров наконец взглянул на Евстигнеева, тепло улыбаясь. Тот в ответ хмыкнул. — Выходит, так. Хорошо здесь. Скучал по местной природе. По ощущению свободы, как бы иронично это ни звучало. Мирон лишь кивнул, устремляя взгляд на яркое синее небо, перерешеченное высокими офисными зданиями. Вроде, все налаживалось. Но он помнил, для чего были даны эти полгода.

***

В размеренном спокойном режиме прошло около месяца. Время летело незаметно — утром Мирон и Ваня выбирались на прогулку, затем к Рудбою приходил психолог. После обеда друзья проводили время втроём, то играя в карты, то выпивая, то просто каждый занимаясь своим. Затем, к шести часам Мирон уходил на приём к психиатру, а по возвращении чаще всего вытаскивал упрямого Евстигнеева на очередную прогулку уже вместе с Порчи. Каждый день превращался в рутину, которая, в целом, пока не надоедала. Но были некоторые другие причины, которые напрягали одного из друзей порой особенно сильно. Ваня лежал на полу, не в состоянии даже нормально вдохнуть. Подлокотник инвалидной коляски больно впивался в бок, давил на не до конца сросшиеся ребра, лёгкие. Парень со стоном повернулся на спину и отполз назад, отталкиваясь руками от пола. Тяжёлое тело не слушалось, бесчувственные ноги путались в коляске. Рудбой тихо взвыл от обиды. На Ванино счастье ли, или к его сожалению, Мирона дома все ещё не было, а Порчи в наушниках с головой погрузился в любимое дело — клепание битов на продажу. Ваня был по-настоящему рад, что португалец не видел его приступа ярости, в порыве которого он уже окончательно разбил телефон и костяшки правой руки о стену, собственные бёдра и коляску, в итоге опрокинув последнюю — Ваня не любил показывать свою беспомощность, а тем более сейчас, когда она была настолько очевидна и естественна. Рудбой почти все время с того момента, как очнулся тогда в больнице, улыбался, шутил и настраивал всех на позитивный лад, но только он один знал, какой ценой ему даётся эта улыбка и внешняя легкость. Только он чувствовал свои собственные слёзы, боль, слабость и унижение, с ужасом смотрел на себя в зеркало сквозь запотевшие очки в тонкой металлической оправе, готов был рвать на себе волосы каждую ночь, когда дом Порчи погружался в сон. Сейчас же временное помутнение настигло его немного раньше. Что удивительно, он умудрялся уже несколько месяцев не показывать никому своей ненависти к самому себе и скрываться под маской весельчака. За все это время он сорвался на Мирона лишь однажды. Руки подогнулись, и он упал спиной на пол, чувствуя, как презрение и отчаяние снова разливаются в груди. Парень вцепился длинными пальцами в шелковистые черные волосы и негромко заскулил, сжимая челюсти в порыве злости на самого себя и чувствуя, как горячие слёзы снова стекают по вискам, а смесь скулежа с рыком застревает в горле комом. Истерика накрыла его с головой, и парень сжался на полу, обхватив голову руками и с силой натягивая волосы. Рядом лежали аккуратные очки, чуть дальше — уже окончательно разбитый телефон, купленный на замену того, что он продал для спасения Мирона. Длинный застёгнутый на всю длину рукав клетчатой рубахи впитывал в себя дорожки крови, стекающие с разбитых костяшек. Он скулил снаружи и орал, разрывая глотку, внутри. Дрожь колотила все тело, он задыхался. Ощущение собственной беспомощности сводило его с ума, оглушало тяжелыми ударами по голове, сжимало в тиски сердце и все внутренние органы. Никогда в жизни он не мог подумать, что в свои двадцать три будет беспомощно барахтаться на полу без шанса подняться на ноги. В эти моменты он ненавидел себя. Ненавидел сильнее обычного. Мечтал о смерти, готов был звать её во весь голос, да тот почему-то всегда превращался в хрип. Гребаные жалкие люди за окном. Они все куда-то спешат, бегая, кто на работу, кто домой, кто по другим делам. Глупая курица с новеньким айфоном несётся на встречу с подругами, безмозглый качок демонстрирует не менее тупой самке роскошное авто, видя которое, она восторженно верещит. Рудбой презирал всех их и все это. Он желал им всем смерти, боли, вечных страданий. Искренне ненавидел. А за что? За то, что он не заслужил той участи, которую сейчас переживает. Новая волна истерики утопила Рудбоя, когда он почувствовал, как его мягко поднимают от пола и прижимают к чужому телу сильные руки. Это точно был не Порчи — у него вряд ли бы хватило сил, чтобы оторвать тяжелого Евстигнеева от пола, да и ощущения от прикосновений были другими — кардинально отличающимися от тех дружеских объятий и рукопожатий Порчи. — Тише… Господи, тише, Вань, я здесь… — Он так и знал, что это Мирон. Оказывается, он успел вернуться с приема и застать его в таком жалком положении — лежащим на полу в слезах и задыхающимся от истерики. Плевать. Ваня слабо попытался оттолкнуть его от себя, но Фёдоров был настойчив. Он крепко прижимал дрожащего рыдающего парня к своей груди. Мирон был напуган — он никогда в жизни не видел Ваню таким: с силой зажимающим лицо руками, стараясь сдерживать судорожные всхлипы-стоны, дрожащим так, будто его било током, ничего вокруг не замечающим; все его тело было словно каменным, от парня исходил истерический жар. — Тише… Боже, Вань… Все хорошо, я здесь… — сбивчиво шептал он куда-то в шею Евстигнеева, но тот и не думал успокаиваться. Рудбой неслабо ударил его кулаком в грудь пару раз, а затем совершенно внезапно смиренно расслабился и навалился всем весом на Мирона, продолжая отчаянно всхлипывать и тихо скулить, будто подстреленный пёс. Фёдоров от неожиданности крепче прижал его к себе, как если бы они стояли, и Рудбой внезапно потерял бы сознание. — Тише, все хорошо… — Будто в трансе повторял Мирон, все ещё немного испуганно разглядывая разруху в комнате и следы крови на стене. Он осторожно осмотрел Ванины руки и покачал головой, заметив сбитые кровоточащие костяшки. Фёдоров не задавал вопросов. Он догадывался, что именно вызвало эту истерику. На самом деле, Мирон все это время просто поражался тому, как Ваня умудряется быть счастливым в такой ситуации, и только сейчас он наконец прямо увидел, что счастьем тут даже и не пахнет. Ещё минут десять парень просто прижимал к себе расслабленное дрожащее тело, боясь пошевелиться. Ему казалось, что если он сейчас хоть что-нибудь вообще сделает, Ваня просто сломается, исчезнет, погибнет. Поэтому он лишь старался дышать глубже, удерживая Ваню над полом и прижимаясь к нему максимально тесно. Все ещё дрожащий Евстигнеев на пару секунд прижался лицом к плечу Мирона, а потом отстранился. — Я в порядке, — охрипшим голосом произнес он, ухватываясь одной рукой за колесо опрокинутого кресла, а второй — резко сжимая за запястье руку Мирона, который хотел было ему помочь. — Не трогай. Я вполне могу сам поставить себе коляску, окей? — в голосе парня сквозили предупреждающие нотки. Его всего колотило судорожной дрожью, но Мирон однако примирительно вскинул руки вверх, боясь получить по лицу, и Ваня лишь молча кивнул ему, двумя руками вцепляясь в тяжёлую конструкцию кресла, не без усилий устанавливая его обратно на колёса. — Вань, ты точно… — осторожно начал Мирон, но парень его перебил. — Я сказал, я в порядке! Ты что, тупой?! — его резкий голос отчетливо отливал истерикой, а в глазах промелькнуло что-то среднее между вспышкой гнева и затравленностью. — Хорошо, — Фёдоров кивнул, — Я понял. Только не кричи, ладно? Рудбой ничего не ответил, хватаясь руками за подлокотники кресла и подтягиваясь. Мирон видел, как от напряжения на лбу выступила венка, а губы сжались в тонкую линию, но он уважал желание парня почувствовать себя не таким беспомощным, как ему самому кажется, поэтому даже не шелохнулся, пока тот с сильной дрожью в руках и с натугой на лице поднимался с пола и влезал на коляску. Какому-нибудь маргиналу или спермотоксикозному подростку это зрелище могло бы показаться крайне уморительным, но у Мирона вызывало лишь уважение и посасывающую боль в груди. Он жалел о том, что нелепые обстоятельства лишили его лучшего друга огромной части жизни, жалел, что Ваня, хоть и борется с этим, но все равно ощущает себя никчемным инвалидом и все ещё не может смириться с потерей. До сегодняшнего дня Мирон не особо об этом задумывался, но то, что он обнаружил, придя с приема Аманды, перевернуло его видение. Он молча наблюдал за тем, как парень обхватывает руками свои безвольные ноги и устанавливает их на подставку. Ваня вскинул на него недобрый взгляд. — Чего уставился? Может, мне ещё перегородку, как в зоопарке, тут поставить? Или, может, выкатиться на арену?! Ах, нет, прости, я же туда не поднимусь! — Вань, пожалуйста, перестань… — негромко попросил Мирон, отводя глаза, чтобы не провоцировать парня сильнее. — Ох, черт, ну извини! — воскликнул Евстигнеев каким-то неожиданно высоким срывающимся голосом, — Простите Вашего бесполезного пажа, ради Бога, Ваше Величество! — он резко замолчал, оборвав конец фразы и смотря в потолок, будто пытался отогнать слезы. Мирон видел, как его трясёт. — Тогда я… Потом зайду… — Мирон не был ошеломлён Ваниным резким поведением — он понимал, что ему нужно время. — Убирайся нахуй отсюда! — Ваня резко наклонился, подобрал с пола уже превратившийся в груду стекла телефон и бросил его вдогонку Федорову, еле успевшему закрыть за собой дверь. Послышался звонкий удар — о дверь, затем об пол — и треск осыпающихся осколков. Рудбой издал негромкий протяжный вой, больше похожий на скулёж, и устало провёл рукой по волосам, откидываясь на спинку кресла и закрывая глаза. Он непростительно обошёлся с Мироном и теперь чувствовал себя виноватым, ведь злился парень только на себя. Мирон же, стоило ему выйти из комнаты, в которой жил Ваня, сразу же направился к Порчи. О, он тоже злился! Порчи вздрогнул, когда тяжёлая рука резко опустилась на его плечо. — А, Мирон! — Португалец радостно улыбнулся, снимая наушники и разворачиваясь к парню, но тут же сник. Холодные глаза Мирона ввели его в ступор. — Что-то случилось, бро? — спросил он, помедлив. — Порчи, друг мой, скажи мне, пожалуйста, на милость, почему у тебя в комнате Ваня только что лежал на полу в приступе истерики, а ты спокойненько сидишь себе тут за компом и даже не подозреваешь об этом? — ледяным тоном поинтересовался тот, вскидывая бровь. — Мирон, я… — А если бы я пришёл позже? Мало ли, что могло случиться. Он в таком состоянии неуправляем. Ты вообще подумал об этом, нет? По-моему, нет. Или ты считаешь, что раз у него отказали ноги, он не может плохо себя чувствовать? — Мирон демонстративно сунул руки в карманы и нетерпеливо покачнулся на месте, перекатываясь с носков на пятки и обратно. — Мирон, послушай. Я и не думал, что наш Ваня может… — А надо было думать. Если с ним что-нибудь случится в моё отсутствие, я тебе руки оторву, и клепать треки будет нечем, уяснил? Порчи только кивнул. Мирон недовольно хмыкнул. — А сейчас можешь продолжать. Влезешь — убьет. Точно понял меня? — Я понял… — Порчи задумчиво покрутил в руках наушники. Мирон натянуто улыбнулся и похлопал его по плечу, направляясь в ванную и вскоре выходя оттуда с бинтами и перекисью водорода. Он осторожно постучался и приоткрыл дверь комнаты Рудбоя. — Вань?.. Могу я зайти, в меня ничего не полетит?.. — с осторожной усмешкой спросил он и все же вошел, но Ваня ему так и не ответил. Он расслабленно сидел в кресле, склонившись слегка на левую сторону, одной рукой подпирая лоб тыльной стороной ладони и закрыв глаза. Вторая его рука покоилась на животе, медленно поднимаясь и опускаясь в такт дыханию. Мирон даже мог бы подумать, что парень уснул, если бы не его состояние. Он медленно подошёл к Евстигнееву и присел перед ним на корточки, осторожно заглядывая под руку. — Вань? — снова негромко позвал он. — Я тебя прекрасно слышу. Что? — ответил парень, не шелохнувшись. В его голосе больше не было агрессии, лишь усталость. Мирон вздохнул. — Позволишь мне руку обработать? В ответ Фёдоров получил лишь тяжёлый вздох. Он осторожно прикоснулся к правой руке Рудбоя, и, убедившись, что ему не прилетит этой же рукой промеж глаз, взял её и придвинул поближе к себе, чтобы было удобнее обрабатывать небольшие раны. — Вань, послушай меня, ладно? — он смочил бинт перекисью и стал осторожно протирать сбитые костяшки на расслабленной кисти, — Я помню, на что ты пошёл тогда ради меня. Знаешь, что это значит? Что я готов сделать все для тебя. Слышишь меня? И что бы тебе ни говорило твоё подсознание или нынешнее положение вещей, знай, что я тебя не оставлю, во что бы то ни стало. Просто знай, — Мирон перестал осторожно прикладывать смоченный перекисью бинт и занялся перевязкой. Ваня молчал какое-то время, все так же сидя и не открывая глаз. Мирон закончил перевязку и поднялся с места, собираясь уйти. — Если что будет надо… — начал он, но Ваня его прервал. — Останься. Расскажи мне что-нибудь. И я тебе что-нибудь расскажу… — его сорванный голос звучал виновато. Мирон остановился у двери, обернулся и, вернувшись, сел на кровать рядом с креслом Вани. — Рассказать?.. — он задумчиво покачал головой. — Например, о том, как я однажды чуть не умер в детстве? Может, о матери моей рассказать? Рудбой оторвал руку от лица. — Не-е, давай лучше что-нибудь забавное, — Ваня потёр горбинку на переносице, оставшуюся от того рокового падения. — Забавное? Тогда расскажу, как с Порчи познакомился… — Мирон хмыкнул, с теплотой вспоминая тот вечер, когда они чуть не попались полиции вдвоём. — Скажем так, чтобы звучало прозаичнее: как-то раз шёл я за травкой к одному своему закадычному приятелю с Е16. Прохожу, значит, под мостом, а там копы столпились — шагу ступить негде. Ну, думаю, и дела! Не точку ли его накрыли? Обхожу стороной, звоню ему — не берет. Уж думал, точно попался. Потом вижу — Порчи ко мне по улице стремительно так несётся, будто ужалил кто, — Мирон усмехнулся, подбирая под себя ноги и наблюдая за тем, как на Ванином лице начинает проявляться лёгкая нервная улыбка. — Не, ну я, разумеется, не сразу понял, что он ко мне — я ж его в первый раз в жизни видел. Иду себе спокойно, а он меня за плечи хватает — чуть с ног не снёс! — и начинает тараторить что-то сбивчиво, смеяться. Я с трудом его понимаю, эту его англо-португальскую хрень не разберёшь. Все, что я понял — это что-то типа «Чувак, побежали, блять, отсюда!» — а сам ржёт. А когда я с ним не ломанулся следом, он схватил меня за руку и за собой поволок. — А ты что? — Ваня уже привычным жестом закинул ногу на ногу и поудобнее откинулся на спинку кресла, с интересом слушая Мирона и — тот был готов поклясться — живо представляя себе все в голове. — Ну, а что я? У меня выбор был? Пришлось за ним нестись. И куда-то он так заплутал, что я в своём родном районе место не узнал. Останавливает меня, значит, где-то за углом и сипит, ещё отдышавшись типа: «А ты че побежал-то за мной?» Ну, а я как давай ржать — вроде, злиться был должен по-хорошему, но парень этот меня так чертовски насмешил… Мы тогда ещё сопливые были, мне и двадцати не было, он — и того младше. Отдышались, ржать перестали, и он как завёл телегу, мол, «Кстати, я Порчи, родился и вырос там-то…» — ну и понеслось, сам знаешь, кто, да где, да откуда, да зачем, да почему… Оказалось, Саймон, приятель мой, ну, барыга который, послал его меня выискивать, потому как его-то копы в лицо знают уж, все никак не могли на него доказательств нарыть, а Порчи вне подозрений был, — Мирон провёл ладонью по недавно выбритой голове и бросил короткий взгляд на внимательно слушающего Ваню, по-царски раскинувшегося в тесной коляске, — Ну разговорились по дороге к Саймону, когда уже бежать было не надо… Честное слово, до сих пор не понимаю, почему тогда бежали… — А ты у Порчи спрашивал? — лукавый взгляд Евстигнеева успокоил Мирона. Теперь он видел, что Ваня возвращается в колею. — Да не помню, если честно-то говорить. Если спрашивал, то он мне, видимо, ничего внятного не ответил… Так вот, разговорились, в общем, да так гладко это все прошло, как по сценарию какой-никакой комедии, что в итоге вот уже хреноллион лет не разлей вода, — Мирон закинул руки за голову и откинулся спиной на диван-кровать, пялясь в потолок. — А у тебя есть какие-нибудь истории? — он повернул голову к Ване, который медленно развернул к нему в упор коляску и запрокинул голову назад. — Ну, дай-ка подумать… — Он задумчиво загнул несколько пальцев и поднял глаза к потолку, вспоминая. Мирон наблюдал за тем, как свет проезжающих машин скользит в темноте комнаты по острым чертам утонченного лица, по рельефной шее, необычайно длинным тонким пальцам с чуть утолщёнными суставами, отражается в совсем черных при таком тусклом освещении глазах с удивительно обширными белками, которые на контрасте ярко выделялись светлым пятном даже в темноте… — Годы, месяцы да дни нас унесут туда, куда страницы книг фантастов не заведут… И то, что сна поубавилось, то не беда. А в детстве было круто — у меня был друг… — Нараспев процитировал себе под нос Евстигнеев, все так же мечтательно смотря куда-то вверх, словно сквозь потолок. Мирону всегда нравилась его мечтательность. — Так вот, был у меня друг. Антохой звали. Хотя никто его Антохой-то и не звал, извращались как могли — не нравилось ему его имя. Весёлый был парень, до черта хитрожопый и иногда ужасно странный, с тараканами. Жил в деревне, пока мелким был, а я к нему из города приезжал чуть ли не каждые выходные… — Ваня грустно улыбнулся, смотря на свои руки, — Сейчас его нет уже. Утопила местная шпана три года назад в реке. Не специально утопили — так, в драку влезли и скинули случайно с моста. Не очень высокий мост был, но река в его родной деревне бурная. Хотя черт знает — может, и специально угробили. Антон, он… Ну, не от мира сего был. Где-то в двадцать сделал себе пирсинг на переносице, вот тут… — Ваня показал наглядно, задумчиво смотря куда-то перед собой, — Татуировками увлекался… Ну да не суть, не об этом сейчас. Мы с Тони как-то раз, ещё будучи шкетами, узнали о том, что на нашей улице дед перепил и зарубил бабку топором. Прямо так взял и зарубил. Потом сознался и сел, но нас это уже не очень интересовало. Мы с Антоном договорились и как-то ночью решили пробраться на место убийства. Ссыковали ужасно. Ну хотя чего удивительного — детьми были маленькими совсем. Лет одиннадцать. Может, двенадцать, точно не помню. Спланировали выступление, взяли с собой фонарики, Тоха нож захватил охотничий, я — дубинку дедову, он тогда ментом как раз работал… Собрались, да пошли. Вроде, территория была под стражей, чтобы никто улики не повредил — все было заклеено лентами, сидел один-единственный сторож с наполовину глухой собакой, а за углом патрульная машина стояла, в которой спали те самые менты. Пробрались в дом мы без единой проблемы — сторож нас даже не заметил. А времена-то какие были: в деревне тишь да гладь, вот и милиция у них там была так себе. Помню как сейчас, как эта спальня жуткая выглядела… — Ваня очертил руками в воздухе большой прямоугольник, — У дальней стены, вот тут, — он обозначил внутри квадрат поменьше, — стояла кровать такая дешевая, очень старая даже по тем меркам. Над ней висела картина — какая-то ваза с цветами и яблоки, кажется… Или персики. Комод там стоял, антресоль столетняя, преогромное зеркало… И, ты представь, вся кровать была залита кровью. Кровь там вообще везде была: на полу, на покрывале, на стене, даже на картине. И всюду эти, знаешь, пластиковые маркеры с номерами улик. Ну, мы сразу, разумеется, струхнули, но раз приперлись — уходить не было резона. И как давай мы с Тохой строить из себя детективов! Там же и орудие убийства валялось — понятия не имею, почему его менты не забрали, вообще должны были. И мы давай на все фонариками светить, переговаривались негромко — он Холмсом был, а я — Ватсоном. У Антона была чудесная смекалка, поэтому я без сомнений уступал ему место Шерлока… — Ваня грустно улыбнулся, опуская глаза. Мирон слушал молча и внимательно, ярко представляя себе совсем ещё маленького, но уже длинного шпалу Ваню и его проворного друга. Почему-то тот представлялся ему щуплым и ужасно хитрым на вид — прищуренные глаза, тонкие пластичные губы, способные искривиться как душе будет угодно… Представлял, как они обшаривают каждый уголок старого деревенского дома, стараясь не наступать на кровь на полу, как дрожат их коленки от страха и волнения, как зовут друг друга вымышленными именами героев Конан-Дойла… Слушал настороженно и с интересом, улегшись на левый бок на удобном диване и наблюдая за эмоциями Вани. — А потом мы, видимо, перенервничали. Глядь в зеркало —, а там прямо за нами эта старуха стоит. Страшная — жуть! А бабка-то ещё с приветом была, абсолютно безумная. Все чего-то травы какие-то мешала да колдовала… Упоминания о бабках все никак не давали Мирону покоя. Он чуть заметно вздрогнул, снова вспоминая о матери. Осталось не так много времени до её возвращения, а он был к нему абсолютно не готов… — В общем, за это-то дед её и грохнул. Считал, что хорошая ведьма — мертвая ведьма. С ним половина деревни была согласна. Ну вот тогда мы сильно испугались. Развернулись и бросились наутёк. Не помню уж, почему, но собака взъерепенилась, и охранник за нами погнался. От него убежали кое-как, а вот от ментов на бобике — не успели. — Ваня улыбнулся, покачивая головой. — Сейчас смешно вспоминать. Тогда всерьёз за жизни боялись — родители убьют. Мой отец был очень суровым. У Тохи не было отца, зато мать была непреклонная… — А потом что? — Мирон сел, опираясь спиной о стену и с увлечением смотря на Рудбоя. Тот хмыкнул. — Сидим в бобике. В багажнике с решеткой, для буйных который. Трясёмся от страха — такой стресс пережили, ещё и это. Антон пытается объяснить ментам, что там эта бабка, что там нечисто, а они только смеются. Мол, дети, что с них взять. В итоге, нас забирали родители только утром. Чуть на учёт не поставили. Но Тоха потом все-таки влетел под закон — отсидел год. Не умел останавливаться. С того момента мы с ним реже общаться стали. Я ему поначалу передачки носил, а потом уж как-то не срослось. Потом уже, только через два года мы снова сдружились тесно, а после этого его убили. — Ваня устало потёр переносицу. — Вот такая херня. Мирон видел, что парень устал. Видел, что ему нехорошо от пережитого стресса. Он покачал головой и пододвинулся ближе. — Ложился бы ты. Отоспись, Вань, сейчас тебе это нужно. Хорошо? — Фёдоров осторожно прикоснулся к плечу друга, слегка заметно улыбаясь. Тот кивнул. — Ты прав, Мир. Однозначно. Мирон поднялся с кровати, становясь прямо перед креслом и упираясь руками в его подлокотники. — Помочь? — спросил он, заглядывая в большие, тёмные от освещения глаза Рудбоя. Парень неуверенно замялся, отводя взгляд. — Нет, спасибо, я сам. — Выдавил он, но Мирон уловил, как дрогнул его голос. — Хорошо. — Фёдоров кивнул. — Если вдруг что, зови. Договорились? — Он внимательно изучал худое лицо Рудбоя, следя за каждой мельчайшей эмоцией. Ваня слегка свёл брови к центру. — Договорились… Спасибо тебе, Мир. Я бы без тебя уже давно свихнулся. Оставив Рудбоя наедине с собой, Мирон вышел в гостиную и тяжело опустился на диван, откидываясь на спинку и закрывая глаза. Он чувствовал на себе внимательный взгляд Порчи, который никак не мог осмелиться сказать хоть слово. Фёдоров поднял руку, не открывая глаз. — Ничего не говори. Не стоит. Правда. Завтра поговорим об этом. Порчи лишь смиренно кивнул в ответ, изучая друга заинтересованным взглядом. Мирон раздраженно зарычал и поднялся с места. — Поздно уже. Спокойной ночи. — Он достаточно резко развернулся и скрылся в своей комнате, резко закрывая за собой дверь. Парень и не собирался спать. Ему нужно было просто переварить сегодняшний вечер. Он встал у окна и неспешно раскурил сигарету, отодвигая в сторону ярко-красную пачку. Воздух не шёл в лёгкие. Федорову казалось, что их с Ваней связывает какая-то незримая нить. Мирон чувствовал нервное давление изнутри, но сдерживал его. «Никогда бы не подумал… — сигаретный дым обжег носоглотку и вызвал резкий кашель. — Чтобы Ваня, да в таком положении… Хотя мог бы и догадаться, » — он раздраженно выдохнул и сразу же сделал новую затяжку. «Стоит быть к нему внимательнее…» Мирона все не отпускало то, что ждало его по возвращении домой: стоило парню переступить порог дома, как он услышал звук, будто собаку избивали палками. Сначала парень даже подумал, что он доносится с улицы, но стоило ему пройти в коридор, как скулёж и вой только усилились. Тогда уже Фёдоров догадался, что это может быть. Когда он открыл дверь в Ванину комнату, на долю секунды его парализовало. В небольшом помещении царил хаос — перевернутые стулья, вообще все, что когда-то было на столе, теперь валялось грудой на полу. Дверь до конца открыть мешало что-то твёрдое и достаточно большое. Кажется, ещё один стул. На стенах виднелись небольшие пятна крови, покрывало было сброшено с кровати и скомкано. Повсюду осколки стеклянного экрана и керамической кружки. Но самое главное — это сжавшийся в комок на полу возле перевёрнутого кресла рыдающий Ваня. Мирон был уверен — он никогда не сможет забыть это зрелище. Не сможет забыть, как сгрёб его в охапку и буквально поднял с пола, крепко обнимая, как обречённо тот повис на его руках. Никогда не забудет горячие рыдания на своей шее, эту безудержную дрожь… Мирон встряхнул головой, отгоняя навязчивый образ, и затушил сигарету, кладя её в пепельницу. Нельзя оставлять Ваню, нельзя. И верить ему нельзя, когда он говорит, что все хорошо. Фёдоров устало провёл руками по лицу и вышел из своей комнаты, тихо переступая порог Ваниной. Евстигнеев уже спал. Или делал вид, что спал. Мирон подошёл ближе, стараясь не спотыкаться о беспорядок, и поставил колено на край кровати, как можно осторожнее забираясь рядом. — Прости меня… — чуть слышно шепнул он, закрывая глаза. — Мы со всем справимся, обещаю…