Loving Longest

Можно держаться на одном и том же уровне добра, но никому никогда не удавалось удержаться на одном уровне зла. Г. К. Честертон

К великому сожалению Пенлода, он всё-таки выздоровел, причём довольно быстро. Гортаур допрашивал его много раз; сначала Пенлод отказывался отвечать на вопросы, но потом понял, что упрямиться бесполезно. Всё равно всё уже было потеряно. Пенлод всё же не хотел рассказывать то, что знал о металлах и эльфийском оружии, и просил Гортаура обратиться за этим к Маэглину (ему было неприятно даже произносить его имя). Но тогда его снова начинали мучить, и через несколько часов он всё же — кроме одного или двух случаев — сдавался. Постепенно Пенлод понял, что одна из целей Гортаура — методично проверить всё, что он узнал от Маэглина; айну не имел оснований доверять предателю. Может быть, Пенлод смог бы молчать на допросе всегда — если бы не ошейник, который на него надели сразу после того, как Гортаур приказал его вылечить. Ошейники были побочным продуктом экспериментов Саурона в области некромантии и повелевания душами: они подавляли волю к сопротивлению, вселяли отупение, вялость, безволие; всё казалось ненужным, неважным, бессмысленным. Они не только превращали своих носителей почти что в беспомощных кукол, но и, как утверждал Гортаур, мешали душе покинуть тело даже в момент невыносимой муки, когда свободный эльда давно умер бы. Снять ошейник самостоятельно без ключа было невозможно — он словно въедался в кожу. И рассчитаны они были в основном на эльдар: на людей, как сам Саурон несколько раз убедился, они почти не действовали. Саурона действительно интересовали книги. Пенлода поразила его коллекция трактатов о минералах и травах; пленнику показывали рукописи не только из библиотеки Гондолина, но и из других захваченных Морготом королевских резиденций. Саурон расспрашивал, как правильно читается то или иное слово; что именно кроется за описанием того или иного процесса, как именно следует понимать тот или иной термин («Нагревание? Прогревание? Прокаливание?»). Андвир потом также стал расспрашивать его, уже наедине: его интересовало, где можно найти какие-либо ценные вещи, принадлежавшие жителям Гондолина или другим эльфам, а также всевозможные сведения о месторождениях золота и драгоценных камней, которые можно было найти в книгах, особенно в переводах гномьих описаний гор и торговых путей. Андвир был грубым, заставлял прислуживать себе, плохо кормил и одевал, но всё-таки Пенлод сознавал, что могло бы быть хуже. Несмотря на ежедневно мучившую его боль потери, его утешало то, что Тургон погиб и не видел, что происходило с его бывшими подданными. Он видел. Немного, но видел. Ему хватило бы уже и того, как на его глазах юноша-нолдо разбил себе голову, изо всех сил ударившись виском об обломок колонны. Но он успел увидеть не только это.

***

Однажды Андвир вернулся к себе в покои, посмотрел на Пенлода и полез в сундук. Он достал оттуда старую грязную рубашку и штаны. — Ладно, этого уж совсем не жалко, — сказал он. — Переодевайся. — Зачем? Была поздняя осень, дырявая рубашка и кафтан и так грели плохо, а то, что дал ему Андвир, было просто истёртым куском тонкого полотна. — Пойдёшь со мной. Я проигрался. Хочу тебя поставить на кон. Всё же ты принадлежишь мне. Ну да, Гортаур велел мне за тобой присмотреть. Но я ведь даже не вывожу тебя из Ангбанда, ты никуда не денешься, — объяснил Андвир. Пенлод и раньше должен был подумать хотя бы о том, что Андвир смертен, что просто рабство не продлится для него вечно, и что когда-нибудь он может попасть в руки тех, кто превратит несвободу в вечное унижение и боль. Андвир увидел испуг в его глазах и правильно его истолковал. — Ты что, думал, что никто не… — следующего слова Пенлод не знал; в синдарине его не было. Это было человеческое слово. Андвир поправился и повторил, — думал, никто тебя не поимеет? Так извини. Да ладно тебе, больно немножко будет, и всё, это не то, что пальцы в тиски зажимать. Ты же мужчина, ваши мужчины с этого сразу не помирают, не то что женщины. Да, не помирают. Если не успевают разбить себе голову. Это Пенлод уже понял. Он не знал, нарочно ли Саурон внушил эту идею своим людям, или она просто распространилась среди них естественным (если это вообще можно так назвать) образом. Андвир однажды обмолвился, что среди многих народов истерлингов такое в обычае. Пенлод отвернулся и стал переодеваться. «Когда я умру, и… ну когда-нибудь же я умру… я так хотел увидеть Тургона… Теперь я, наверное, не смогу. Не смогу даже заговорить с ним… он умер с оружием в руках, а я… Я в этом ошейнике, я действительно стал рабом. Я не смогу ему этого объяснить. Пусть лучше моя душа навеки останется тут…».

***

— Ты что, хочешь поставить его против всего этого? — с презрением сказал Натрон, показывая на столик, где лежали драгоценности. — Он не стоит того… — высокий авари пристально оглядел Пенлода. — Какой же красивый… — сказал кто-то. Пенлод не мог поднять взгляда и не видел, кто что говорит; он не хотел смотреть на них и гадать, кто станет его следующим хозяином, не хотел прийти в ужас от мысли, что его получит тот, кто покажется ему самым отвратительным. — Он девственник, — сказал Андвир. — Да не может быть, через полгода после взятия города? Брось, — ответили ему с презрением. — Ты же знаешь, что я не любитель этого дела. Можешь убедиться, — бросил Андвир; он стащил с эльфа одежду, развязал завязки на штанах, и те упали на пол. Пенлод почувствовал, что его щёки мучительно краснеют: чужие руки ощупывали его тело в самых тайных местах. — По крайней мере, он ещё способен краснеть, — фыркнул Натрон. — Не знаю, может быть, полгода назад его и трахнули разок, но на ощупь сейчас он как девственник, — сказал тот, кто его трогал. — Высокий-то какой, на стул залезать придётся, чтобы его поиметь. — Да ладно, у кого-нибудь обязательно найдётся что-нибудь подходящей длины. Его, наконец, отпустили, но одежду не вернули; его посадили на столик, где стояли светильники и лежали другие вещи, которые были на кону: тяжёлый золотой браслет, усыпанный изумрудами, ожерелья, огромные круглые броши, костяной резной ларчик и другие сокровища. Андвир, желая лучше показать его красоту, распустил его чёрные косы. Через несколько минут Пенлод понял, что если наклонить голову пониже, то длинные локоны закроют то, что ему стыднее всего было выставлять напоказ; он смотрел себе в колени и не слышал голосов играющих. Это продолжалось, как показалось ему, очень недолго; раздался громкий стук, и Пенлод услышал голос Натрона: — Ну всё, он мой, и этот браслет тоже. — Нет, я отыграться хочу, — сказал Андвир. — Тебе нечем отыгрываться, и он мой. Как тебя зовут? — и тут же, не ожидая, что пленник ответит, Натрон спросил бывшего хозяина, — Андвир, как его там зовут? — Пенлод, — неохотно ответил тот. — Он один из бывших гондолинских лордов, глав Двенадцати Домов. Я же говорил. Натрон подал своему (теперь уже своему) пленнику его одежду. Только теперь Пенлод осознал, как ему холодно. — Ну это-то моё, — вмешался Андвир. — Не мелочись, — презрительно сказал Натрон. — Если бы это хоть было то, в чём его взяли в плен, то понятно, там у любого воина вооружение стоило дороже, чем вся земля твоего деда, — презрительно сказал кто-то из игроков, — а уж за вооружение, украшения и одежды гондолинского лорда можно всё твоё племя купить с потрохами. А ты собачишься из-за грязных тряпок. Что ж ты всё время всё здесь просаживаешь, раз ты такой жадный? — Люди, — пожал плечами в ответ Натрон. — Кровь кипит, каких-нибудь пятьдесят-шестьдесят лет — и всё. Хочется всё перепробовать, а на самом деле нет ни сил, ни терпения. Ладно, Андвир, не злись — возьми браслет, только хоть сегодня уж не играй больше. Андвир раздражённо сплюнул, забирая браслет со стола, но на самом деле он был благодарен Натрону. — Тебе ведь тоже хочется кое-что попробовать, а, Натрон? — спросил Андвир. — Не без этого, — ответил Натрон. Натрон накинул на пленника свой кафтан (он был с ним почти одного роста) и увёл с собой.

***

— Раздевайся и ложись, — сказал Натрон, приведя его к себе в комнату. До этой минуты Пенлод надеялся, что новое рабство будет просто несвободой, что над ним не надругаются. Теперь его надежды рухнули. Он не мог ослушаться; не мог, наверное, из-за ошейника, но и так — не мог, потому что понимал, что сопротивляться здесь бессмысленно. Он думал, что можно сделать так же, как он делал в комнате, где шла игра, — закрыть глаза, замереть, уйти внутрь себя. Ему пришлось лечь; но когда руки Натрона начали изучать его тело, он не выдержал. — Нет… — простонал он. — Нет… нет… не надо. Не трогай… Он мог только сжиматься в комочек, застыть, превратиться в статую; конечно, это не помешало бы насилию, ведь сопротивляться он почти не мог. — Перестань, — сказал ему Натрон, заставляя Пенлода смотреть ему в лицо. Натрон зло поджал губы; одна рука его была в волосах Пенлода, другой он взялся за его колено. — Ты должен меня слушаться. Ложись как следует. — Нет… — ответил Пенлод. — Я… я не хочу. Я не буду. — Я не хочу тебя насиловать, — сказал Натрон. — Не люблю такого, — на мгновение Пенлод почувствовал облегчение, но от следующей фразы Натрона ему показалось, что его сердце оторвалось и падает куда-то в живот: — Будешь ещё сопротивляться, с тобой может случиться то же, что с твоим королём. — Тургон, к его счастью, погиб, — ответил Пенлод, хотя на самом деле понял, что имеет в виду Натрон, и внутри у него всё словно покрылось коркой льда. — И я тоже хотел бы умереть. — Ничего подобного, — жестоко ответил Натрон, — он не погиб. Пока он может только молить о смерти. Я уверен, что он молит о смерти каждую минуту, но это бесполезно. Хочешь его увидеть? — Я… не хочу. Не хочу! Не надо! … Пенлод отшатнулся, вжался в стену, но Натрон бросил ему рубашку (другую, чистую и тёплую, не ту, в которой он пришёл от Андвира), велев снова одеваться. Он не мог, не хотел видеть своего короля униженным, поруганным; но Натрон безжалостно тащил его с собой по коридорам и лестницам; наконец, когда они поднялись по выщербленным серым ступенькам в одной из самых старых частей крепости, Натрон спросил кого-то: — Маэглин здесь? — Нет, его нет, но куда… — Я зайду. Надо оставить для него кое-что. Ещё несколько ступеней, дверь, потом ещё одна; потом Натрон осторожно, медленно приоткрыл ещё одну дверь, деревянную, выкрашенную в чёрный и синий цвета. Пенлод почувствовал, как ему на затылок легла сильная рука Натрона; он заставлял его смотреть в щель. Пенлод посмотрел и увидел Тургона. Из глаз Пенлода брызнули слёзы; он поднёс руку ко рту, почувствовав, как подкатывает рвота. Натрон поспешно увёл его. Как только они отошли на несколько шагов от покоев Маэглина, Пенлода начало рвать. Натрон подтащил его к окошку и высунул его голову наружу. Пенлода действительно вырвало; он сначала испугался, потом подумал, что местным, наверное, безразлично, что из окон кто-то блюёт — обычное дело. Он был бледен, его всё ещё трясло. Натрон повёл его прочь. — Что с ним… что вы с ним сделали? — Маэглин попросил нашего хозяина слегка перекроить его тело, — Пенлод понял, что под «хозяином» он имеет в виду Саурона, а не Мелькора. — Сделать так, чтобы твой король понёс от него дитя. — Зачем? … За что? … — Пенлод подумал, что его стошнило не только от того, что он увидел, но и от тяжёлого воздуха и запаха блевотины в той комнате. — Затем, что Маэглин совсем сошёл с ума, — Натрон понизил голос и криво улыбнулся. — Он хочет, чтобы Тургон родил ему его отца или мать. Или обоих вместе. Хочет, чтобы они возродились. Ему кажется, что раз он потерял их из-за дяди, дядя обязан ему их вернуть… вот таким образом. — А сам он… он… — Пенлод был не в силах произнести ни «Тургон», ни «король». — Он… он хоть понимает, что происходит? — Думаю, теперь да. Первые месяца два он был совсем не в себе; Маэглин жаловался, что приходилось кормить его почти насильно. Потом он начал говорить и отвечать на вопросы. Хотя конечно, Маэглин его ни о чём особо не спрашивает. Натрон остановился. Он затолкал Пенлода в нишу в широком коридоре, посадил на какую-то широкую приступку, похожую на стол, где он сидел сегодня. — Ну как? — спросил Натрон. — Да, — ответил Пенлод, - да, конечно. Да. Натрон стащил с него штаны. Пенлод, услышав, что кто-то прошёл по коридору, подумал, что его длинные ноги могут быть видны снаружи ниши; но, видимо, такие сцены тоже были тут в порядке вещей и никто не обращал на это внимания. Ему было больно, но боль оказалась не такой мучительной, как он думал; Натрон всё-таки старался быть осторожным и даже сейчас, изнывая от нетерпения, он был неожиданно ласков и его прикосновения не были грубыми. Когда всё было уже почти закончено, когда Пенлод почти свыкся с ощущением, что его имеют, он почувствовал, что плачет — почти что от облегчения, что это случилось и что не нужно больше бояться. …Натрон отвёл ему низкую лежанку в углу комнаты; она была узкой, но, к счастью, не слишком короткой; отпустив его со своей постели, Натрон быстро заснул. Пенлод тоже на какое-то время забылся, но спал беспокойно, и не только от физической боли и холода. Его сердце колотилось от подавленного страха. Почему сейчас ему было так страшно? Пенлод вспомнил: когда они возвращались в ту часть крепости, где были комнаты Натрона, он услышал чей-то громкий голос во дворе: «Вот и лорд Маэглин». Пенлод изо всех сил зажимал ладонями рот, чтобы не разрыдаться. Он думал о Тургоне. И мерзкие картины, возникавшие в мыслях Пенлода, почти соответствовали действительности.