Loving Longest

— Но если выехать из ваших ворот, это будет направо или налево? — Я вам даже не советую дороги знать к этой собаке! — сказал Собакевич. — Извинительней сходить в какое-нибудь непристойное место, чем к нему. — Нет, я спросил не для каких-либо, а потому только, что интересуюсь познанием всякого рода мест, — отвечал на это Чичиков.

Н. Гоголь. «Мёртвые души»

Саурон увидел на стене Гондолина две высокие фигуры эльфов на фоне розового вечернего неба. Один был одет в синий плащ, другой — в оранжево-золотой, но отсюда, снизу, трудно было сказать — то ли плащ действительно отливает золотом, то ли переливчатая ткань отражает солнечные лучи. — Тургон ведь тот, что справа? — прошептал Саурон. — Нет, в золотом плаще — это Пенлод, он такой же высокий, как дядя. Он глава Дома Столпа и Дома Снежной башни, — ответил Маэглин. — Сразу двух? Он кого-то заменил? — спросил Гортаур. — Можно сказать, что да; его племянник Пенголод — формально глава дома Столпа, но он предпочитает заниматься преданиями и летописями, и поэтому Пенлод считается лордом двух Домов. Их было два брата — Пенлод и Пенголод; Пенголод, насколько я знаю, был учеником Феанора. Они оба прибыли с Феанором на кораблях в Лосгар. Пенголод погиб во время Дагор Аглареб, а Пенлод перешёл на службу к Тургону и привёл с собой племянника, который родился уже в Белерианде. Саурон запрокинул голову; стоя в тени, он внимательно вглядывался в лицо Пенлода. Маэглин не мог слышать отсюда, снизу, о чём они разговаривают, но Саурон был одним из самых могущественных айнур, и его восприятие, способное ощутить излучение остывших звёзд в межпланетной пустоте, конечно, могло уловить тихий разговор двух нолдор. Пенлод сел на скамейку на вымощенной мрамором площадке, прижавшись спиной к нагревшемуся за летний день каменному зубцу ограды. Синий плащ Тургона казался ему совсем чёрным, а тонкая серебряная диадема на его челе (в таких случаях он не надевал свой парадный шлем-корону) сияла, как вечерняя звезда. — Помнишь, когда мы в первый раз познакомились, мне предложили помериться с тобой ростом? — спросил Пенлод. — Помню. Конечно же, ты выше меня, только всегда сутулишься, — улыбнулся ему Тургон. — А что? Пенлод не мог ответить, «что». Вечер был таким тёплым и светлым, но Пенлода уже несколько недель мучил непонятный страх. Обычно в такие минуты, когда они с Тургоном поднимались на «его» участок стены, ему было достаточно разговора с ним, достаточно было видеть, как его белая рука ложится на перила (Тургон, в отличие от других нолдор, никогда не носил ни колец, ни браслетов), как он иногда вздыхает, глядя куда-то в небо, а потом снова с улыбкой оборачивается к нему. Но сейчас, хотя всё было как обычно, ему очень хотелось подойти к своему королю и обнять его; он понимал, что это глупо и неуместно, но ощущение, что эта встреча — последняя, что у него больше не будет возможности показать Тургону, как тот ему дорог, его не оставляло. Пенлод родился в Валиноре и вырос в доме родителей неподалёку от Тириона. Его брат, ученик Феанора, бывал дома лишь раз-два в месяц; Пенлод всегда жадно слушал его рассказы, с одного раза выучился писать и читать (Пенголод написал для него алфавит, и в следующий приезд Пенлод смог показать составленный им собственноручно перечень родительского имущества). Но его всё время не покидало чувство, что брат смотрит на него чуть свысока, с тайной насмешкой — всё равно, мол, тебе не понять. Он был таким высоким и нескладным — на голову выше отца, а брат даже не доставал ему до плеча. Пенлод всё время горбился, старался забиться куда-нибудь в угол; чем взрослее он становился, тем больше себя стеснялся. Однажды Пенголод дома работал над поручением Феанора — деталью большой вещи, крышки или стенки ларца. Вещи получались у него гораздо хуже, чем буквы: он неудачно на что-то нажал, и овальный камень отлетел далеко, застряв в ветвях дерева. Пенлод легко выковырял его из веток, лишь протянув руку, и отдал брату. — Ты не заносись тут очень, — фыркнул вместо благодарности Пенголод, — средний сын Нолофинвэ выше тебя. — Не может быть, — искренне удивился Пенлод. — Убедись сам, — пожал плечами Пенголод, — сходи со мной в город послезавтра, у Нолофинвэ как раз будет день зачатия. По своей привычке Пенлод сел на самую низкую скамейку в дальнем углу террасы; тут его нашли Фингон и Пенголод. — Как ты думаешь, мой брат всё-таки выше твоего? — спросил Пенголод. — Конечно, — воскликнул Фингон, — это же очевидно! А вот же он, сейчас мы посмотрим! Нет, повернись, повернись, — шепнул он Пенлоду, — не смотри, а то ты будешь под него подстраиваться, ты всё время пытаешься казаться ниже. Турукано, иди сюда! Нет-нет, и ты повернись, повернись, не смотри! — Какие глупости! — услышал Пенлод ровный, мелодичный голос Тургона. — На что не смотреть? Ну куда ты меня толкаешь! Ох… Пенлод зажмурился от смущения и почувствовал, как спина Тургона прижалась к его; он откинул косу, они придвинулись головами друг к другу, и Пенлод ощутил его тёплый затылок. Затем горячая рука Фингона легла ему на голову. — Вот! — торжествующе заявил Фингон. — Брат Пенголода тебя выше аж на толщину моего мизинца. Я бы должен обидеться. — Какие глупости, — повторил Тургон, поворачиваясь и сталкиваясь нос к носу с Пенлодом. — Добрый день, — сказал он Пенлоду, улыбаясь, и сейчас Пенлод видел, что Тургон улыбается именно ему. — Прости его, пожалуйста. Кажется, мы не знакомы. — Тебе придётся попросить его больше не появляться в городе, чтобы никто не узнал, что не ты самый высокий среди нолдор, — смеясь, сказал Фингон, — если не считать Аракано, конечно. — Ну зачем же, — сказал отец Тургона и Фингона, — заходи к нам, Пенлод. Мы часто видим твоего брата, но будем рады видеть тебя у нас. Пенлод стал посещать дом Нолофинвэ; он подружился и с Финдекано, и с Аракано (оказалось, что самый младший нолофинвион всё-таки действительно ещё выше Пенлода, но он был ещё подростком — ещё более застенчивым, чем сам Пенлод). Тургон был отстранён и высокомерен, казался равнодушным и холодным; к тому же он недавно женился и Пенлод видел его редко. Но постепенно Пенлод сблизился и с ним; он понял, что Тургон на самом деле настолько закрыт (это трудно было назвать гордостью или застенчивостью — может быть, и то, и другое вместе), что с ним можно было общаться только наедине. И сейчас Тургон улыбался ему так же, как в ту минуту, когда он впервые увидел его лицо. — Ты, может быть, думаешь, что корона сделала меня выше? — спросил Тургон. — Это можно проверить… Они оба хотели сказать — «но сейчас нас некому сравнить» — и замолчали. — Теперь мы можем не отворачиваться, — сказал, наконец, Тургон, — ведь мы уже немного знакомы, не так ли? Пенлод встал и подошёл к нему; Тургон выпрямился. В задумчивости король смахнул несколько увядших цветов из гирлянды, которой были украшены стены во время минувшего праздника Ност-на-Лотион — «рождение цветов». Их лица сблизились, они оба выпрямились и Пенлод легонько ткнулся в него носом. И всё-таки кончик носа Пенлода был чуть выше; Пенлод ощутил запах его дыхания, которое пахло земляникой и молоком: о большем Пенлод не мог и мечтать уже многие годы. — Лето начинается, — тихо сказал он сам себе, вздохнув. — Видишь, всё равно ты выше, — сказал Тургон. — Ты самый высокий из нолдор, это все знают. Пенлоду показалось, что на глазах короля блеснули слёзы; ему было совестно, что он, наверное, вызвал у Тургона горестные воспоминания, но его счастье было так велико, что он простил себе этот проступок. Он подал Тургону руку со словами: — Я помогу тебе спуститься, на лестнице уже темно. — Конечно, — сказал Тургон, и, опираясь на руку Пенлода, подобрав мантию-плащ, стал спускаться в жерло освещённой жёлтым сиянием факела лестницы. В это время за перилами, среди камней, засиял, словно влажный отблеск луны, призрачный голубой огонь.

***

— О чём они говорят? — с тревогой спросил Маэглин. — Они меряются ростом, — ответил Саурон, стряхивая с волос лепестки увядших роз. — Ведь когда кругом слуги Мелькора, Дориат разрушен, Диор убит, да и кузенов-феанорингов у Тургона вроде бы тоже стало меньше — это же охренеть как важно, а? Я на их месте поступил бы так же. Да ты не волнуйся, они все глупее тебя, Маэглин — хотя бы потому, что у тебя хватило ума пойти ко мне на службу. Ты сделал то, что я тебя просил? Всё, что я тебя просил? — Да, — сказал Маэглин. Он опустился на колени и снял с пояса небольшой чёрный мешочек. — Всё тут. — Это действительно произошло здесь? — спросил Гортаур. — Да… я видел… вот там, на северной стене, посредине… один камень… выступ. Он чернее… мне всё кажется, что на нём осталась кровь. Этого не может быть, я знаю… — Ну почему же, — ответил Гортаур. — Иногда кровь очень трудно смыть с такого белого камня. Гортаур разложил содержимое мешочка на плоской каменной плите. Маленькие бутылочки с вином, водой и молоком. Цветы. И маленькая колдовская кукла, которую слепил Маэглин из мёда, зёрен прошлого урожая, первых листьев и зелёных колосков года этого; он примешал туда несколько волосков из пряди волос Эола, которая хранилась у него. Они подождали ещё немного; вокруг окончательно воцарилась тьма. Гортаур поставил на камень рядом светильник, сделанный из странного зелёно-лилового стекла, и зажёг его. — Они нас не заметят?.. — Этот свет трудно увидеть, — ответил Гортаур. — Отойди. Гортаур выхватил из-за пояса длинный нож и выкопал рядом с камнем небольшую яму; он вылил туда содержимое бутылок; затем положил туда несколько длинных тёмных брусочков древесины и поджёг; пламя было тёмным, голубоватым, неровным. Словно ярмарочный фокусник, он достал из-под своего широкого чёрного плаща ещё один небольшой предмет: это была клетка, в которой была маленькая, живая, слегка крутившая головой, но явно подбитая, наполовину обездвиженная птичка. Гортаур достал птичку и отрезал ей голову так, что кровь полилась на тусклое пламя; надавил на маленькое тельце, словно перетирая его в пальцах; несколько перышек и пушинок упали в пламя. Странный запах, в котором смешивался спирт, кровь, трава, закружил Маэглину голову. Гортаур начал бесконечно, однообразно повторять странные слова, которые проникали в сердце Маэглина, как иглы; теперь он сознавал, что после того, как видел и слышал это, он действительно не сможет уже быть прежним и делать вид, что ничего не случилось. — Ты видишь что-нибудь? — спросил Гортаур. — Посмотри в яму! В огонь! — Нет… — простонал Маэглин, — нет… — Ну что ж, — сказал Гортаур. — Погоди-ка… — он бросил в огонь пучок соломы и сухих цветов; сладкий запах вызвал у Маэглина тошноту и страх; он напомнил ему о кучах трупов после Битвы Бессчётных слёз. Концы языков этого пламени были тёмными; Маэглин догадывался, что со стороны их не видели, что это не обычное пламя, но всё равно он был в ужасе. Гортаур схватил куклу и сжал её; он держал пальцы над огнём. Кукла обгорала, и Маэглин почти ощутил запах палёных волос. Он хотел просить Гортаура остановиться, но слова застряли у него в горле. — Юл! Юлмэ! — позвал он. Его голос был тихим, но сквозь тело Маэглина прошла дрожь; голос Гортаура проникал в самые основания камней, в дно города. Все спали, но Тургон вскочил с постели; его грудь словно сдавило обручем; он на ощупь подошёл к окну и долго всматривался в беззвёздное ночное небо. — От… откуда ты знаешь настоящее имя моего отца… — пробормотал Маэглин. — Е-его все называли Эолом… — Откуда? Так ты знал, и не сказал мне? — Гортаур обернулся к нему. Его глаза стали из оранжевых почти алыми и пылали яростью. — Я же тебя спрашивал, сучонок. Как ты посмел промолчать? — Ну это же просто… другое п-произношение… — Когда ты поймёшь, что даже ползвука имеют значение! — ответил Гортаур. — О нет, теперь я не остановлюсь ни за что! От куклы в его ладонях остался лишь небольшой, похожий на лепесток, комочек; его пальцы, светясь, горели изнутри. И этими пылающими пальцами он схватил Маэглина; Маэглин не понимал, то ли действительно его одежда пахнет жжёным, то ли это ему кажется, но Гортаур повалил его наземь и испачканное землёй острие его кинжала впилось ему в шею. Кровь Маэглина потекла среди камней, потекла в яму, в огонь, и Гортаур воскликнул: — Юл! Говори со мной, иначе я убью твоего сына! Ты слышишь меня? Ты меня слышишь?.. И Маэглин услышал почти беззвучное: — Прекрати… Тху… прекрати… Гортаур выпрямился; Маэглин поднял глаза и увидел над ямой призрачные очертания фигуры отца; его голова была разбита и расколота, одного глаза не было; правая половина лица была закрыта чёрными волосами, слипшимися от крови; кровь текла у него изо рта, но несмотря на это, его голос звучал отчётливо. — Что — прекрати? — рассмеялся Гортаур. — Ты же сам хотел его убить. А он вон как любит тебя, погляди-ка. Эол протянул к ним руку. Ладонь безвольно болталась на полоске мяса; острие сломанной кости торчало из руки, направленное, как нож, в сердце Маэглина. — Маэглин… мне плохо… оставь меня в покое, — проговорил Эол. — Я… я ошибся… Аредэль не была моей судьбой… Я не должен был. Не должен… я должен был довольствоваться тем, что имел… Маэглин… я так хотел бы снова быть с тобой, но не слушай его, не слушай, пожалуйста. Я не хочу родиться снова. Не надо! Не надо, это… это так… так противно! Я нерождённый эльф, я дитя Эру, я не хочу попасть в чужую утробу, я не хочу, чтобы… — Хватит, — жестоко сказал Гортаур. И Маэглин увидел на лице Эола боль, которой он при его жизни не видел никогда; Саурон протянул к нему руку, Эол невольно дёрнулся, попытался в отчаянии закрыть лицо руками — и Маэглин увидел, как призрачный обломок кости вонзился в глаз Эола, превращая его лицо в кровавую маску. Но Саурон не прикоснулся к нему. Он всего лишь раскрыл ладонь, на которой лежал комок, оставшийся от куклы — и Эол исчез.

***

Он вспомнил, как копьё пригвоздило его к стене. «Я пропустил их… пропустил их к Башне Короля… Я не смог…». Пенлод понял, что его куда-то тащат. «Тургон, прости меня… прости меня… Если сможешь…». В этот момент послышался чудовищный грохот; облако пыли прокатилось над ними; те, кто нёс его, бросили его на землю, закашлявшись; Пенлоду показалось, что его сейчас засыплет. Он понял, что Башня рухнула, и что Тургон погиб. Ему не хотелось открывать глаз, и он надеялся, что сейчас умрёт. «Я так хотел тогда, на стене, поцеловать твою руку — и так и не посмел…» Он снова потерял сознание. — Умники, мать вашу так!.. — сказал Саурон, прибавив к этому ещё пару грубых слов, и ткнул Пенлода кончиком своего меча. — Ну что вы на меня пялитесь? Это не Пенголод, а Пенлод, который лорд дома Снежной Башни и дома Столпа. А мне нужен был учёный. Ответить нечего? Конечно, нечего, у меня-то матери нет! — он расхохотался. — Ты хоть читать-то умеешь, лорд Столпа? — Да, — ответил Пенлод, хотя, наверное, следовало сказать «нет». На самом деле он прочёл практически всё, что было в библиотеке Гондолина. После того, как они поселились в Гондолине, Пенлод проводил с племянником целые часы, записывая и обсуждая стихи или переплетая книги. — Ну ладно, пригодится; позаботьтесь, чтобы он не умер; остальные лорды вроде все погибли или сбежали. Андвир, это я тебе поручаю: у тебя он будет цел и невредим, так что теперь он твой пленник и в твоём распоряжении. И собери книги, которые ещё можно найти. Как можно больше. Скажи, что я буду за них платить. Саурон повернул коня и поехал прочь. За ним следовал Натрон. Гватрен, только что подъехавший и отчитавшийся хозяину о своей поездке на Запад, хмуро смотрел вдаль, на горящие руины. Они подъехали к высокой каменной пирамиде, где был похоронен Финголфин. — Ну, как, Натрон, ты доволен? — Как тебе сказать. Наверное, да. — Вот ты — считаешь себя отмщённым? Ты ведь не любишь нолдор? — Не люблю, — ответил Натрон. — Не знаю уж, до такой ли степени, но не люблю. А отмщённым… не знаю. Всё равно ведь… — он замолчал. — А ты, Гватрен? — продолжал Гортаур. — Тебе это всё нравится? — Так же, как и тебе, — Гватрен прикусил губу и криво улыбнулся. — То есть нет. Ты знаешь, что я был против этого? — Теперь, конечно, ты можешь это утверждать, а после того, как мы, как я слышал, потеряли несколько балрогов, не говоря уж о прочей живой силе — даже должен, — пожал плечами Гватрен. — И ты, насколько я понял, так гордишься Маэглином, что вряд ли смог бы не использовать его.  — Видишь ли, Гватрен, если бы этим занимался только я, то Маэглин бы просто отравил Тургона. Они много раз бывали вместе, Тургон не отказывался принимать пищу в его доме (вот я бы на его месте не стал). В идеале ему надо было отравить Тургона и Эарендила, или Тургона и Идриль (не всех сразу), и тогда у Маэглина был бы прекрасный шанс захватить корону или, по крайней мере, расколоть город надвое. А сейчас — горы трупов, горящие развалины, и сожжённые книги, а я, вопреки общему мнению, отнюдь не прихожу от этого в восторг. После того, как Маэглин показал мне путь в город, его участие, в сущности, больше не требовалось; то, что он вроде подавал Тургону какие-то там неправильные советы, не имело особого значения — устоять перед штурмом город всё равно не мог бы; вопрос лишь в том, уцелел бы лично Тургон или нет. Кстати, это тоже следует проверить. — Даже странно, что Маэглин — внук Финголфина, — покачал головой Натрон, глядя на белый курган. — Вот уж ничего странного, — ответил Саурон. — Каждый сам за себя. Но нашему господину это почему-то лестно. Он вот очень полюбил Маэглина. И Саурон поехал обратно, к развалинам Гондолина. — Ты и вправду… отмщён? — спросил тихо Гватрен. — Ты говорил, что у тебя есть причина ненавидеть нолдор… — Да, — ответил Натрон. — Они… они убили… убили мою любовь. Просто так. Мимоходом. Им всем безразличны чувства других эльдар. Я это вижу. Чем их меньше, тем лучше. А ты? .. У тебя ведь тоже есть причины ненавидеть, правда? — Есть, — ответил Гватрен. — Есть. И много. И, поворачивая коня, он плюнул на могилу Финголфина со словами: — Проклятый лжец!