Пир во время чумы

(Гаррет) Серая тень проскользнула по длинным улицам Верхнего города, бесшумно ступая по плотно подогнанным друг к другу камням сквозь щели в которых упорно пробивались ростки сорной травы. Таким сорняком в этом городе был и Гаррет, перебравшийся через высокую стену с острыми пиками башен, возносящимися своими шпилями в свинцовое небо. Тяжёлые тучи лениво проплывали над головой, закрывая грязно-серыми телесами яркий диск луны. Церковный колокол давно пробил полночь и умолк вместе с тихими молитвами святош, разбивающих свои лбы пред ликами святых в безумном желании угодить, заслужить спасения от объятий костлявой. Её зловонное дыхание уже просачивалось сквозь городские стены, клубясь молочным туманом низко стелящимся по земле, неся свое проклятие. Под ногами что-то пискнуло и Гаррет от души пнул серое тело крысы, ощерившей свои острые жёлтые зубы в попытке цапнуть парня за ногу, но так и не сумевшей прокусить дублёную кожу высокого сапога. Эти мелкие твари поодиночке были практически безобидны, однако юноша видел, что они могли сделать, сбившись в стаю. Секунда и сапог вновь опустился на мерзко взвизгнувшую крысу, замолкшую под хруст собственных позвонков и раздавленного тела. Тонкий грязно-розовый хвост дёрнувшись безвольным шнуром растянулся по серому камню, испачканному требухой. Вор выдохнул в кусок ткани, всегда закрывающей нижнюю часть лица, скрывающей ее от посторонних глаз и заодно глушащей неприятные запахи Нижнего города, чьи улицы с каждым днём все больше заполонялись мертвыми телами. Уже не оставалось сил на то, чтоб оттаскивать их в выгребные ямы, и мертвецы разбухали на солнце, вперившись выклеванными ямами глаз в бездушное небо, распространяя удушающий смрад. Уцелевшие старались забиться в свои дома, заколачивая окна и двери, становясь живыми призраками стонущего в предсмертной агонии города. Возможно, Гаррет сам бы поддался липкому мерзкому страху, червяком засевшему в области желудка, если бы не пятеро младших братьев и сестёр, что ожидали его возвращения, ютясь в небольшой мазанке у самой окраины леса. Будь они чуть постарше, юноша давно попытался бы уйти из проклятого богом города, но Вишвудский лес не то место, куда стоит соваться с младенцем на руках. Быть растерзанным диким зверьем не самая лучшая альтернатива. Дыхание участилось, когда кончики пальцев огладили прутья кованной ограды достойной звания шедевра кузнечного дела. Когда-то юноша и сам был учеником коваля, однако сейчас те далёкие времена казались ему каким-то призрачным сном. Подпрыгивая, хватаясь за верхние прутья и подтягиваясь, Гаррет осторожно перебрался через это препятствие, теряясь в листве раскидистых кустов, усыпанных мелкими белыми цветами, источающими приторно-сладкий аромат. Двухэтажный особняк был погружён в сон, зияя тёмными провалами окон и лишь в пристройке для слуг коптил фонарь являясь единственным островком света. Но вор не тешил себя тщетной надеждой – он знал, что помимо ротозеев слуг в доме есть и охрана. Двое стоят у парадной двери. Обычная практика тех, кто не ожидает внезапных нападений, расслабившись за годы спокойной жизни. Еще двоих вор имел удовольствие наблюдать, сидя в кустах, засекая время, требующееся им для полного обхода двора. Но неизвестно сколько засело в господском доме… Риск растревожить осиное гнездо, был велик, но Гаррет надеялся, что когда осы поймут, что к чему, его уже давно здесь не будет... Парень внимательно ощупал снаряжение и одежду, в который раз за ночь проверяя взял ли с собой все необходимое для осуществления задуманного. Подранный снизу плащ с капюшоном, не раз оставлявший на пиках изгороди куски грубой ткани, темная рубаха и штаны такого же непонятного от грязи цвета. Большой обоюдоострый нож, хорошо зафиксированный на бедре двумя кожаными ремнями, что б не мешал двигаться. В висящей на поясе маленькой сумке из телячьей кожи находились отмычки. Все. Дальше тянуть было нельзя. Обождав когда патруль вновь минет его укрытие, Гаррет выбрался из кустов, короткими перебежками устремляясь к цели. Вот и маленькая, почти неприметная серая дверь, ведущая в крыло слуг. Самозабвенно копаясь отмычкой в дверном замке, вор старался нащупать пружину. Тихо щелкнуло. Первый рубеж обороны преодолен. Глаза достаточно привыкли к полутьме, рассеиваемой выглянувшей на кроткий миг луной и томящимися в очаге углями. Руки стянули со спины холщовый мешок, под ногами тихо поскрипывали половицы, а в углу шуршали товарки недавно раздавленной крысы, так же выбравшиеся поживиться чем съестным. Первой ему попалась оставленная на блюде коврига хлеба, заботливо прикрытая куском ткани, с которым и была отправлена на дно мешка. Её сопроводила надрезанная головка сыра и перехваченное веревкой кольцо колбасы. Охапка моркови и пару трудно определимых на ощупь клубней так же были закинуты в потяжелевшую сумку прежде чем Гаррет продолжил свой осмотр. Спускаться в подвал за более богатым уловом без огня он не решился, а зажигать лучину - слишком опасно. Но и без этого он уже обеспечил пропитание своей семье на пару дней. Ему стоило бы уйти, но заманчиво приоткрытая дверь в господскую столовую, качнувшаяся от лёгкого сквозняка, привлекла его внимание, вызывая интерес и желание поживиться чем-то более существенным. Он не терял надежды покинуть этот город и тогда-то пара богатых безделушек могли бы сослужить ему хорошую службу. Заглянув в щель, несколько мгновений всматриваясь в бездвижный сумрак комнаты, Гаррет легко надавил на дверь, открывая её шире, проходя в просторную комнату посреди которой стоял длинный дубовый стол в окружении низких массивных лавок. Но не он стал центром внимания вора. Его взгляд привлек гобелен и примостившийся под ним столик, увенчанный трехрогим канделябром компанию которому составляли небольшие фигурки изображающие то ли людей то ли животных, но с легкой руки приписанные Гарретом к предметам роскоши, а оттого и отправленные к остальному «одолженному» добру. Поворачиваясь на пятках и делая шаг в сторону, Гаррет замер, неожиданно встретившись взглядом с не менее удивлённым псом, выбредшим в столовую залу из другого дверного проема. Секундное замешательство первым прервал вор, начиная пятиться к двери на кухню, стараясь не делать резких движений. Пес же напротив начал наступать, припадая на передние лапы и выставляя напоказ мощную челюсть не давая усомниться в своих далеко не дружелюбных намерениях. Он был светло-рыжим, с черной мордой и лапами. Шерсть на загривке стояла дыбом. В горле у зверюги угрожающе клокотало. Такой не залает и не позовет хозяина - он все сделает сам. Видя, как из его рта начинает капать вязкая слюна, вор не смог удержать испаряющееся спокойствие и в один прыжок оказался за дверью, захлопывая её за собой, подпирая лавкой. Пары секунд, потребовавшихся псу на преодоление ярдов отделяющих его от двери, Гаррету едва хватило чтобы выскользнуть в пока пустой двор. Затем дом огласил мощный грохот встретившейся с дверью псины и ее раздосадованный вой вспорол предрассветную тишину. Дом стремительно оживал, но вор предпочитал не оглядываться, переставая таиться и просто драпая в спасительную тень кустов, перемахивая через забор, желая затеряться в перекрестье улиц. *** (Лука) Тревожный сон переполняли яркие и насыщенные образы. Вот уже две недели Лука беспокойно спал. Его томило страшное предчувствие. Покоя не было ни днем, ни ночь. Черный мор уже не топтался за городскими воротами. Он, как черный вестник смерти, гарцующий на вороном коне, перемахнул последнее препятствие и направляя верных слуг крысаков, предвестников болезни, ворвался в Нижний город и пригород. Жара сделала свое дело и по Парижу потянулись первые повозки, наполненные тощими трупами бедняков. Появилось множество «клювастых докторов» пугающих больных и здоровых черными птичьими масками. « - Ты должен быть послушным мальчиком, Лука, - сухая старческая ладонь коснулась макушки, с нежностью потрепывая завитки каштановых прядей. – Ты должен помнить, кто твой благодетель и хозяин, - престарелый граф слащаво улыбнулся. Улыбка исказила морщинистое лицо Жульбера Де Грийо, щедро покрытое белилами и фальшивым румянцем помады. – Ты мой пес, Лука. Ты мой верный пес, мальчик, - дрожащая рука опустилась ниже, звонко прихлопывая смуглую кожу щеки. - Да, мой господин. Я ваш послушный пес, - голос звучал неестественно, но Лепаж, даже во сне, оставался верен себе. Кем бы он был, если бы Де Грийо не подобрал бы его, босоногого и голодного сироту, готового за пару су кусок плесневелого хлеба быть кем угодно и чем угодно. Если бы ни граф, Лука бы давно издох от истощения или любой другой прихоти костлявой старухи, не особо ценившей маленьких подкидышей, голодных полу рабов приюта, обреченных на тяжкий труд и раннюю смерть. Все же, Лепажу повезло больше, чем другим сиротам. Судьба оказалось к нему щедрее, чем порочим, или мать куртизанка, обрюхаченная так ни кстати и не сумевшая сорвать нежеланную беременность. У Луки было несомненное достоинство, выделявшее его в толпе тощих и грязных оборвышей, - густые каштановые кудри и большие темные, как сливы, глаза. Граф купил его не раздумывая, а матрона не противилась и не торговалась, пряча в корсаж серебряную монету. Так Лука стал графской собственностью, вначале – щенком и игрушкой, а спустя годы, возмужав и окрепнув, он подучил статус хозяйского пса. Де Грийо был щедр и добр, если понимать и принимать щедрость и доброту по разумению нищего сироты. Лепажа хорошо кормили, одевали, обучали многим премудростям, коим учат господских отпрысков. Дожив до двадцати пяти, он умел читать, писать, ездить верхом, а главное – сносно управятся с оружием. Нет, Лука не просто был верен Жульберу. Он боготворил своего хозяина, ценя милости безропотно принимая наказания. Его не смущала разница в возрасте, не трогали порицание и ненависть прочих слуг. Лука был псом, готовым перегрызть глотку за своего господина. - Хороший мальчик, - во сне, старик утробно захохотал, как тысячи квохчущих куриц, а Лука удивленно поднял вверх голову и…, невольно отпрянул. Взгляд напоролся на черную клювастую маску. Хищный клюв разомкнулся, раскрываясь шире и шире, открывая на обозрение беспросветную пустоту. – Возьми это, - рука, затянутая в черную перчатку, протянула прозрачную склянку-амулет, наполненную ртутными шариками. – Храни мое добро, Лука и будешь прощен, - маска на лице Де Грийо растворилась, обнажая уродливые черные бубоны. - Да, мой господин. Я буду хранить. Да, да, да, - отчаянные крики согласия перешли в тихий собачий лай и Лепаж вздрогнул, ужасаясь и поражаясь реалистичности видения». Звуки лая не унимались, становясь отчетливее. Окончательно пробудившись, Лука понял, что это не сон. В соседней комнате громко и тревожно лаял пес. Подскочив с итальянской козетки и ухватившись за рукоять кинжала, Лепаж бросился в сторону кабинета. Последнее время, Лука спал не раздеваясь, опасаясь вторжения флагеллантов или бьянки. Раймонда с громким рычанием бросалась на дверь, видимо подпертую с другой стороны. Пару толчков плечом и створки поддались, впуская внутрь собаку и человека. Одно взгляда хватило, чтобы понять, что тут похозяйничали воры. Удивляясь наглости и дерзости грабителей, Лука выглянул в окно, замечая стройную юношескую фигуру, тащившую на плечах мешок. Воришка спешил скрыться в узких улочках Парижа. Еще немного и искать будет бесполезно. Подхватив склянку с ртутью, любимый амулет Де Грийо, Лука присвистнул, подзывая собаку. - За мной, девочка. Мы поймаем вора, - на ходу вставляя меч в ножны и засовывая за пояс кинжал, мужчина побежал к черному ходу. Он успел заметить, как фигура мелькнула у моста, направляясь в трущобы. «Храни меня Святой Себастьян», - поцеловав крест, Лепаж подтолкнул собаку, надеясь, что та возьмет след. Псина сорвалась с места и понеслась в направлении переулка. Ничего не оставалось, как последовать за ней.