Хитиновый покров

С каждым днём Мирон все больше думал и все меньше отдавал себе отчёт в собственных действиях. Визит старухи неумолимо приближался, и он начинал заметно нервничать. «Бред какой! — думал парень, наблюдая за тем, как Ваня, лениво потягивающийся на кровати с утра, перелистывает страницы книги. — На что она вообще рассчитывала, когда ставила мне это условие? Думала, что я соглашусь бросить своих друзей ради очищения рода какой-то там назвавшейся моей матерью старухи, которую я по сути ни разу в жизни не видел? Серьёзно? — Он покачал головой, поднося к губам чашку с кофе. — Бред. И все бы ничего, но пугает меня это. Думаю, она не так глупа, а я просто чего-то в упор не вижу, какой-то опасности…» Он, вздохнул, покачав головой, поднялся с кресла и вышел на кухню, чтобы помыть чашку. Сидя тихим вечером у окна, молодой человек прокручивал уже другие мысли. Сотни, тысячи догадок и сомнений роились в его голове. Роковой день наступал на пятки, и Мирон все острее ощущал его штыки, готовые вонзиться в спину, кожей чувствовал смердящее дыхание угрожающей неизвестности. Чего ждать? Как все обернётся? Жизнь превращалась в бесконечное напряжение. Естественно, это было очевидно и для друзей Мирона. Порчи постоянно предлагал как-нибудь расслабиться, а Ваня… Ваня просто был рядом и не докучал излишней заботой. Он ненавязчиво оставался в шаговой доступности, и Мирон был безгранично ему благодарен. Это не нуждалось в объяснении — негласное соглашение, как оберегающие объятия отца или мамина молчаливая поддержка перед важным экзаменом. Ваня на удивление хорошо угадывал, когда с Фёдоровым стоит поговорить или просто посидеть рядом, когда — обнять, а когда — оставить наедине с самим собой. Мирон закрыл глаза и прислонился лбом к стеклу. Порчи все же решил уехать на несколько дней в Португалию, оставив их с Ваней вдвоём, и в доме стояла удивительная тишина, способствующая размеренным размышлениям. «Кто же такой этот чертов Мальтер? На него навешали столько ярлыков тогда. И мошенничество, и поддельные документы… Кто он настоящий? — Парень вздохнул. В последнее время он делал это слишком часто. — Мы вляпались в такую заваруху, которую и за год не разрулишь. Уверен, они все ещё не разобрались с клиникой. Хоть Мальтер и сел за решётку, это его не исправит. Выйдет через лет десять и продолжит свои мракобесия…» Он не хотел думать об этом, но все никак не мог выбросить навязчивые мысли из головы. И тут снова на помощь вовремя пришёл Ваня. — Мир, как думаешь, может, это… — парень неуклюже протиснул коляску в комнату, придерживаясь за стены, — Может, просто отрежем их нахуй? Я стану легче раза в полтора, раза в два короче, будет намного удобнее! — он подъехал ближе и насмешливо хлопнул Мирона по плечу. Тот улыбнулся. Он уже привык к постоянным шуткам Вани. Сейчас он был счастлив тому, что друг как всегда пришёл к нему на выручку таким уникальным, привычным для них обоих способом. — Ну уж нет. Мучайся, это временно. Мы тебя ещё заставим ходить, слышишь? Зуб даю. Федоров спустился с подоконника и потрепал и без того беспорядочно торчащие волосы Вани. Парень не сопротивлялся, лишь тепло улыбаясь. — Может, посвятим вечерок «Мортухе»? — Мирон задорно метнул на Евстигнеева короткий взгляд, на что получил хищную усмешку. — Снова хочешь быть вздрюченным, мастер-торшер, Бог грома и сломанных геймпадов? — Ой, кто бы говорил! Адская горелка-телепортир. Мы с тобой ещё посмотрим, кто кого! — Мирон добродушно рассмеялся и помог Ване протащить коляску обратно через дверной проем. — Я такой некомпактный, кошмар, Мир! — Рудбой засмеялся. Ответ не заставил себя долго ждать. — Ну и ничего. Главное, что с тобой интересно. Разве согласился бы я делить свою комнату с кем-то, учитывая, что ещё одна стоит свободной? Ваня развёл руками, не найдя, что возразить. И действительно, он знал, что их с Мироном связывает какая-то незримая нерушимая нить, и отшучивался подобным образом каждый раз лишь для того, чтобы придать себе немного уверенности. Вечер прошёл так тепло и хорошо, что Мирон уж было настроился на продолжение в виде спокойной ночи, но тут его ждало разочарование. Часов до трёх он проворочался в безрезультатных попытках уснуть. Какое-то неприятное чувство тяжёлым комком давило на горло, не давало дышать. В итоге, в половине четвёртого парень поднялся и тихонько проскользнул в соседнюю комнату. Мирон медленно подошёл к кровати и присел на корточки, осторожно прикасаясь к плечу спящего друга. — Вань… — негромко шепнул он, заставляя Евстигнеева глубоко вздохнуть, лениво приоткрывая один глаз. — Я никак не могу уснуть. Холодно, наверное. Можно, я… — Фёдоров не успел договорить. Ваня слегка отодвинулся назад, поднимая одеяло в пригласительном жесте. Вот так просто, без выебонов, сомнений и неловких заминок. За это Мирон любил и ужасно ценил его. Парень знал, когда надо отшутиться, а когда лучше промолчать и просто сделать то, что от него требуется. — Спасибо… — ещё тише прошептал Мирон, забираясь под тёплое одеяло и несмело кутаясь в него. Он на самом деле замёрз, но все же причиной его бессонницы точно был не холод. Причина скрывалась намного глубже, в голове парня. Ваня рядом сонно прижал руки к собственному телу и лбом упёрся куда-то в плечо Мирона. Тревожные мысли отступили на второй план, и освободившееся место заняло такое драгоценное тепло и невесомое дыхание на коже. Минут через пять Мирон почувствовал, как тяжелеют веки, а через десять парень уже заснул. Ещё несколько раз за ночь он просыпался, но вскоре снова проваливался в сон. И все бы ничего, но ранним утром его разбудил настойчивый звонок в дверь. Мирон вздрогнул, резко выпадая из сна. Сначала он вообще не мог понять, где находится, потом же события ночи постепенно прояснились, и все встало на свои места. Федоров повернулся на спину, лениво потягиваясь и широко зевая. Он абсолютно не выспался и теперь чувствовал себя отвратительно. Ночь казалась такой длинной и нескончаемой, что увидев на часах 5:27, парень был даже немного удивлён. Он пролежал так ещё пару минут, пока звонок в дверь не повторился. Ваня рядом сонно вздохнул, отворачиваясь к стене, а Мирон все же заставил себя встать. Неужели Порчи? Почему он не предупредил о том, что уже вернулся? Сонно потирая глаза, Фёдоров взялся за ручку, проворачивая ключ в замке, и неспешно открыл дверь. Тут же его словно парализовало. Сердце замерло в груди, а затем принялось колотиться, как сумасшедшее. Липкий ужас сковал глотку, не позволяя дышать. С порога на него смотрело ужаснейшее существо, словно вывернутое наизнанку. Все его органы были гроздьями навешаны на изможденное блестящее сукровицей тело, покрытое отсвечивающими в сумерках крупными пятнами обескровленных алебастровых ран. Глаза у существа были рудыми, безумно жуткими, веки были словно срезаны неумелой рукой, а с огромных беспорядочно торчащих клыков капала какая-то ядовито-желтая жидкость. — Мирон… — хрипло произнесла тварь, обрызгивая Федорова зловонной жижей, — Я так скучала… Зрачки парня расширились от ужаса, он крепко вцепился пальцами в дверную ручку. Все дело было в том, что голос казался ему до боли знакомым. Этот голос принадлежал его бывшей, Кате. Но тот монстр, что брызгал ему желчью в лицо, точно не был когда-то любимой им девушкой. Внутри, помимо страха, зарождалась злоба и такое до абсурда неуместное раздражение — как эта тварь смеет брызгать на него своей кислотой?! — Что с тобой?.. — существо протянуло свою жуткую лапищу к лицу Мирона, но он не позволил ему к себе прикоснуться, молниеносно захлопывая дверь. Парень в ужасе схватился за голову и прижался спиной к двери, съезжая вниз. Он давно не видел ничего подобного и уже отвык от кошмарных видений. Фёдоров резко вцепился зубами в запястье, надеясь, что старый проверенный способ и в этот раз сработает, и видение пройдёт. Нетрудно было догадаться, что это именно старуха таким образом напоминает о скорой встрече, но страх брал верх над разумом. В дверь осторожно постучали, и Мирон крепко зажмурился до боли и цветных кругов. Как только голова начала кружиться, он резко распахнул глаза и оглядел свои ладони. «Так, Мирон… Глюки в руки, и вперёд!» — мысленно подбодрил он себя, снова поднимаясь и осторожно открывая дверь. На пороге на самом деле стояла Катя. Она почти не изменилась с их последней встречи: все те же короткие черные волосы, прямоугольные очки на утонченном носу с лёгкой горбинкой, глубокие карие глаза, мелкая россыпь веснушек на лице, длинная шея и нежное худое тело. Она стояла, сунув руки в карманы коротких джинсов и размеренно, чуть заметно раскачивалась на носках. Катя сделала пару шагов навстречу и крепко обняла его, но Фёдоров потерпел всего несколько секунд, вскоре отталкивая её от себя. — Что с тобой? Все ещё плохо? — сочувственно произнесла она, окидывая его удивительно сухим взглядом. Мирон слегка нахмурился и вышел на крыльцо, закрывая за собой дверь. — Что ты тут забыла в такую рань? Все ещё спят, она в дверь названивает. — Он сложил руки на груди, — Кто тебе вообще сказал, где я? — Значит, так ты рад меня видеть? Значит, ради этого я летела сюда пять часов? Ради этого ждала хоть одного звонка от тебя все это время? — девушка хищно прищурилась, копируя жест Мирона и тоже скрещивая руки на груди. — Значит, это ты ждала моего звонка? Ты здесь уже никому в хуй не вцепилась. Где ты была в то время, когда была нужна? Не могла точно так же приехать тогда, когда я мучился по клиникам? Решила прибежать, когда я уже излечился и больше не опасен? — на его виске постепенно начала вздуваться и пульсировать венка, страх сменился злобой и отвращением. — Я повторяю. Откуда ты узнала, где меня найти? — Вопреки всем ожиданиям, Мирон не то что был не рад её видеть, он ненавидел её. Ненавидел за то неприкрытое предательство, которым от неё веяло за милю, шлейф которого не мог перекрыть даже дорогой парфюм. В глазах Кати промелькнуло что-то сродни растерянности. Она помолчала несколько секунд, а затем резко переменилась в лице. Её брови как-то уязвленно поползли к центру, а губы тронула легкая разочарованная ухмылка. — Ваня звонил мне недавно. Сказал, что тебя наконец выписали. Предупредил, что ты ещё не полностью восстановился и тебя стоит опасаться, но я не послушала. Думала, ты ещё любишь меня… — Она вскинула на него острый взгляд тёмных глаз. — Оказалось, он был прав, а я как всегда ошиблась. Что ж… Таким интересным способом со мной ещё никто не рвал связи. Федоров подавился собственными словами, которые хотел было противопоставить её театру одного актёра. А какие у него основания не верить ей сейчас? Ведь он на самом деле опасен, особенно в период, когда встреча с матерью наступает на пятки. В таком случае, молчаливая податливость Вани открывалась с другой стороны и вонзалась в спину острым лезвием «пера». Евстигнеев боялся его. Боялся ляпнуть лишнего и спровоцировать его, Мирона, на агрессию. «Так, значит? — думал он, распаляясь все сильнее. Шкала ярости постепенно заполнялась, и сейчас её столбик перевалил уже за половину. — Хорошо. Вот, значит, какой ты на самом деле, Евстигнеев. Подлая скотина…» — Уходи. Я больше видеть тебя не хочу, никогда. — Он с отвращением смотрел на Катино острое лицо, каждая деталь которого сейчас казалась ему абсолютно чужой. Будто ничего и не было между ними — ни долгих прогулок по паркам, ни всех этих ночей, проведённых вместе, ни страстных поцелуев в гостиной у крошечного камина. Ничего. — Взаимно, Мирон Янович. Надеюсь, ты получаешь достаточное удовольствие, долбясь в жопу со своими дружками, ведь только настолько же отбитая баба, как ты, теперь клюнет на такое ничтожество. — Катя дерзко поправила очки и развернулась на пятках, взмахивая на прощание рукой. — Не вздумай мне звонить! — Произнесла она на прощание, даже не оборачиваясь. — Можешь даже не мечтать… — процедил Мирон сквозь зубы, заваливаясь обратно в дом и хлопая дверью. Сонливость оставила его, давая место грязной злобе, поселившейся и плещущейся теперь в груди. Он вошёл в комнату, сразу же направляясь к столу и не обращая внимания на Ваню, перебравшегося на кресло. — Мирон, что случилось? — Он осторожно коснулся локтя друга, на что тот только отдернул руку, начиная забрасывать вещи в холщовый рюкзак. — Катя приходила. — Ледяным тоном ответил Фёдоров. — Катя? К-какая Катя?.. — голос Вани был полон недоумения. — Гоман, что ли? — Хуеман, Вань! Давай без твоих мелодрам, ладно? — внутри клокотала злоба. Он ещё смеет строить из себя дурачка, мол, ничего не знает! — Н-но как она узнала..? — Ваня звучал все растеряннее, и от этого Мирон становился все злее. — Ах, ты не знаешь! — Фёдоров хлопнул рюкзаком по столу, резко разворачиваясь и встречаясь взглядом с ошарашенным Евстигнеевым. — Ты, скотина такая, не знаешь?! А кто ей тогда растрепал?! «Он ещё опасен, не стоит приезжать»! «Да, спасибо, вы так любезны»! Ванины глаза наполнялись смесью отчаяния и искреннего недоумения. — Мирон, я не… — Ах, ты не делал этого! Или, может, ты не понимаешь, о чем я говорю?! Бедненький, несчастненький загнанный в угол Ванечка! Сука ты лживая, Евстигнеев, вот ты кто! — Мирон снова повернулся к столу, застёгивая рюкзак и закидывая его на плечо, сгребая со стола мелочь. Он раздраженно встряхнул головой, пытаясь справиться с нарастающей болью, и направился к выходу из дома. — Мирон, послушай!.. Да куда ты?! — Ваня тут же последовал за ним. — Отвяжись! — отмахнулся Фёдоров, на ходу набрасывая толстовку, быстро обуваясь и вываливаясь из дома, додумавшись захлопнуть дверь прямо перед носом Рудбоя. Это дало ему фору. Фёдоров спустился по невысоким ступенькам крыльца и направился вдоль по улице. Тучи на небе обещали дождь в ближайшие пять-десять минут, но Мирон надеялся успеть дойти до метро. Ваня же не сдался. Он бросился следом, надеясь все объяснить, охладить пыл друга. В домашней коляске на тонких стальных колёсах, обтянутых только резиной, в легкой одежде, совсем не предназначенной для прохлады дождливого Лондона, он даже не остановился перед ступеньками крыльца, стараясь не думать о том, как будет забираться обратно. Завидев Федорова у перекрёстка, Ваня резко рванулся следом, достаточно быстро нагоняя его. — Мирон! — окликнул он, пытаясь остановить друга, — Мирон, да послушай же! Тот в ответ лишь раздраженно взмахнул рукой и резко свернул за угол, чем увеличил расстояние между собой и Евстигнеевым, который поспешно затормозил на повороте, боясь накренить коляску. — Блять, Мирон, ты такой идиот! — справившись с поворотом, Ваня снова стал нагонять друга. Мирон остановился на верхней ступени лестницы в метро и резко обернулся, перехватывая коляску Вани за подлокотники. Он наклонился так низко, что чувствовал на себе тяжёлое Ванино дыхание, сбитое во время «погони». — Мне плевать, Евстигнеев, мне абсолютно плевать. Видеть не могу твою паршивую жалостливую морду, меня от тебя тошнит! Давай, ноги в руки и катись отсюда в своём волшебном креслице! Оставь меня в покое! Глаза б мои тебя, выблядка несчастного, не видели! — прошипел он, безжалостно смотря прямо в глаза Ване. Наблюдая за тем, как они наполняются сначала удивлением, а затем смертельной обидой. Мирон резким движением оттолкнул от себя коляску. Он ожидал осуждающего взгляда, молчаливого принятия, даже слез, чего угодно, но только не того, что ждало его сразу же после. Ваня рывком снова сократил расстояние и одной длинной рукой намертво, до боли в шее, вцепился в воротник рубахи Мирона, заставляя того наклониться к себе. В его глазах плескалась ядовитая злоба. Где-то вдалеке прогремел гром. — Когда ты, сука такая, научишься фильтровать базар, будет уже поздно. Ты лишишься либо своего чересчур болтливого языка, либо последних друзей. Если ты, поверив в бредни, так спокойно, истоптав, вышвырнул столько лет дружбы на помойку, то я очень и очень разочарован в тебе… — Мирон хотел было вырваться, но хватка Рудбоя была каменной. Она, словно капкан, от каждого движения становилась крепче. Парень перехватил его тонкое запястье, крепко сжимая. — Отпусти меня! — Фёдоров снова попытался вырваться, но Ваня, который, казалось, был уже готов оглушить его точным ударом головы, не обратил на это никакого внимания. — Раз так, Мирон, я тоже не буду с тобой церемониться. Жизнью клянусь, приползешь — я вышвырну тебя и ни секунды не подумаю. А теперь отдай мне ключи и убирайся вон. — Ванин голос становился все тише. Его вторая рука возникла рядом в требовательном жесте. Мирон с ненавистью смотрел в купоросные глаза напротив и понимал, что эту борьбу он проиграл. Ментально Ваня неожиданно оказался намного сильнее него. Оставалось только признать поражение, отдать ключи и больше никогда не возвращаться. Фёдоров ослабил хватку на запястье своего, видимо, уже бывшего друга и, помедлив, все же вложил в раскрытую ладонь дубликат ключей от дома Порчи. — Надеюсь, больше не увидимся… — прошипел он, как только Рудбой отпустил его воротник. Мирон резко развернулся и быстро сбежал по лестнице, не оборачиваясь. — Весёлого загнивания в приюте для таких же беспомощных и жалких инвалидов, как ты! Он знал, что Ваня провожает его взглядом. Знал, и давился этим знанием, как большими кусками пищи. Никогда в жизни он не испытывал такой сильной и искренней ненависти. Никогда не хотел так задеть и унизить кого-то. Возможно, он пытался сделать легче самому себе, но все никак не выходило. За его спиной начинал моросить неприятный холодный дождь, и парень плотнее закутался в толстовку, открывая дверь метрополитена. В такую рань на станции не было ни одного человека, и Мирон свободно устроился во втором же поезде, готовом отвезти его домой, в Кеннинг-Таун. Уже в вагоне метро, подъезжая к своей станции, Мирон остыл. Теперь он понимал, что последние слова были сказаны совершенно необдуманно и очень зря. Несмотря на всю свою ненависть, он был слишком жесток по отношению к Рудбою. С другой же стороны, эта ситуация наглядно открывала всю подноготную беспрецедентного доверия: в случае чего человек абсолютно точно знает, в какое место тебя нужно бить, чтобы подкосить окончательно. Мирон хмыкнул. Все же его отношение к навязчивым колясочникам так и не изменилось за столько лет. Кеннинг-Таун встретил привычным презрительным плевком в лицо и тяжёлой атмосферой грязных улиц-мародеров. Мирон тяжело вздохнул, и, поправив лямку рюкзака, неспешно направился в сторону знакомого уже множество лет дома, где его ждала родная захудалая однушка с проеденными молью шторами и скрипящими окнами. Да, не самый лучший вариант, но он привык к ней. Фёдоров хотел купить чего-нибудь спиртного, чтобы хоть как-то расслабиться, но все магазины были ещё закрыты, а барыги и подавно не вылезли из своих грязных укрытий, так что ничего из этого не вышло. Ну и к черту. Тяжело поднимаясь по крутым ступеням зассанного подъезда на четвёртый этаж, Мирон чувствовал себя невероятно паршиво. Будто кто-то положил на его грудь гирю весом в центнер, которая теперь не давала вдохнуть, ломая кости и, словно магнит, притягиваясь к позвоночнику. Оставалось надеяться лишь на то, что никто не нашёл его запасной ключ от квартиры. Фёдоров провёл пальцами по обивке двери, выискивая неровный шов. Дрожащими то ли от холода, то ли от нервов пальцами он нащупал под подкладкой связку из двух ключей и, осторожно раздвигая шов, подцепил ее и вытащил наружу. В этом районе Лондона все нужно было очень тщательно прятать. Мирон осторожно повернул ключ в замке и переступил порог такой родной и привычной старой однушки, закрывая за собой дверь и сваливая рюкзак на пол. — Как же все заебало! — с расстановкой громко произнёс он, проходя по коридору. Парень сразу же, не разуваясь, прошел в ванную и открыл кран, дожидаясь, пока пойдёт прозрачная холодная вода. В это время он внимательно разглядывал своё изможденное отражение в зачем-то заменённом друзьями зеркале. Он готов был поклясться, что не выглядел так ещё вчера — его лицо имело здоровый оттенок, а скулы так сильно не выделялись на угрюмом лице. Чем дольше Мирон смотрел в глаза самому себе, тем гротескнее становилась картина в зеркале. Кожа начала трескаться, осыпаясь песчинками, обваливаясь, как старая штукатурка. За ней открывался его истинный облик — те жуткие слепые глаза и серая кожа в рытвинах, провалившийся нос, шрамы. Мирон уже не удивлялся. Он устал пугаться каждый раз, устал жить в страхе от осознания кошмарности своего внешнего и внутреннего обликов. Устал примерять на себя разные маски, каждая из которых точно так же осыпалась пылью. Мирон наклонился к раковине и достаточно резким движением умылся холодной водой. Когда же он нашарил рукой полотенце и снова распрямился, вытирая лицо, наваждение, как и всегда, пропало. Все как раньше, как обычно. Фёдоров по привычке винил в происходящем окружение, квартиру, в которой все началось, людей, с которыми это произошло, не желая признавать, что корни проблемы находятся в нем самом. Он не излечился, а просто научился реагировать по-другому. Закрыв кран и небрежно бросив полотенце в раковину, Мирон вышел из ванной, направляясь в гостиную. Увлечённый своими мыслями, он не заметил одной очень важной детали… — Здравствуй, Мирон. Давно не виделись. Ждал? До боли знакомый голос заставил Мирона буквально подскочить на месте и резко обернуться. Он не успел ничего осознать, лишь словно в замедленной съемке увидел, как мать, представшая в своём первозданном облике, решительно встаёт с кресла и в два шага приближается к нему, хватая за горло и поднимая над полом. Парень успел увидеть леденящее душу спокойствие и не менее пугающую учтивость в её бледных глазах. Секунду же спустя он погрузился во мрак. Очнулся Мирон от удара. Его волокли по асфальту, крепко обвязав толстенными плотными нитями с острыми концами, больно царапающими и жгущими мягкую кожу, сдавливающими так, что, казалось, трещали кости. Он снова был почти слеп, не видя во мраке ничего, кроме сильных щупалец. Слышал отвратительное шипение твари, с трудом понимая, где находится. Мирон попытался вырваться, но сил для этого у него было слишком мало. Холодные щупальца сжались на шее, обвили лицо, стянулись сильнее, выжимая из парня последний дух. Он снова рванулся. — Отпусти меня! — захрипел Мирон, не оставляя отчаянных попыток освободиться, — Дай мне время! В глазах темнело, а тварь все продолжала сжимать. — Пора… — её хриплый булькающий голос Фёдоров узнал бы из миллиона голосов. Образ из тысяч ночных кошмаров накрепко врезался в его сознание, и теперь, ему казалось, не выведется до самой скорейшей смерти. — Ты дала слово!.. Мне нужно совсем немного времени… — он сам не понял, как оказался на свободе и против воли упал на колени, тяжело упираясь ладонями в землю. Он был в панике. Да, конечно, парень злился на друзей и в другой ситуации чисто из детского упрямства, из принципа не хотел бы выбирать их, но внезапно Мирон понял, что боится смерти до дрожи, до безумия — панически боится умереть. Жизнь ведь только начала налаживаться! Он ещё не надышался ей, не хотел отпускать, цеплялся за неё, вырывая ногти, зубами хватался, лишь бы только жить. Как угодно, один, на помойке — главное, чтобы сердце билось. Чтобы не прекращало биться ни на минуту, ни на секунду… Фёдоров поднял затуманенный взгляд полуслепых глаз вперёд и максимально внимательно присмотрелся к маячащим в светлой части бескрайнего пространства силуэтам. Он узнавал по кепке и широкой куртке Порчи, по высокому росту и характерным движениям Ваню, стоящего на своих двоих, и ощутил, что к глазам поступают слезы. В один миг все изменилось, стало преступлением то, что произошло всего час назад, загорелся какой-то неугасаемый огонь в груди и зажглись глаза. Он знал, ради чего должен и хочет жить, ради чего все его существование было задумано изначально. Ради чего он жил в последние годы и что так безбожно предал. Как же он был глуп! Это необходимо было исправить. Мирон почувствовал сильный удар в спину, и в глазах потемнело. — Время не ждёт! — услышал он шипение сзади. Согласен, не ждёт! Время никогда не ждёт. Нет ничего безжалостнее, чем время… Фёдоров с трудом поднялся на слабые подгибающиеся ноги и повернулся лицом к жуткому лицу своей матери. Он был готов огласить своё решение, которое уже точно не могло быть изменено. Монстр был совсем близко. Его хищные гиацинтовые глаза блестели еле сдерживаемой ненавистью. Тварь выжидала. Она была на взводе, готова была сорваться на него в любой момент. Мирон это прекрасно понимал. — Я не изменю своего изначального решения. Я нужен своим друзьям… — хрипло, но максимально уверенно произнёс он. Тварь взвыла, начиная метаться. — Ты!!! Глупец, ты просто не понимаешь! Ты будешь всю жизнь мучиться с этим проклятием, тебе ничего не поможет! Ты предал все, что мог!!! — она истошно завопила, словно её бросили в костёр. Мирон почувствовал толчок и внезапную режущую боль в районе живота. Он медленно опустил взгляд и увидел, как тварь резко выдёргивает из его тела свои острые щупальца, принимаясь орать ещё оглушительнее. Из огромной раны брызнула какая-то чёрная вязкая жидкость. Мирон узнал её — именно в эту дрянь старуха сбросила его в первом сне. Все становилось на свои места. Мир вокруг начал мутнеть. Мирон закашлялся, отхаркивая чёрную, как смоль, жижу, с глухим стуком упал на колени и завалился набок. «Выбрал жизнь, а получил смерть, — думал он, наблюдая, как чёрная вязкая дрянь сочится сквозь пальцы, растекаясь лужей на асфальте, — Ваню жаль. Так и не смог перед ним извиниться…» Из-под полуприкрытых век Мирон из последних сил наблюдал за беспорядочными метаниями чудовища, за разрушениями, которые оно несло этому грязному миру, будто брошенному когда-то сотнями тысяч людей. «Ванька, если ты меня слышишь… Прости меня, я не ведал, что творю… Только на грани жизни и смерти понимаешь, что на самом деле важно…» На картине, так расплывчато утекающей из сознания истлевающего Федорова, помимо чудовища появилась новая фигура — высокая, тощая; словно сформированный в нечто антропоморфное сгусток энергии, она двинулась к мечущемуся монстру. Сверкнуло лезвие сияющего клинка, раздался короткий вопль, и старуха вспыхнула ярким пламенем, заполняя все пространство огромным облаком черного дыма и пепла. «Смерть — есть перерождение… — слышал Мирон где-то внутри своей головы негромкий, но отчетливый голос, — Умирая в одном месте, мы оживаем в другом. Оставляя загнивающую часть своей души во мраке умирающего мира, мы освобождаемся от неё, очищая себя…» Голос был невероятно знакомым, ласковым и словно уже родным. Фёдоров пытался вспомнить, кому он принадлежит, но силы покидали его со стремительной скоростью, и мысли разбегались, все никак не собираясь в единое целое. Мирон наблюдал за чёрной фигурой, победно возносящей горящий клинок над головой. «В конце будет свет, много ярче, чем нынче. Начинается новая жизнь». Существо оглянулось на него и с расстояния метров в двадцать стало пристально смотреть своими сияющими сферами прямо в закрывающиеся глаза Мирона, будто чего-то выжидая. «Ты сделал правильный выбор уже после того, как сказал ей «нет». Ты ещё увидишь его последствия… Теперь все будет хорошо…» На чёрном полотне, где должно было находиться лицо существа, неспешно вырисовалась сияющая улыбка от края до края. «Плод твоего воображения… Образ искалеченного спасителя… Всегда был с тобой, в твоей голове. Ты просто не хотел думать об этом. Ты смотрел на его телесные воплощения. Мы ещё увидимся…» — чуть громче произнёс голос, и существо резко вонзило клинок в собственное тело, подобно старухе моментально обращаясь в пепел. Мирон наконец узнал в нём коварного искусителя, которого он прогнал больше полугода назад. Рассеивающийся сизый дым был последним, что Мирон увидел… Силы оставили его, и по телу разлился невообразимый холод.

***

Мирон медленно открыл глаза и коротко огляделся, вдруг внезапно резко садясь. Он лежал на полу в своей квартире, полностью потеряв ориентацию во времени. За скрипящим окном было темно, дождь стучал по стеклу, навевая желание закутаться в плед и не вылезать из кровати. Мирон прислушался к своим ощущениям. Он не узнавал самого себя. Ощущал своё тело совсем по-другому. Ему больше не казалось, что за ним кто-то следит, ничего не болело и не тянуло, нервы были на удивление свежи — никакого страха, напряжения или раздражения. Ничего. Он был спокоен и вполне умиротворён. Будто заново родился. — Чудеса, да и только… — пробормотал Фёдоров и поднялся с пола, окидывая комнату взглядом. Электронные часы, мягко подсвечивающие окружающее пространство, показывали 22:43. Мирон проморгался и встряхнул головой, но ничего не изменилось. — Да как такое может..? — он подошёл ближе, вертя устройство в руках. Не может же быть, чтобы он четырнадцать часов провалялся отстегнутым на полу? Бред какой! Мирон оставил часы в покое и нашарил в кармане телефон, но число осталось прежним. — Ла-а-адно… — Фёдоров перекрестился бы, будь он религиозен. Он провёл руками по лицу и неспешно направился в ванную, по дороге щёлкая выключателем. Глаза резануло с непривычки, но они быстро адаптировались к свету. Из зеркала на него смотрел вполне свежий молодой человек с полными жизни глазами. Мирон не знал, чем точно, но чем-то он кардинально отличался от того, что парень привык видеть. С одной стороны его это пугало, но по большей части все же радовало, убирало камень с души. Он наклонился чуть ближе к зеркалу и провёл руками по лицу. — Вопрос на миллион: я окончательно сошёл с ума или внезапно излечился? — насмешливо поинтересовался Фёдоров в пустоту. «К чертовой матери. Надо раскопать запасы вискаря и пропасть до завтра. А потом уже и к Ване ехать… » Да. После всего сказанного вчера он действительно намеревался сделать откат и вернуть Ваню. Он мог бы позвонить, но знал, что упрямый Евстигнеев не возьмёт. Честно, Мирон с трудом представлял себе, что будет говорить и как будет пытаться убедить Ваню в том, что он так резко вдруг ни с того ни с сего изменился и все переосмыслил. Он знал, что задел парня до глубины души, помнил его глаза. Такие глаза не прощают. По крайней мере, не сразу. Должно пройти очень много времени, но Мирон все же хотел попытаться. Алкоголя в доме он не нашёл, поэтому пришлось просто так завалиться спать. Тяжело, словно перед важным экзаменом, но он все же смог заснуть. Утром, в восьмом часу, Мирон оделся потеплее, набросил на плечи вчерашний рюкзак и покинул квартиру, снова направляясь к винному магазину, а затем к метро. Дом Порчи встретил его закрытыми жалюзи и задёрнутыми шторами на всех окнах. У крыльца одиноко стояла Ванина прогулочная коляска. Значит, дома. Мирон осторожно поднялся по крыльцу и присел на корточки, заглядывая в почтовую щель в двери. В доме стояла серая завеса табачного дыма. У Федорова даже защипало глаза. На полу в коридоре валялись разные предметы, некоторые из них были сломаны. Мирон отошел от двери и залез в рюкзак, неуверенно делая очередной глоток из уже порядком подсеченной бутылки «Джека». Все же он струсил, не смог решиться на все это, не поднакатив. Фёдоров осторожно постучал в дверь. Когда ответа не последовало, он постучал ещё раз. — Вань… — негромко начал он, склоняясь все к той же почтовой щели, чтобы его было лучше слышно. — Вань, послушай меня, прошу… — Где-то в глубине дома зазвенела разбитая керамика. Мирон коротко улыбнулся. Значит, слышит. — Вань, я… У меня нет слов. Я вчера повёл себя просто ужасно, непростительно, как редкая скотина… — он прижался ладонями к двери, словно пытаясь пройти сквозь неё и все остальные преграды и оказаться рядом. — Пожалуйста, Ваня, прости меня! Ванечка, прошу, я все объясню… Впусти, давай поговорим, умоляю! — Мирон невольно ударил кулаком по двери, но затем снова прислонился к холодной поверхности ладонью, а затем и щекой. — Я был сам не свой, я не знал, что происходит, не контролировал себя, не знал, что творю. Я вообще не думал тогда, но кое-что произошло, Вань, кое-что очень важное! Такого больше никогда не повторится, прошу, умоляю, Ванечка, родной, впусти… — пальцы сжимались, словно он хотел изодрать дверь когтями. Фёдоров прижался щекой к холодному влажному дереву и закрыл глаза, тяжело вздыхая. — Прошу тебя, я все сделаю… Ваня, открой… Мирон, нервно кусая губы, снова заглянул в щель, где все же увидел, что Ваня уже подкатил коляску к двери. Внезапно он встретился взглядом с опустившимися до уровня почтового отделения двери глазами Вани. Красными, мутными, потерявшими всякий блеск. — Сделай лучшее, что ты можешь сделать для меня — уходи. — Тихо, но абсолютно непреклонно отозвался из-за двери невероятно хриплый осевший голос. — Вань, я… — начал было Мирон, но Евстигнеев не дал ему договорить. — Уходи. И, желательно, не возвращайся. Очень тебя прошу… — его голос дрогнул. Мирон замер, продолжая смотреть в щель, туда, где только что были Ванины глаза. — Вань… — очень осторожно снова начал он, — Умоляю, впусти меня. Мы поговорим, и я уйду. Я просто должен тебе все объяснить. — Уходи сейчас. Я не хочу ничего слушать, оставь меня одного, пожалуйста… — Ваня, это все старуха! Если бы не она… — Мирон чувствовал, как к горлу подступает ком, а к глазам — слезы. — Позволь мне объясниться… Ответа не последовало. Фёдоров с тяжёлым вздохом сел на крыльцо и оперся спиной о стену рядом с дверью. — Мне безумно жаль, что так получилось. Я, честно, в здравом уме ни за что не позволил бы себе такого. Ты же знаешь, что со мной происходило в последнее время… В последний год, Вань, я был абсолютно сумасшедшим. Но… Вчера кое-что произошло, и я чувствую себя полностью здоровым. Позволь мне все рассказать… В тишине прошло минут пять. Но затем все же щёлкнул дверной замок, и из дома едва заметно повалил серый дым. — У тебя десять минут. Мирон резко встал и окинул Ваню внимательным взглядом. Парень был сильно измотан. Можно было догадаться, что он не спал всю ночь. Он был одет в сильно растянутую майку и свободные короткие шорты. Фёдоров уже успел забыть о том, что у парня так много татуировок. В глаза сразу же бросились «раскрашенные» десятками синяков, ссадин и шрамов от мелких ожогов бёдра парня. Это были уже не бёдра, а кровавое побоище, от которого Мирон никак не мог оторвать взгляда. — Чего уставился? Произведение искусства? У тебя нет времени рассматривать мою картинную галерею. Я тебя слушаю. — Евстигнеев неподвижно, как статуя без постамента, сидел в своём кресле, внимательно смотря прямо в глаза Мирона. — Я… Я вчера наговорил такого, о чем сейчас даже думать тяжело. Прости меня за все эти слова, за все, что я натворил… Понимаешь, Катя, она сказала, что ты сдал ей меня, что ты очень нелестно обо мне отзывался… Вань, я, честно, даже не вспомнил о том, что вы терпеть друг друга не можете, я дурак… Но, Ванька… Этой ночью кое-что произошло… — Мирон медленно опустился на пол перед Ваней, руками осторожно обхватывая его колени, будто надеясь, что это поможет. Взгляд Евстигнеева был непреклонно холоден и недружелюбен. Однако же он молчал, никак не сопротивляясь. Слушал. Будто надеялся уловить в словах Мирона что-то, за что можно было бы зацепиться и простить его. — Понимаешь, год назад… Я увидел на остановке женщину… — Мирон неуверенно оглядел свои руки, а затем снова поднял взгляд к глазам Вани. Под их молчаливым влиянием он выдал, наконец, в подробностях свою полную историю. То, что он не рассказывал, не раскрывал Ване, потому что не хотел, чтобы друг жалел его. Теперь же, когда он был уверен, что все это позади, Мирон мог вскрыть все карты. Рудбой слушал, не перебивая, и чем дальше Мирон заходил по временной шкале своего рассказа, тем слабее становилась злость в Ваниной душе, тем сильнее он хотел простить друга и закрыть глаза на все, что произошло прошлым утром. — …И Охра, он… Он убил её, затем себя. Я думаю, без них, как без единственных якорей того сумасшедшего мира, он просто разрушится. К тому же, Охра сказал кое-что очень важное. Что-то вроде: «Умирая в одном месте, мы перерождаемся в другом…», — и знаешь, я понял, что он имел в виду. Та часть моей души, которая была испачкана этим проклятием матери, пропитана им, она погибла там, в этом сраном третьем измерении. Теперь этого нет в моей душе. Она сама освободила меня. Возможно, неосознанно. Она потом так металась, но это и говорит о том, что этого не было в её планах. Думаю, Охра уничтожил себя, чтобы больше ничего не осталось в этом мире, чтобы он рухнул, и больше не было шансов на повторение всего, что было. Он сказал, что все будет хорошо… — Мирон замолчал, окидывая друга взглядом. — Ты мне веришь, Вань? Рудбой помолчал, но затем неспешно кивнул, одной рукой накрывая ладонь Мирона, лежащую на его колене. — Я тебе верю. Если хочешь остаться, ты знаешь, где оставить вещи. — Его обветренные губы слегка растянулись в снисходительной улыбке. Мирон наконец поднялся с пола и, наклонившись, крепко обнял друга. — Спасибо, Вань… Теперь все будет хорошо. Такого больше не повторится, обещаю… — негромко произнёс он, прижимаясь щекой к небритой щеке Евстигнеева. — Я рад, что ты вернулся.

***

Мирон не до конца верил, что теперь все может быть хорошо. Поздним вечером он раскладывал по местам свои вещи в отведённой ему ещё Порчанским комнате и пытался поверить в то, что все закончилось, и больше ему не угрожает психушка или смерть от какой-нибудь хитровыебанной подставы от своей матери. Ваня уже спал в соседней комнате, сославшись на то, что ему ещё нужно переварить все произошедшее в одиночестве, и Мирон прекрасно его понимал. Знал, какой это был стресс для парня. Теперь все обещало наладиться. Совсем немного, и они заживут привычной мирной жизнью. После всего пережитого Мирон уже не мог представить, как будет лучше. Простая спокойная жизнь уже казалась ему раем. «Все будет хорошо,» — сказал тогда Охра. «Я знаю,» — ответил с улыбкой Мирон, натягивая на плечо тяжёлое одеяло. Непременно будет.