А лента-то, все вьется...

      Дом… У Тсуны что-то со звонким щелчком обрывается внутри, когда он неуверенно ступает на порог своего нового дома.       Он абсолютно не такой, каким мальчик помнит свой драгоценный Дом. Другой. Большой. Страшный. Безразличный к нему. Равнодушный.       Тут холодно. Стены серовато-зеленые. Под ногами колючие ковры, доски из какого-то темного дерева. Это выглядит… строго. Странно. Непривычно. Тсуне хочется упасть в кровать и, свернувшись калачиком, уснуть. Потому что это больно и очень, очень страшно — столь одинокое и хмурое жилище. Он не знает, зачем он здесь. Он не знает, что будет потом. Почему все обернулось… так?       Мужчина, который его усыновил, поднялся в кабинет буквально пару минут назад. Кивнув напоследок на лестницу.       — Вверх. Второй этаж. Твоя комната в тупике коридора. Самая последняя.       Почему-то мальчик не сомневался, что там тоже будет холодно. В животе заурчало. Ему невыносимо захотелось вернуться обратно.       К маме и папе. К его рыжему, ленивому коту. К рыбкам в аквариуме. К цветку с широкими листьями в горшке. Там же было так тепло… Почему у него это отобрали? Он был плохим, да?       А мама говорила, что второго шанса достойны все. Этот странный, и немного страшный мужчина, который его забрал… он и есть его второй шанс? Какая странная и страшная шутка.       — Ты почему еще не в комнате?       Голос темноволосого холоден. В нем звенят металлические нотки и… недоумение? Серые глаза прищурены. Но злости в них нет. Как и раздражения. Он смотрит скорее устало. Впрочем, в следующую секунду усталость уже не видна. Лед и металл. Снова. Вновь.       Тсуна вжимает голову в плечи и смотрит на мужчину. Неотрывно, без какого-то либо определенного выражения на лице. Кёя теряется. Что-то случилось? Его взгляд… странный.       — Что? — он хмурится, руки сами по себе тянуться к тонфа, но останавливаются на полпути. Естественно, причинять ему вред он даже не думает. Просто дурацкая привычка, когда нервничаешь.       Мальчик с кофейными глазами ожидаемо не отвечает. Но следующий звук ставит все на свои места. У него урчит в животе.       Тсуна недоуменно моргает, и каким-то странным, дерганым жестом, накрывает ладонью низ живота. Он с тягучей тоской переводит взгляд на дверь комнаты, его новой комнаты, и делает медленный шаг вперед. К лестнице.       А Хибари снова растерянно молчит. Он учел все возможные проблемы, которые могут возникнуть в процессе обучения мальчишки, но… не учел часть бытовых проблем. Готовить Хибари не умеет от слова совсем. И, кажется, фаст-фудом детей кормить нельзя. Он рвано выдыхает и устало трет виски. Болит голова.       — Стой. Идем на кухню. Ты же голоден?       И опять никакого ответа. Только тот же самый, нечитаемый взгляд. Это начинает напрягать.       Кёя напряженно вздыхает. Кажется, самое время пояснить несколько важных моментов. Пока не дошло до какого-то вреда, нанесенного самому себе, из-за банальной глупости и недоговоренности.       — Если тебе плохо, или ты хочешь есть… если тебе что-то нужно, ты должен мне об этом сказать.       Кёя резко осекся. Ну да. Сказать. Учитывая, что ребенок не говорит…       — Сказать, нарисовать, написать… что угодно, но до меня ты должен доносить свои… потребности. Ясно?       Тсуна неуверенно кивает. Он… волнуется о нем? Это странно, и совсем расходится с первым впечатлением от этого мужчины. Мальчик послушно бредет за ним, стараясь не споткнуться. И не полететь вниз. Это было бы обидно. Он устал, хочет спать, но голод пока сильнее.       Кёя небрежно кивает на высокий стул перед рабочей поверхностью, и подходит к холодильнику, извлекая на свет пакет молока. С высокой полки он достает пакет с овсяными хлопьями, замирает на секунду, раздумывая.       Пиджак опускается на спинку стула. Закатив рукава рубашки, он приступает к готовке. Это должно быть просто. Он сможет. Что может быть сложного в обыкновенной овсянке?       Молоко у него в итоге пригорает, а каша больше напоминает какой-то густой клей. Тсуна немного испугано смотрит на странное блюдо, но все же ест. Быстро, и стараясь не задерживать странную штуку во рту. Хибари хмуро отмечает, что кормить ребенка такой… гадостью нельзя, и вопросом питания озаботиться придется в ближайшее время.       В конце концов, Еши засыпает прямо за столом, все так же сжимая в руке ложку с прилипшем к ней комком «каши». Кёя устало вздыхает и берет его на руки, намереваясь отнести ребенка в комнату. Берет на руки… и ошеломленно замирает. Он легкий. Очень легкий. Слишком легкий.       Мужчина хмурится. Укладывает его на широкую, слишком большую для такого малыша кровать и берет его руки в свои, рассматривая. С легкостью обхватывает двумя пальцами оба запястья малыша. Ругается зло, про себя.       В больницу. Завтра же. Насколько он помнит, такая худоба… такой вес ненормален.       Мукуро, кажется, хотел его видеть? Придется совместить необходимое с неприятным. Кёя тянется к телефону и выходит из комнаты, беззвучно прикрывая дверь, набирая на ходу нужный сейчас номер.       И так и не замечает приоткрытые глаза и залегшую меж бровей морщинку.       Тсуна смотрит на свои руки. Огонек не приходит.