Обнажая...

***

      Ему так нелегко было решиться на это, ещё труднее даются сейчас шаги по направлению к Его покоям.       Но он пообещал ведь Быку и Дориану, что признается в своих, как ему кажется ничтожных и безответных, чувствах. А ещё ему все также кажется, что это, конечно же, тщетно, ведь разве может Он таким вот быть?       Такое не постыдно для него, вовсе нет, хоть многие и думают иначе. И клеймом выжженные на коже запретов связывающие слова, ко дню, что настал, сгорают в геенне чувств, по мнению большинства, отвратительно-грязных. Ведь после встречи с человеком, за свою натуру так яростно борющимся, он понимает ясно, что правое, лишь в его голове такое — другие не принимают, но это не то, что гадко, это не то, что других жизни лишает, это ведь то, что обычно возвышает.       И он улыбается своим мыслям, иди по тропе, что в свете солнца, цветы ему во всей их красе являет.       Каменная кладка стен, как и всегда, царапает его пальцы — он ведь не воин, а посох всегда полирует с особой тщательностью.       Ладонь, что ложится на последнюю деревянную преграду — ему без стука позволено заходить вовнутрь.       Когда заходит, видит ЕГО, облачённого в бессменную львиную накидку. И тогда… Его дыханье ведь никогда не могло оставаться ровным при взгляде на человека, что был так желанен.       — Инквизитор? — удивлённо срывается с ЕГО губ, когда поворачивается и видит стоящего возле стола человека.       — Нам нужно поговорить, командор. Найдётся минутка? – он, конечно же, прекрасно отдаёт себе отчёт в том, что минутки-то ему совершенно не хватит.       Он вообще-то на самом деле и не знает даже, как собирается сказать ЕМУ обо всем, что терзает душу.       — Да…я. Да, конечно! — секундная заминка, которую просто невозможно не заметить, или просто он так привык ловить каждый его звук и мимолётные движения. — Выйдем на воздух?       — Да, пожалуй, — слова даются ему легко, будто глотнув воздуха, перед тем как нырнуть в воду, а потом уже легче — первый шаг самый трудный всегда, но будь что будет, он слишком устал от всего этого.       Солнце ярче, а морозный воздух, обдувающий их фигуры, не чувствуется почти, под теплом жёлтого светила — для него двух светил и вовсе.       — Хороший день сегодня, — ОН потирающий своей мощной рукою шею, кажется даже, что волнуется, или, предугадав его намеренья, чувствует себя неуютно — такое, не может быть правдой, да ему и не хочется.       — Что? — под стать удивлению, что прозвучало в ЕГО голосе минутами раннее.       — Я говорю… ты что-то хотел обсудить, — поворачивается все-таки к нему лицом, но голову не держит прямо, взглядами не встречаясь с ним.       Он просто скажет ему об этом…       — Каллен, ты мне не безразличен, и… — вдыхает глубоко, вынырнув на поверхность, отводит взгляд, с мыслями собираясь, дабы продолжить.       — Что такое? — ОН ведь и вовсе не понимает, к чему он клонит. У этой фразы так много значений…       — Ты больше не храмовник, но доверяешь ли ты магам? Можешь ли воспринять меня как кого-то большего? — начиная издалека, не так как надо, но никак ведь по-другому.       — Могу. В смысле, я… думаю о тебе. Что ещё сказать, — наклоняет голову, не смотрит на него больше, прикрывает ладонью лицо, будто в попытке скрыть все, что на нем может отразиться, делает шаг вперёд, словно убегает.       — Каллен, — не сумев поймать ЕГО руку, собирая в ладони лишь воздух. — Ты сказал тогда, что боишься, что я никогда не смогу стать для тебя кем-то большим…       Наконец встречаясь взглядами.       — Что же останавливает тебя? — вскрывая давно воспалившуюся рану.       — Ты — Инквизитор. Мы на войне. И ты… я не думал, что так может быть, — кажется больше не стараясь скрыться от него, видимо тоже решил, наконец, в этом разобраться.       — То есть, ты… Тебя не отталкивает то, что я мужчина? — смотря в эти невозможные мёдные глаза, с ощущением будто срывается в пропасть.       — Что? — растерянно. — Ты… так ты об этом, — в нелепой попытке улыбнуться. — Ты хочешь сказать что…       — Не хочу, — смотря на него, смирившись будто. — Я говорю тебе об этом, сейчас, вот…       Сглотнув ещё глубже, выдохнув, не отрывая взгляда:       — Я мужчина, на этой войне полюбивший мужчину другого, — каждое слово легче, чем представлялось, ему давно надо было решиться, а после, другой ведь за него решает.       — Инквизитор? — столько сомненья в глазах ЕГО и голосе, воздух глотает урывками, а после подходит ближе до считанных миллиметров меж их лицами. — Выходит, ты… нет, я хочу слишком многого.       Не пытается отстраниться все же, ладони кладёт на его талию, безмолвно разрешение спрашивая, а его сердце где-то в пятках, бьётся заполошное, стучит громко и…       — Командор! Готов ваш экземпляр рапорта сестры Лелианы.       ОН отстраняется в тот же момент, поворачивается и бросает гневно:       — Что?       А сам он смотрит пока в сторону, переводя дыханье, пытаясь успокоиться, кажется, что продолжат если, и вовсе уплывёт куда-то. Он ведь даже помыслить не мог о взаимности… А между ними вот что происходит.       Солдат говорит что-то, он слышит его, но даже не пытается в слова вникнуть, смотрит куда-то, ничего перед собой не видя, ладони царапая о древний камень.       — Если тебе нужно…       Ахает удивлённо, разводя руками — холодом по щекам, жаром опаляя губы.       Каллен целует его сразу глубоко и пылко, пьёт с губ дыханье, языком лаская нёбо — он отвечает ему неумело, но, кажется, именно так как надо, не знает ведь как, совсем теряется в ощущениях.       — Прости, — отстранившись, но все ещё рядом. — Это было… ну… очень мило.       Мило. Смущается так, отводит взгляд. Румянец на ЕГО скулах и голос, бальзамом на рану. Хочет заключить любимое лицо в ладони, чувствуя теплоту ЕГО кожи, но вместо этого, мысль, кольнувшая сердце, когда ОН не ласкает взглядом.       — Ты ведь не жалеешь, что сделал это? — вырывается прежде, чем он успевает осмыслить.       — Нет! — разом отрицая всю нелепость этой мысли, и после, читая по его глазам, добавляет мягко. – Нет. Вовсе нет.       И подтверждая слова свои, целует снова, все его страхи с собой забирая. Целует так нежно, что он и не верит в реальность происходящего — касается, скользит по губам, обветренным на морозе, прокушенным от мнимой боли — зализывает его раны, обнимает руками, ещё крепче к себе прижимая, отстраняется после и смотрит на в глазах бушующее пламя.       Теперь смущается и он, хочет закрыть ладонями разгорячённое лицо, но не делает этого, смотрит из-под ресниц белых на лучи солнца, пляшущие средь золотых колосьев, и теряет дыханье.       — Как давно? — не сразу слова до него доходят, когда вновь затянут тягучестью мёда.       — Кажется, что с первого взгляда, — улыбается несмело, краснея ещё больше.       — Ты самое большое чудо, что случалось со мной в жизни, Лиэн…       Он тонет точно после слов этих, захлёбывается, цепляясь за что-то, выплыть пытается, или не пытается вовсе, когда понимает, что это так чувствами захлёстывает, сердце бьётся сильнее, но душа, словно целебной магией омыта и излечена — больше ведь ничто не ранит.       — Нет, — улыбка ярче. — Я не чудо вовсе, — видя несогласие в ЕГО глазах, спешит пояснить. — Чудес, говорят, не бывает, а я реален — стою здесь, рядом с тобою, никогда, кажется, и не был счастливее.       — Прости, что не признался первым, — сожаление плещется на краю сознания, выливается вместе с ЕГО словами.       — Не знал вовсе, — кулаки сжимая. — Ненавидел себя за такие мысли.       — Я тоже, — оно звучало бы тихо, но не на закате дня. — Считал, что оскверняю тебя ими.       — Ненавидел себя за них, — пальцем, очерчивая скулу. — Глупец…       — Мы оба, — улыбаясь мягко, прощая друг друга глазами.       А лучи заката после обнимают фигуры, застывшие возле каменной кладки, греют их спины, лица ласкают…       А может, то и не лучи вовсе? Оно ведь вот как оказалось...       И поутру их руки больше никогда не были холодными...

***