Сознание боится пустоты.

Как стонет от ветра банан, Как падают капли в кадку, Я слышу всю ночь напролёт.

Посмотрев на ночь «Константин», Марк обошел дом. Он запоминал расположение вещей. После почти одного с половиной года заточения, он опирался на такие причудливые ритуалы, чтобы было чем себя занять. Для каждого домашнего дела, он разработал сложную схему процедур, которые он выполнял с бескомпромиссной точностью, словно физик-атомщик во время важного эксперимента. Подготовка еды или уборка превращались в долгие процедуры, чтобы заполнить время, чтобы жизнь не казалась пустой. Долго его заставлял молчать стыд. Стыд был таков: он боялся, что люди решат, что он не только агорафоб, а еще и параноик. Элис не была волшебницей, чтобы заходить в закрытую дверь. Она была пустоголовым созданием, и по представлениям Марка не могла делать ничего из того, что делает. Но в нем сидела уверенность, что именно бывшая жена мстит ему таким способом. И… если это не Элис, то кто? Марк внимательно осмотрел дверь, замки, засовы и цепочку. Этого было недостаточно. Марк вспомнил о камере, которой пользовался когда-то. Она лежала в одной из коробок в чулане. Там должны быть и кассеты. Камера оказалась на месте. Пыльная, но работоспособная. Она имела две запасные батарейки, и, благо, одна была готова к использованию. Он вставил кассету, поставив на экономичный режим, чтобы ее хватило на три часа съемки и батарейку. Место для камеры было очевидным: в листьях искусственного бонсая у двери на столике. Листья закрывали красное свечение. Если Элис зайдет, то это можно будет легко увидеть. В поле съемки входила также часть гостиной, где чаще всего переставлялись предметы. Марк прошел пару раз мимо столика, вглядываясь в заросли. Камеры было почти не видно, если только специально ее не искать. Марк был уверен, что ему дают наркотики, поэтому он ничего не чувствует во сне. Но он не обнаруживал следы отравления ни рогипнолом, ни чем бы то другим. Но иного объяснения полного отсутствия каких-либо воспоминаний он не находил. Он подошел к телефону. Звонить ли Крису? Он может показаться навязчивым. Тем более это сделает его рассказ еще более неправдоподобным. Он будет похож на параноика. Марк все-таки набрал номер друга. После третьего гудка ответил автоответчик. - Крис, ты там? Позвони мне. Оставалось только ждать. Марк взглянул на время: почти двенадцать. Он включил камеру и отправился в спальню. Элис не приходила уже четыре дня. Значит, сегодня она точно должна придти. После такой ночи Марк чувствовал себя ГРЯЗНЫМ. Использованным, смердящим, и даже долгий душ мало помогал. Грязь была уже внутри, облепляя части сознания зыбкой темнотой. Он оставил включенным свет в гостиной, разделся, оставаясь лишь в белых хлопковых трусах. Зазвонил телефон. Марк с воодушевлением бросился отвечать: должно быть это Крис. - Крис? - Это мистер Чарльз Шепард. При этих словах, сердце Марка пропустило удар, но он сам выпрямился, и улыбка исчезла с его лица. - Я слушаю, - ответил он. - С шелестом облетели… - сказал голос. - Шелест – это я. - Горных роз лепестки… - Розы – это вы. - Дальний шум водопада… - В водопаде я узнаю, что должен делать, - ответил Марк. - Ты один, скажи, я прав? - Да. - Впусти меня. Марк подбежал к входной двери, хоть он и двигался быстро, лицо его выражало безмятежность, и пульс был спокоен. Он, отпер замки, отодвинул засовы, и открыл дверь. Ночной гость был словно шторм. Он был тих, как гавань, ожидающая бури. Ярость незримо кипела, как колыбель вулкана, проявляясь лишь в редкие моменты. Он шагнул, заставляя Марка пятиться назад. Он пинком закрыл дверь, протянув руку, сдавливая шею Марка. Левая и правая артерии, осуществляющие основную часть кровоснабжения, шеи и головы отходят непосредственно от аорты, которая, в свою очередь прямо от сердца. Эта кровь насыщенная кислородом и движется под большим давлением. Рука обхватила спереди горло Марка. Четыре пальца на левой стороне, большой справа, прижат к сонной артерии. Доктор Том Хиддлстон стоял так с минуту, вслушиваясь в пульс. Марк был полон жизни. Он мог бы задушить его прямо здесь. Марк бы не сопротивлялся, в своем состоянии, медленно выпуская жизнь. Он бы развлек предсмертными кривляньями доктора. Но не сейчас. Том не собирался убивать Марка. В биологическом смысле этого слова. А морально, то Марк умрет скоро. Это будет медленная мучительная социальная смерть, которая, скорее всего, доведет его до смерти настоящей. Больше всего ему нравилась не сама смерть, а подготовка к ней. Манипуляция. Сила убеждения, заставить думать, что он болен, лишить нормальной жизни и друзей. И жены. Сейчас индивидуальность Марка была так глубоко, что не имела никакого участия. - Марк, - сказал Том, - Ты знаешь кто я? - Я знаю? – переспросил он. - Я твой психиатр? - Вы? Том разглядел замешательство на его лице. - Скажи свое имя. - Марк Педжет. - Назови мое имя. - Том Хиддлстон. - Я твой психиатр? - Вы? - Назови мою профессию. - Психиатр. Чтобы довести сознание Марка до такого состояния Том приложил много усилий. Точнее не конкретно Марка, а чтобы вообще суметь создать такое состояние у пациента. Его сознание обнажено, податливо, услужливо. Два года назад он не был его психиатром. Они познакомились случайно на одном банкете. Затем, Марк помог Тому приобрести автомобиль «Роллс ройс». Том угостил Марка кофе. Необычным кофе. С мощной смесью наркотиков. Рогипнол, фенциулидин, валиум и еще одно средство, именующееся в узком кругу посвященных «Порт-Астор». Том думал о том, что он развлекается с ним уже достаточно долго, чтобы Марк начал замечать, что что-то идет не так. Но он был таким нескончаемым источником мук, что отказаться от него для доктора было сложным делом. Одинокая душа с тяжелым детством в нищете, потерянные мечты и разрушенная семья – все это было огромной пищей для раздумий. Даже спустя год, было очень много вещей, которые вызывали ужасную боль в измученной душе пациента. - Марк, сегодня я твой отец. Скажи, кто я? - Вы мой отец. - Как ты меня называл? - Папой. - Какого цвета у меня волосы? Марк поднял не фокусирующиеся глаза на Тома. - Черные. У Тома были светлые волосы. - Какого цвета мои глаза? - Карие, как у меня. Том некоторое время молчал, затем отпустил горло Марка. Марк был в одних трусах, и из-за долгого времени без посещений тренажерных залов, его тело было не в лучшем состоянии. Он так и остался стоять с вытянутой шеей, словно рука доктора до сих пор держит ее. Том встряхнул рукой и вдруг ощутимо ударил его кулаком в лицо. Марк отшатнулся, но тут же принял прежде положение. - Тебе это нравится? - Вы хотите, чтобы мне это нравилось? Том вздохнул и пошел вглубь гостиной. - Тебе страшно и стыдно. Ты унижен и оскорблен. Тебе сейчас десять, и я как всегда пришел домой пьяным. Матери нет, я собираюсь срываться на тебе. Тогда доктор Хиддлстон пнул журнальный столик в гостиной так, что тот с грохотом перевернулся. - Марк, твою мать! Тащи сюда свою задницу! – блистая актерским талантом, доктор взмахнул рукой и по-хозяйски сел на широкий диван. Марк съежился, закрывая волосатыми руками грудь и лицо, на цыпочках подошел, вздрагивая от резких звуков. Его глаза были на мокром месте. - Где ходит твоя мать? Эта шлюха снова с мужиком каким-нибудь? - Я… я не знаю, - еле слышно ответил Марк. Том рассмеялся, вскидывая голову. - Знаешь, я иногда снимаю наши диалоги на камеру. Видимо, я слегка сентиментален. - Я этого не знал, - тихо отозвался пациент. - Конечно, не знал. Я всегда приказываю тебе об этом забывать. Смотри на меня Марк, - Марк сейчас смотрел в сторону входной двери и не отзывался. Том снова ударил его, попав в скулу. - Смотри на меня! Марк вздрогнул, осел, хватаясь за лицо и тихонько всхлипывая. - Папа… па… - Хватит ныть! – Том положил ногу на перевернутый столик, - Ты – бездарность и никогда ничего не добьешься. Сейчас ты отойдешь до двери и будешь ползти на коленях и просить прощения за то, что ты никчемный ублюдок. Понял? Марк смотрел на входную дверь, продолжая держать щеку. - Ты понял меня, сукин сын? – Том встал и Марк вздрогнул и поспешно кивнул, пятясь назад. Том снова принял прежнее положение, а Марк отошел к двери, смотря на бонсай рядом. Заметив взгляд доктора, он тут же сел на колени и зарыдал. Его плечи вздрагивали, лицо было опущено, а он сам выдавливал из себя нечленораздельные звуки. - Асти-и… папочка… Том с интересом наблюдал за этим. - Я… я… икчемны-ый… - плач плохо сочетался с грубым голосом Марка. - Я понял. А теперь ползи. Марк замер в нерешительности, затем медленно начал переставлять руки, продолжая хныкать. Том сидел, и в его глазах играли зеленые искры, словно у кота. Он был доволен своим творением. В такие минуты он гордился собой, что изобрел такой способ стирания личности. Человек обнажен и принадлежал лишь хозяину, знающему две простые вещи. Имя и хокку. На самом деле существовало много методов «промывания мозгов», но такой доктор находил наиболее изысканным. Стих, отрывающий от реальности, делающий из тебя живую куклу, что может быть романтичнее? Три строки тонкого усилия, нить, разрывающая личность, и ничего. Никаких воспоминаний и никаких чувств. Пациент здоров и счастлив, стоит только вывести его из «часовни», как называл это состояние доктор. А Марк полз и рыдал. Должно быть, он действительно вспомнил момент из своего прошлого. - Скажи Марк, это ведь забавно? Он поднял лицо с влажными щеками и грубой щетиной. - Да, папа, забавно, - между вздохами ответил Марк. Доктор Хиддлстон стоял в дверях квартиры Марка, с видом мечтательного ангела обращаясь к своему пациенту. - Марк, слушай меня. Марк выпрямил спину, хотя, возможно ему было сложно это сделать. Его щека опухла, а от грубых пинков по спине появятся темные синяки. Его глаза еще не обсохли от слез, а черные с проседью волосы торчали во все стороны. Том был человеком интеллигентным, но он сам признавал, что развлечения у него совершенно допубертатного возраста. Тупая, бессмысленная, монотонная, но яркая жестокость. - Я слушаю. - Ты забудешь, что я сегодня был тут. Участок времени, начиная с телефонного звонка и заканчивая сном, будет стерт из твоей памяти. Ты закроешь за мной дверь и уберешься в гостиной. Затем пойдешь в спальню, ляжешь в кровать и досчитаешь до десяти. Затем ты выйдешь из часовни, и будешь чувствовать себя свежим и отдохнувшим. Ты меня понял? - Я понял, - Марк кинул мимолетный взгляд в сторону от двери. - Хорошо. Тебя что-то беспокоит? - Видео. Это заставило Тома улыбнуться. - Не волнуйся, оно надежно спрятано у меня. - Доброй ночи, Марк. - Доброй ночи. Насколько же глубоки некоторые инстинкты! Страх потерять лицо сильнее других. Это удивляло. Дверь за доктором закрылась, щелкнули замки. Он быстрыми шагами спустился по лестнице и пошел сквозь холодный воздух к своей машине, которую припарковал в квартале отсюда. Редкие снежинки кололи голые щеки, но сама атмосфера зимней ночи действовала успокаивающе. Доктор дошел до своего Порш Бокстера. Он не рисковал парковать его ближе, ведь когда однажды найдут труп Марка Педжета, то некоторые могут случайно вспомнить о его ночном госте. По ночам по лестнице мало спускался, и это было удобно для доктора. Сев в машину, он включил печь. Все ли он сделал правильно? Что-то мелькало в его голове, мимолетно, но ощутимо. Словно где-то есть ловушка. Что-то не так. Но что? Том любил эту игру, но было неинтересно в нее играть, зная, что все козыри у тебя в руках. Он оставил для Марка место для сомнений. Он должен замечать следы побоев. Он должен был задуматься. При желании, Том мог бы запрограммировать его не замечать этого, но он этого не делал. Марк открыл глаза, удивляясь темноте своей комнаты. Кажется, когда он засыпал, то горел свет в гостиной. Точно. Он понял, что этой ночью точно что-то произошло. Он вслушался в темноту, надеясь, что некто еще в доме и еще возможно его поймать. Стояла статичная, недвижимая тишина. Он приподнялся на кровати, но тут же упал головой в подушку. Спину ломило так, словно он весь день таскал мебель. И горело все лицо. Сомнений не оставалось. Собрав в кулак всю решимость, Марк поднялся и взглянул на электронные часы. Почти три. Значит, он проспал около двух часов. Марк встал с кровати, и, шатаясь, вышел в коридор, а оттуда в гостиную. Он включил свет, и удивился, что это не стало шоком для глаз. Журнальный столик сдвинут. Пепельница, газета и очки лежат не так, как он их оставлял. Он провел взглядом дальше. Кухня, столовая. Тут вроде все осталось на своих местах. Значит, что бы ни случилось, оно было в гостиной. Марк подошел к входной двери. Все заперто так, как он и оставлял. Бонсаи. Он опустился на колени и взял камеру. Запись все еще шла. Он отключил ее. Теперь осталось лишь посмотреть. Он нажал на обратную перемотку. Секунда истины. Он включил запись. Вот он сам, в момент, когда ставил камеру. Перемотка вперед. Стоп. Марк нахмурился, поглощая глазами каждый кадр, стараясь не пропустить ничего. На маленьком экране Марк идет открывать дверь. Сам. Это его ужаснуло. Значит, он сам впустил этого человека? Вошел некто. Марк затаил дыхание. Мужчина. Высокий, выше его самого. Доктор Том Хиддлстон. Совершенно не такой, каким Марк привык его видеть. Марк нажал на «стоп», чтобы осмыслить свое открытие. Доктор Хиддлстон? Марк похолодел, его руки вздрогнули. Это не мог быть доктор Хиддлстон. Такой профессионал как он, достойный лишь восхищения, всегда готовый помочь… Это казалось просто невозможным. Воспроизведение. Это был точно доктор. Марк бы узнал его при любых обстоятельствах, даже при плохом освещении. Его участливое и всегда готовое выслушать лицо сейчас было совершенно иным. Вид тихого торжества, доминирования. Власти. Его взгляд из-под приподнятых век чудом не сжигал Марка. На его тонких губах была самодовольная улыбка сытого хищника. Внезапно доктор ударяет его. Марк инстинктивно хватается за челюсть, и тут же одергивает руку от боли. Он нажал на быструю перемотку. Было слишком жутко смотреть это так. Доктор расхаживает по комнате, пинает столик. Марк подходит с опущенной головой. Это почти не входило в кадр, было видно лишь его спину, а доктор уже скрылся. Стоп. Руки Марка дрожали, ему было холодно, и требовалось срочно поделиться новостью. Телефон был прямо под рукой. - Привет! - Это мистер Чарльз Шепард. Марк дернулся, выронив из рук камеру. - Я слушаю. - С шелестом облетели… - Шелест – это я. - Горных роз лепестки… - Розы – это вы. - Дальний шум водопада… - В водопаде я узнаю, что должен делать, - ответил Марк. - Впусти меня. Быстро. Том не рисковал пользоваться своим сотовым, чтобы звонить Марку, поэтому пользовался автоматом прямо перед входом в здание. Чтобы позвонить и подняться на восьмой этаж требовалось мало времени. Он вошел не церемонясь, оттолкнул Марка подальше от себя и впился в его лицо сжигающим взглядом. - Что ты сейчас делал? - Что я делал? Эта глупая привычка сейчас выводила из себя доктора. - Скажи, что ты сейчас делал. - Смотрел видеозапись. - Какую видеозапись? - Сделанную сегодня. Это вызвало такую волну одновременно удивления и злости. - Будь я проклят! Марк никак на это не отреагировал. Злость взяла вверх, и Том, не задумываясь, ударил с размаха в голову Марка. Он согнулся от боли, хватаясь за ухо, но попытался выпрямиться. - Принеси камеру. Быстро. Не выпуская уха, он отошел за камерой. Когда он ее принес, Том выхватил ее из его рук и нажал на воспроизведение. Там было все. Начиная с его прихода, заканчивая прощанием. Едкий гнев кипел внутри, но нельзя было поддаваться эмоциям. - Ты сейчас вытрешь столик, дверь, диван и все, чего могли касаться мои руки. Затем пойдешь в спальню и проспишь до утра. Камеру я заберу и ты никогда не вспомнишь о ее существовании. И забудешь, что я звонил и приходил. С утра ты не придашь значения синякам и ссадинам, полученным этой ночью. С этого момента ты ненавидишь человеческое общество. Тебе не будут нужны друзья. Ты захочешь жить уединенно. Твоя агорафобия поглотит тебя. Ты понимаешь? - Я понимаю. - Тогда я пошел. - Доброго пути, - излишняя, крайне странно вежливость, которую воспитывал доктор в своих пациентах. Доктор в последний раз посмотрел на Марка. Его темные глаза были обращены в пустоту, и в них выражалось лишь одно отчаянье.