Обнажая...

***

      Дориан наблюдал за ним, и что-то тянуло в груди, когда ловил глазами то, как ломит его юношескую фигуру. Он все силился припомнить момент, когда они стали друг другу кем-то больше, чем просто двумя союзниками в сражении, из которого они обязаны были выйти живыми: Вестник — понятно почему, а он — потому, как не ради того, чтобы быть погребённым под слоем холодного снега покинул отчий дом. А потом было письмо его отца и тот разговор в таверне. Дориан тогда, гордо держал голову, когда говорил о своей натуре, думал, пусть уж лучше сразу все узнает, чем потом пойдут слухи, которые сам же и пустит, ведь он всегда принимал себя таким, какой есть. А Инквизитор, кажется, и не понял сразу, о чём это он — общество мужчин, как же так?! Но после, сказал, что всё в порядке, попросил поговорить с отцом, и Дориана будто бы отпустило.       Он флиртовал с Инквизитором поначалу, после благодарил от всего сердца, старался выразить словами те чувства, названия которых с его губ никогда и не слетали. Инквизитор ведь не смущался даже, отшучивался, правда, несмело, будто боясь его ранить, но после и сам ведь понял, что Дориан все это не всерьёз. Они вечерами смеялись вместе, рассказывая истории жизни, принимая друг друга со всеми выступающими углами.       Дориан первый заметил то, как Лиэн страдал временами. И потому корил себя за то, что не всегда был с ним рядом, помогая избавляться от снедающей печали. А когда хотел сказать ему о том, что такое нельзя в себе держать, прикусывал себе язык, потому как, лицемерно оно бы звучало, ведь Дориан и сам поступал именно так же.       Он не помнит, когда это началось, да и смеялся тогда ведь от нелепости мыслей, что возникали в голове с картинками яркими и живыми, выжигающими след в его сознании. А потом смеялся и от чувств, на которые, как оказалось, его сердце все же было способно.       Но он был колючий, язвительно-острый с виду и по ощущениям первым, чужой для всех почти, открыто словами-шпильками задевающий их за живое. А они смотрели на него осуждающе, ненависть лишь взглядами выражая, открыто говорить, будто боялись, пряча глаза, порою, за ресницами скрывая свою злобу.       И как вызов всему тому, что окружавшие Дориана существа представляли — наёмник кунари. Железный Бык, ни на кого не похожий — сам здоровый и высоченный, мощный, сверкающий голой грудью, усеянный шрамами, в руках с лёгкостью вертящий секиру, орудующий ею так, как будто ничего и не весит она вовсе, насмешливый со своей широченной улыбкой-оскалом, всем своим видом бросающий вызов тем, кто перемывать любил кости. Лидер для своего отряда, готовый за каждого выйти и защитить, как и они за него — компания таких разных, но Дориан, выросший в мире с улыбками лживыми и пропитанными ядом, никогда ещё не видел такой глубины дружеских отношений.       Думал ли он когда-нибудь, что будет восхищаться неотёсанным варваром-кунари? Не думал о кунари и вовсе, лишь слышал о них, да читал в книгах. Он бы, конечно, и в этот раз посмеялся, однако, с каждым днём оно всё не смешнее было.       Но между ними были лишь шутки-колкости, что бросали друг-другу, не задевая вовсе, просто такое было в их натуре. И Дориан флиртовал с ним будто, словами играя, но Бык и не поддавался даже, отвечал остро, порою Лиэна в краску словами-намёками вгоняя. Варрик смеялся в голос от их разговоров, говорил даже, что друг друга определённо стоят (и это, подумайте только!)  — тевинтерский маг и кунари!       Дориан всегда и на всех смотрел открыто, а на Быка, почему-то смотрел по-другому. Смотрел изучающе, когда никого не было рядом, взгляд отвести не в силах, и лишь изредка позволял себе бросать украдкой взгляды (ведь не альтусовское это дело на кунари открыто так при всех пялиться!), порою проводил глазами по изгибам фигуры, иногда давя в горле стоны-звуки, что позже, всё чаще при взглядах слетать с губ пытались. Одёргивал себя за дурные мысли, будто юнец сопливый, никогда не знавший ласки, изводился по мужскому здоровому телу, ночью закусывал губами шелка белья, рукою скользя ниже, постыдно прикрывая веки, но так сладко было от картинки, нарисованной сознанием, и так горько от того, что она не в реальности глазами запечатлена была.       Но Бык заметил однажды, оно глупо было думать, что не заметит. Бен-Хазрат ведь, говорил не раз о том даже, что всё в живых существах подмечает. Дориан зашёл тогда в комнату, собственно не смотрел даже ни на что, а когда поднял голову, увидел Быка, вальяжно сидящего у него на кровати. И если даже Дориан и был удивлён этим визитом, то всё равно постарался сохранить маску отстранённости в секунды первые:       — Оу, — протягивая звуки. — Совсем дурной стал, кунари? Мне, казалось, над дверью в мои покои не имелось вывески заведения питейного?       — Я в таверну дорогу всегда найду, уж, можешь не беспокоиться! Я именно там сейчас, где и хотел быть, — с лёгкостью отражая очередную колкость.       — Решил-таки последовать зову крови, Бык? — проходя на середину комнаты, ногами утопая в ворсе ковра. — Разделаться с имперцем?       — Мы на равных здесь, Дориан, — рукою упираясь в колено, наклоняясь вперёд и пристально смотря на хозяина комнаты. — Никакой расовой ненависти, никаких имперцев и кунари.       — Мне думается о том, что ты, Бык, никогда не забудешь о том, кто ты есть, как и Я не забуду, кто я, — бросая Быку вызов, гордо вздёргивая подбородок.       — Главное, чтобы ты не забыл о том, что сам желаешь этого, — ухмыляется, когда видит понимание двусмысленности этой фразы на лице Дориана.       — Зачем ты здесь, Бык?       — Слушай, я твои намёки насквозь вижу. Возможно, другие и не поняли бы, но мне-то всё ясно. Хочешь, значит, покататься на бычке, — даже не спрашивая его, вставая с кровати и подходя ближе.       — А ты, значит, хочешь, предлагая мне такое, чтобы твоя штуковина превратилась в кучку маленьких горелых останков? — О, Дориан, конечно же, умел держать лицо.       Раскатистый смех Быка да слова его, это ведь совсем не то, что Дориан хотел бы услышать.       — Нет, я хочу совсем не этого! — показывая ему открытые ладони. — И в отличие от тебя, открыто говорю о своих желаниях.       — Что-то пока мы говорим лишь о моих желаниях! — скрещивая на груди руки.       — А кто сказал, что наши желания совпадать не могут?       Дориан впервые в разговоре с кем-то давится воздухом. А Бык уже стоит в дверях, разворачивается, чтобы уйти, но бросает напоследок:       — Не забывай, Дориан, что такое лишь принять и можно, себя отпустив.       Салютует рукой и выходит, не закрывая за собой двери.       А Дориан так и застывает. Это вот ему сейчас в такой форме предложили пойти и…       А что он собственно и ожидал-то? Что Бык ему цветы приносить будет, серенады под окном распевать, виноград на блюде золотом подавать, да ещё и непременно очищенный, землю целовать, по которой он ступает, падать пред Дорианом на колени, да смиренно ждать, пока он снизойдёт до простого взгляда? Хотя, о чем это он? В Тевинтере так ведь только рабы и могли делать, да и то по приказу, но Дориан определённо не прогнил там настолько, чтобы даже мысли допустить о подобном, а поклонники его и вовсе боялись открыто демонстрировать что-либо, хотя все, как один не переставали твердить о его, Дориана, великолепии. Что же, ему давно следовало принять то, что здесь все по-другому.       Бык же был ещё проще этого: сказал — сделал, захотел — пошёл и взял, и никаких тебе недомолвок, ужимок и прочего. А Дориан с детства жил по другим правилам, не идя на поводу у таких своих желаний. Но почему бы и не начать? Ведь оно бы никогда и не стало, чем-то большим.       Кунари и имперец, право слово, как нелепо!

***

      Это случилось на закате второй недели, после одной шумной попойки в таверне по случаю… Собственно, разве этим ребятам когда-либо нужен был случай?       Бык уже заметно повеселевший сидел, окружённый своим отрядом, с улыбкой озорной до ушей, смеялся раскатисто над очередной шуткой, своей или Варрика, ручищей огромной обхватывая деревянную кружку и опрокидывая в себя это его ядрёное пойло. Инквизитор сидел рядом, заметно захмелевший, но улыбался так, как никогда прежде, от алкоголя в крови или от того, что в компании Быка и невозможно по-другому. Дориан наблюдал за ними с минуту, ещё раздумывая подойти или нет, а потом, как увидел крутящуюся рядом с Быком рыженькую официанточку с грудью, которой в других обстоятельствах, если очень постараться, и череп раскроить можно, не выдержал, подошёл к ним, грациозно усаживаясь на покинутый только что кем-то стул (и нет, он вовсе не вызывал у этого усатого гнома желания пойти по нужде), затем окатив эту самую официанточку уничтожающим взглядом, заказал себе лучшего вина, недавно прибывшего по заказу Жозефины (и, конечно, лучше этой грудастой не плевать бы в его стакан!).       — Посверкунчик, — кто ещё, как не Варрик. — То-то мне глаза слепить стало.       — Решил присоединиться к нашей компании, не боишься чтоль шелка свои нашим нижайшеством испортить?       — Пришёл проконтролировать, чтобы вы не споили нашего дорогого Инквизитора, а то мало ли, с вас станется.       — Благородный, месье Павус, — неизменная улыбка.       — Уж что есть, того не отнять, — встречаясь взглядами в которых и не намёка на веселье, нарисованное на их лицах.       Они выпивают, салютуя друг другу, потом ещё, и ещё после. Взгляд Дориана вдруг падает на обнажённую (как собственно и всегда!) грудь Быка, по которой катятся капли то ли пота, то ли это Бык просто так неаккуратно пьёт, да так там и замирает, когда Дориан глубоко сглатывает от картинок, ворохом пронёсшихся в голове.       Бык встаёт вдруг, опрокидывая пару кружек, смотрит в глаза Дориану, безмолвно все выражая, хлопает по плечу Варрика, бросает взгляд на клевавшего носом Инквизитора, раздумывает о чем-то мгновенье, выдаёт после:       — Доставлю-ка Босса в кроватку, хватит с него сегодня! —, а затем подхватывает Инквизитора на руки.       — Я помогу, — стремительно вскакивает, ловя недоуменные взгляды. Плевать!       Они идут быстро, но Бык Лиэна несёт аккуратно и также опускает его на кровать, когда они втроём оказываются в инквизиторских покоях. Дориан стягивает сапоги с уже глубоко спящего друга и укрывает его шкурами. А когда поворачивается, оказывается прижатым к стенке под напором Быка, который наклоняется и целует сразу глубоко и жадно. Дориан отстраняется, когда выпит почти весь из него воздух:       — Не здесь только!       — Как тебе только захочется, — растягивает губы, после того, как прикусывает кожу на шее.       Они идут в комнату Быка, потому как: «Я, знаешь ли, на шелках соскальзываю!», да Дориану, в принципе то, всё равно куда, лишь бы только с кроватью. Ему кажется, что Бык непременно будет брать его грубо, сразу и почти на всю длину, если такое у них вообще возможно — Бык ведь сам грубый, неотёсанный, громадный и твёрдый, будто из скалы высеченный. Только кожа на его груди, почему-то на удивление гладкая, с неровностями в виде шрамов, а под ней мышцы каменные, литые, по которым, как оказалось, так приятно водить ладонью. И Дориана ведёт от этих прикосновений, дорвавшийся до этого, он не пропускает и миллиметра кожи, скользит руками, развязывает ремень наплечной брони, и та с лёгкостью падает. Смотрит на Быка замутнённым взглядом, глаза у обоих шальные. Дориан смеётся, когда Бык подхватывает его под колени и опрокидывает на кровать, пытаясь справиться с его многочисленными застёжками. Дориан ловит его руки, отводит в сторону, выворачивается из-под сильного тела, приподнимаясь на кровати, а после сам скользит по своему одеянию пальцами.       — Я сам. Тут нужна практика.       Улыбается шало, когда ловит жаждущий взгляд Быка, прикрывает веки, и начинает медленно и плавно раздеваться. Когда остаётся лишь в исподнем, слышит рык и снова оказывается прижатым к шершавым простыням.       — Дразниться, удумал? — Бык выдыхает ему эти слова прямо в губы, языком скользит по ним и разводит, лаская нёбо.       Дориан, конечно, ничего на это не отвечает, прикусывает губу верхнюю, рассечённую у самого края шрамом, утыкается носом в изгиб мощной шеи и дуреет от вдыхаемого запаха. Цепляется руками, скользит, ловит ими воздух, касается жаждущей плоти. Так жарко, сладко и хорошо…       Его первый стон слетает с губ, когда рука Быка оказывается там, где собственно им обоим и желанно, гладит, сжимает сквозь тонкое белье, обводит пальцами, отнимает руку и начинает вновь, так медленно и тягуче. Дориан на это издевательство не ведётся в начале, но потом ёрзает нетерпеливо и не выдерживает:       — Вишанте каффас, Бык! Я в отличие от тебя не железный!       Дориан вдруг думает о том, что вот сейчас Бык и сорвётся, покажет свою варварскую натуру, уткнёт его лицом в простыни и…       Но Бык этого, конечно же, не делает. Дориан вдруг осознает, что они оба обнажены теперь, а он и не уловил даже то, как ловко Бык избавил их от белья. Руки его горячие плавят тело Дориана, словно из воска оно отлито, заставляют выгибаться и таять под прикосновениями скользящими и осторожными. Дориан никогда бы и не подумал, что Бык таким вот может быть.       Дориан смотрит на Быка призывающе, у того губы тонкие, линией согнуты, от взгляда на которую, что-то тёплое разливается в груди, Дориан тянет руки, проводит по ней пальцами и охает, когда Бык приоткрывает рот и втягивает в него изящные, обводя языком каждый. В воздухе солнца росчерки от загорелых рук, что падают, когда Бык влажными пальцами скользит меж разведённых бёдер. Возбуждение болезненно-острое истомой расходится по телу, у Дориана пальцы сводит, когда сжимает в них простынь, понимает вдруг, что не сказал главного:       — Бык, я ведь ещё никогда так…       Слова быстрые на одном дыхании, грудь, вздымаясь, падает.       — Только скажи «Като», и я остановлюсь, — взгляд его пронзительный, подтверждающий твёрдость намерений.       — Сможешь ли? — совсем неслышная неуверенность в голосе.       — Лучше, сделаю так, чтобы мне не пришлось останавливаться, — улыбается загадочно, наклоняется ниже, губами рисуя подбородка линию.       Дориан теряет дыхание от пальцев, что умело растягивают его там, именно так, как ему и нужно — порывисто-медленно, вначале резко, а потом тягуче. Когда Бык шире разводит ему ноги, ловит его взгляд глазами, успокаивающе гладит щёку, наклоняется и обхватывает его губы, входя лишь на четверть, Дориан вцепляется в него руками, большими порциями глотает воздух, закрывает глаза и сжимает зубы, сдерживая предательски рвущееся останавливающее слово. Бык прижимается к нему всем телом, шепчет что-то на ухо, пальцами ловит слёзы. У Дориана дыхание, когда ровнее, сам обхватывает бёдра Быка ногами, прося продолжать дальше. Бык полностью конечно не входит, пока для такого рано, но приподнявшись немного, считает секунды и тогда продолжает, знает, как двигаться надо — размеренно медленно, дальше быстрее. Хриплые стоны из груди вылетают, Бык сам еле сдерживает вибрирующий в горле рык, крепче хватает поджарые бёдра, насаживая на себя сильнее. Дориан выгибает дугой спину, выдыхает резко, когда подхвачен мощными руками, что удерживают его на грани. Он обнимает рукою Быка за шею, пальцами второй цепляясь за оплетённый полосами глазной повязки рог. Стонет ему прямо в губы, смешивая своё и Быка дыхание. И они стонут в голос, обхватив друг друга руками.       У Дориана слёзы скапливаются в уголках ореховых глаз, потому как оно всё слишком ярко и остро, печёт в грудной клетке, когда всё остальное пылает, а потом взрывается снопами искр, пронзающими сознание. Бык в последний миг вжимается в него сильно, и ловит глазами чистое, ничем не замутнённое удовольствие на самом прекрасном лице отражённое.       Тело Дориана расслабленно-вялое, а дыхание прерывистое, когда он сам лежит на влажных простынях, лишь слегка приоткрыв веки, и в голове ни одной мысли. Бык целует его после, мажет губами по скуле, обтирает всего тряпкой, куда-то на пол её кидая, укрывает одеялом и шепчет на ухо, опаляя своим жаром:       — Отдыхай…       А после жар исчезает, и его обдувает ветром холодным, когда закрывается дверь за Быком, покинувшим комнату.       Дориан утыкается в белье, хранящее их смешанный запах, и говорит себе, что это всё на один раз, что это просто так и ничего не значит, что самая лучшая в его жизни ночь, вовсе и не такая, что Дориан для Быка один из тысячи, и что тот сейчас уже вновь в таверне, веселится и обхаживает своих рыженьких, что и Бык то для него, естественно, ничего и не может значить, и как вообще мысли такие приходят, что это просто физиология и ничего больше, что просто…       Но это, конечно же, никогда не бывает просто.       Дориан засыпает под утро, сжимая в руках единственное доказательство реальности этой ночи.

***