Счастливый фант

Рон явно сильно нервничал, когда бегущий Гарри показался из-за поворота. – Почему ты так долго? Я уже собирался идти разыскивать, несмотря на твой строжайший запрет, – Рон тревожно рассматривал Гарри, боясь найти на нем следы побоев. Поттер махнул рукой, успокаивая друга и давая понять, что все нормально. Потом показал принесенный им шлем и кивнул на дверь. Насколько он помнил, в задании звучало требование доставить рогатую железку в Выручай-комнату, так что осталось совсем немного. Ему казалось, что он промерз до самых костей, поэтому до дрожи хотелось оказаться в тепле. Больше не задерживаясь в коридоре ни секунды, он кинулся выполнять последнее условие магического фанта. В комнате все замерли, когда дверь отворилась и вошел Гарри, по-прежнему держа шлем перед собой, прикрываясь от нескромных взглядов. – Ты вернулся! – Джинни, которая уже была и не рада тому, что придумала столь сложное задание, бросилась к Гарри, но была решительно остановлена его резким жестом и предупреждающим колючим взглядом. Выставив перед грудью ладонь, не подпуская к себе Джинни, он попытался рассмотреть записку, лежавшую на столе. Все проследили за его взглядом и облегченно вздохнули – фант рассыпался магическими искрами, не оставляя от себя и следа. Рон моментально укутал Гарри в мантию, Дин отобрал у него шлем, только присвистнув, оценивая немаленький вес «рогатого железного ведра», Гермиона наложила согревающие чары, а Луна протянула фиал с перечным зельем. Слаженность друзей оказалась столь приятной, что перед глазами Гарри все слегка расплылось от неожиданно набежавших слез признательности. Возвращая пустой флакон от зелья, Гарри благодарно кивнул. Собираясь побыстрее одеться, он скрылся за все еще стоящей в комнате ширмой, где лежали его вещи. Через несколько минут, подойдя к столу и взяв в руки очки и вторую половину волшебной конфеты, Гарри вдруг захотелось все же узнать, как он выглядит. Мысленно попросив у Выручай-комнаты зеркало, Поттер взглянул на себя и рассмеялся – на него смотрел самый уродливый домовик, какого только можно было представить. Съев антидот и убедившись, что он снова стал нормальным очкариком, Гарри с улыбкой, но вполне серьезно заявил: – Я больше в подобных играх участия не принимаю. Даже не предлагайте. – Мы тебя понимаем, дружище, – Рон привычно хлопнул его по плечу. – Два часа ночи. Как думаете, не пора отправиться спать? – обратился он к остальным. – Нам еще предстоит завтра понаблюдать за выполнением оставшихся заданий, так что следует хоть немного отдохнуть.

***

Несмотря на то, что до подъема оставались считанные часы, Гарри никак не мог уснуть. Череда событий, запущенная желанием Джинни повеселиться за счет чужого унижения, все прокручивалась и прокручивалась в его сознании. Он пытался найти другое решение, придумать иной выход из того положения, в которое попал, когда на него наткнулся Снейп, и не видел, что можно было бы изменить, чтобы проявить больше достоинства и уверенности в себе. Он никогда в жизни не чувствовал себя более уязвимым, как в тот момент, когда услышал вопрос: «И кто тут у нас?» «Нет, наверное, еще больше беззащитным я был тогда, когда понял, как сильно мне приятны прикосновения Снейпа, – подумал Гарри, ворочаясь в кровати. – Несмотря ни на что – приятны. Ни страх быть разоблаченным, ни стыд из-за своей добровольной наготы, ни негодование на Джинни и ее больную фантазию не помешали мне остро чувствовать наслаждение от прикосновений горячих пальцев. Это извращенное удовольствие, захлестнувшее меня так неожиданно и так всепоглощающе, пугает больше всего. Не говоря о том, что я никогда не мог себе помыслить, что Снейп может оказаться столь нежным!» Гарри, не сдержавшись, хмыкнул. Он уже давно понял, что Северус Снейп вовсе не такой уж и невыносимый ублюдок, каким казался ему первые шесть лет учебы в школе. После победы они вроде бы даже нашли общий язык и могли спокойно поговорить, если выдавался случай – это помогло им в свое время менее болезненно пережить череду не очень приятных для них обоих чествующих мероприятий, посвященных победе над Волдемортом. «Вероятно, слухи о нетрадиционной ориентации Снейпа – не вранье, – мысли Гарри свернули в сторону обобщений и анализа произошедшего. К однополым связям у него было абсолютно толерантное отношение, и подобное не вызывало никаких особых эмоций. – Ему точно не было противно прикасаться ко мне. Да и когда он смотрел на меня, было похоже, что ему нравилось все, что он видел, конечно же, кроме эльфьего лица, – почему-то подобные мысли были Гарри приятны, словно ему доставляло удовольствие узнать, что на него можно смотреть не только как на героя и тому подобное. – Но это и не мудрено – как Джорджу только удалось придумать такую противную морду? – вдруг Гарри вспомнил о том, что Снейп будто бы пытался его обнюхать. – Он же не может найти меня по запаху? – на ум пришли рассказы об очень тонком обонянии Снейпа, о котором ходили легенды. – Нет. Это невозможно! Он же не оборотень», – успокоил себя Поттер, пусть и не очень убедительным аргументом, но это было все же лучше, чем бояться приблизиться к Снейпу, переживая оказаться узнанным. Несмотря на все свои опасения, Гарри тем не менее был твердо уверен, что даже определи тот, кто скрывался под отвратительной личиной, то все равно не стал бы никому рассказывать. Поттер уже успел немного разобраться в своеобразном личном кодексе чести, которого придерживался Снейп. Когда сон наконец-то настиг Гарри, заставляя его провалиться в предутреннюю дрему, перед его внутренним взором стояла весьма примечательная картина: Снейп, свернувшись калачиком на широкой кровати, прижимал к себе темно-синий банный халат и безмятежно улыбался, совсем не походя ни на строгого преподавателя зельеварения, ни на язвительного мизантропа, каким его считали окружающие.

***

Снейп проснулся от того, что его тело слегка ломило из-за неудобного положения, в котором он лежал. Поднявшись с кровати и обнаружив себя полностью одетым, Северус задумался о событиях предыдущего вечера. Он помнил, что его экспериментальное зелье наконец-то удалось ему… Затем он зашел в класс и оставил там эссе… Потом в коридоре встретил обнаженного парня. В итоге привел того к себе, чтобы дождаться, когда его лицо примет настоящий вид. Пошел взять что-нибудь из одежды, чтобы… – Да вот это я и взял, – вслух пробормотал Северус, приподняв над кроватью свой банный халат, – чтобы отнести «голышу», – он отчетливо помнил все, даже то, что был выпивши несколько больше, чем изредка позволял себе. – А потом мне до невыносимости захотелось спать, и я не успел и шагу сделать к кровати. Однозначно – сонные чары. Значит, у того негодника все же была волшебная палочка. И как я ее не заметил?.. Так… А каким образом в таком случае я оказался на кровати? Сон под чарами не способствует похождениям. Неужели нарушитель школьного режима побеспокоился о моем здоровье? – Северус вздохнул, понимая, что ответ он может узнать только у «парня со шлемом», как он начал мысленно с некоторым ехидством называть условного незнакомца – мальчишку он точно знал. Просто пока еще не выяснил – кто именно это был. Пройдясь по своим комнатам и поняв, что ничего из его вещей не тронуто, Северус отметил порядочность своего ночного неожиданного гостя. Однако самое большое удивление вызвало то, что входная дверь оказалась заперта прежними чарами, только магия в них чувствовалась чужая. Описание заклинания, с помощью которого была запечатана дверь, Северус вычитал в одном из старинных трактатов по охранному колдовству, который сейчас был надежно спрятан в его зачарованном шкафу. На его памяти только Альбус Дамблдор смог разобраться с тем, как работает это колдовство, и у него получилось его сломать, но вот повторить эти чары никому не удавалось. На ум приходило лишь то, что описание заклинания было не единственным, и по невероятной случайности «парень со шлемом» был с ним знаком, а это говорило не только о его магической грамотности, но и о незаурядных способностях. Северусу теперь еще больше хотелось раскрыть тайну – кто же все-таки скрывался под той уродливой личиной? К тому же ему, что уж там скрывать, очень понравилось гармонично сложенное тело юноши. Настолько сильно, что он не прочь был бы в будущем, когда тот станет совершеннолетним, возобновить с ним знакомство как с возможным партнером для секса. В принципе, многие мужчины-волшебники в молодости отдавали свою дань однополым отношениям: кто из любопытства, кто из-за возможности не переживать о неожиданном потомстве, а кто-то просто за компанию с друзьями. И лишь некоторые так и оставались приверженцами подобных связей, отказываясь от нормальной, в понимании большинства, семьи. Направляясь на завтрак, Северус сделал небольшой крюк, желая посмотреть на доспехи, возле которых ночью встретил обнаженного юношу, словно у него появилась потребность убедиться, что все случившееся ему не приснилось. Рогатого шлема на доспехах не обнаружилось. Почему подобное вызвало у Снейпа только довольное хмыканье, он и сам не смог бы объяснить. Придя в Большой зал и не успев еще окинуть взглядом стол, выясняя, что сегодня эльфы приготовили на завтрак, Северус оказался свидетелем очередного странного поведения студентов. Мисс Лавгуд вдруг вышла к преподавательскому столу и, бухнувшись на колени, начала что-то вещать о своей искренней любви и о том, какая она выгодная партия для брака. За этой девушкой давно замечались некоторые отклонения от обычного поведения, которые однако не мешали ей считаться весьма способной и умной студенткой Рейвенкло. Но сегодняшнее «выступление» на публике казалось уже полным помешательством. Даже мадам Помфри не смогла остаться равнодушной к этой проблеме. Только после слов мисс Лавгуд о том, что она назовет первого рожденного в неволе морщерогого кизляка в «его» честь, Северус, отвлекавшийся на мысли о ночной встрече, понял, что весь только что сказанный студенткой бред о любви касался именно его, Снейпа. Преподаватели удивленно смотрели на мисс Лавгуд, словно не замечая, как посмеиваются студенты, стараясь все же не шуметь, чтобы слышать негромкие признания Луны. Мадам Помфри заботливо помогла ей подняться с колен и тихонько вывела из зала. Правда, вскоре она вернулась, весьма хитро посмеиваясь, однако никому не стала рассказывать, что видела, как сгорел магический фант в руках Луны. Северус, недовольный вниманием, привлеченным к нему больной на голову студенткой, уткнулся в свою тарелку, отказавшись комментировать произошедшее. Нормальных слов у него не находилось, а смеяться над признанием в любви, даже вот таким странным, он не считал правильным. У него тоже были свои принципы. Поэтому он не заметил ни изменений во внешности Невилла Лонгботтома, ухитрившегося выбрать такой оттенок зеленого, что перекрашенные волосы не слишком бросались в глаза, ни отсутствия манер у мисс Уизли, почему-то вдруг решившей проигнорировать столовые приборы и черпавшей кашу из тарелки ломтиком хлеба. Впрочем, Снейп был не единственным, у кого с утра не было настроения для шуток. Гарри, конечно, по-дружески порадовался за Луну, поняв, что она ухитрилась выполнить условия фанта, не пробудив ничьего негодования, однако ее признание в любви ему не понравилось и показалось даже несколько обидным для Снейпа – все же ее фантазии о разных неизвестных науке тварях иногда раздражали. Невилл с зелеными волосами, по мнению Гарри, выглядел весьма нездоровым, и это вызывало не улыбку, а тягу ему посочувствовать. На Джинни и вовсе не было желания смотреть – она держалась так, словно ничего не случилось, даже пыталась с утра обнять Гарри, отчего ему до зубовного скрежета хотелось наговорить ей кучу гадостей. Он сдержался только потому, что вокруг было много свидетелей – все же он предпочитал разбираться со своими отношениями без постороннего внимания. Одно Гарри знал наверняка – вряд ли ему было бы накануне столь неприятно и обидно, когда он получил задание фанта, если бы он и в самом деле любил Джинни. Говорят же, что из рук любимого человека и яд сладок. А Гарри даже сейчас, когда все было позади, продолжал чувствовать злость на Джинни, словно она предала его. Хотя он вполне отдавал себе отчет в том, что она придумывала задание не для него лично и, по сути, не собиралась никому вредить, просто ее фантазия оказалась несколько неудачной. Под конец завтрака Гарри поймал себя на том, что время от времени бросал на преподавательский стол осторожные взгляды, словно хотел убедиться, что Снейп ничего не заподозрил и не узнал его ночью.