lost in the light

«Извинение — не означает, что ты не прав, а другой человек прав. Это всего лишь означает, что ценность ваших отношений важнее, чем собственное эго».

Небо над головой — такое светлое, голубое и чистое, что кажется, будто его только что выпустили с конвейера — простирается над ним бескрайней шёлковой пеленой — ни облачка, ни самолета. Чонгук стоит на балконе и курит; цветы в вазочках, горшках, кадушках путаются под ногами и свисают зелёными кудрями — яркое осеннее солнце не сушит их, а будто ласкает. Чонгук сдавливает бычок и крошит в центр блюдца. Прикуривая новую, он слышит шелест занавесок в комнате, как и то, что Тэхён тихонько сопит на кровати, свернувшись креветкой — едва справившись с рвотой, он кое-как смог заснуть только под утро. А вот Чонгук не смог. Надрываясь над унитазом, Тэхён отшутился: «наверное, мой организм просто был не готов принять в себя столько счастья», но после того, как всё прекратилось, и он отключился на руках Чонгука, в голову закралась шальная мысль: «а что, если?..». И тогда отсчёт пошёл на минуты. Чонгук знает, что Тэхён принимает противозачаточные, чтобы они могли трахаться без презерватива. Но что, если в этот раз он забыл их принять? Что, если смесь запахов на его коже неслучайна? Острота, пряности, долгое послевкусие. Чонгук ведь должен был уловить малейшее изменение. Телефон появляется в руке со скоростью света, он набирает номер семейного врача — всегда, при любой непонятной ситуации, на подкорке высечено обращаться к профессионалу. Есть в мире вещи, в которых Чонгук не сведущ, и для таких случаев есть люди, готовые в любую минуту прийти на помощь. Через пару часов Тэхён просыпается на запах кофе и яичницы с луком. Перекатившись на спину, сладко и со стоном потягивается, хрустя выправленными позвонками, и чувствует себя в общем и целом более чем отлично. Подумаешь, отравился — с кем не бывает? Но уже на пути из комнаты он чувствует что-то неладное: глухая тишина коридоров, открытые окна, гуляющий по квартире сквозняк. Он зовёт: — Чонгук? И не слышит в ответ ни шороха, ни звука. Но это не повод для беспокойства — они живут в свободной стране, и каждый волен делать, что захочет. Чонгук мог куда-то выйти. Например, в магазин или аптеку — волнение в данной ситуации вполне обычно. Тэхёну не за чем заморачиваться на этот счёт. Откопав в шкафу большой и тёплый шарф — чтобы добиться успеха, ему потребовалось вскарабкаться на табуретку и от души повозиться в изъеденных молью мешках — и обмотав его в несколько слоев вокруг шеи, он отправляется на поиски чего-нибудь съестного. Кофе в кофеварке, яичница на тарелке и коробка апельсинового сока рядом с пустым стаканом — за столько времени Чонгук успел выучить все его вкусы. Тефлоновая сковородка в раковине — доказательство, что он пытался. Тэхён садится за стол и, придвинувшись к краю, откидывается на спинку стула, когда слышит щелчок поворачиваемого затвора. — Не пытайся быть тихим, я уже проснулся, — говорит он на повышенных тонах, так что Чонгук наверняка слышит его в любом уголке квартиры; в голосе столько тепла, что можно согреть маленькую Антарктиду. Но, обогнув стол, Тэхён встречается вовсе не с Чонгуком — он знает этого человека, его почерк, характер и манеры, ободряющую улыбку и чуткий взгляд хронического добряка. — Чонгук дал мне ключ, — поспешно объясняет тот и поднимает руку, в которой сверкает капля металла. Тэхён кивает и благодарит за быстрый отклик, говорит «привет, док» и спрашивает «как жизнь?», спрашивает «ну, как там дети?», мягко улыбается и предлагает составить ему компанию, как бы невзначай замечая, что чувствует себя намного лучше и врачебное вмешательство необязательно. — В этом году идут в школу, — отвечает док с некоторой заминкой, потому что Тэхён всё говорит и говорит, сопровождая суетливую речь бесчисленным количеством лишних движений. Когда же он наконец замолкает и встаёт к раковине, чтобы помыть посуду, то чувствует себя загнанным в угол — словно всё это время он неосознанно пытался предотвратить, оттянуть, задержать то, что может прозвучать в глухих стенах. — Тэхён, — осторожно начинает док, разглядывая ссутулившегося парня, зрительно кажущегося ниже и тоньше, чем есть на самом деле; в его джазовом баритоне слышатся деликатные нотки, — после утреннего звонка я подумал, что вы двое уже исключили такой поворот событий. Тем более, когда Чонгук попросил провести столько анализов, сколько потребуется, чтобы выяснить, что с тобой. Однако я не вижу в этом ни малейшей необходимости. Разве что, для твоего успокоения, мы можем сделать общий анализ крови, и, если обнаружатся отклонения от нормы, есть смысл принимать витамины и побольше гулять на свежем воздухе. Не то чтобы Тэхён ждал чего-то другого, просто — догадываться и найти подтверждение догадкам — не одно и то же. Мир словно вырывают из-под ног — и вот ты уже паришь над ним, моментально позабыв дорогу обратно. Что удивительно — страха нет, совсем, есть только недоумение и растерянность. Тэхён думает — чёрт возьми, думает — как такое возможно? Разве подобные ситьюэйшн не для мыльных опер? Док говорит: — Странно, что Чонгук не понял это сразу, — конечно, он имеет в виду запах, что же ещё, у этих врачей нюх как у Парфюмера. И всё равно Тэхён неприязненно ведёт плечом, как будто не хочет, чтобы кто-то ещё — кто-то, кроме Чонгука, — принюхивался к нему. Это всё — белый шоколад, масло, щепотка гвоздики, кардамон, кориандр, корица — всё для него. Они практически не виделись в будни, поэтому упустить что-то из виду — раз плюнуть. Немножко волнения там, всплеск эмоций здесь, гастрономический бум в повседневном рационе и — бах — он пахнет уже по-другому. Немудрено, что Чонгук просто не обратил внимание. Тэхён же тоже не заметил за собой ничего странного — до вчерашнего дня. А теперь — едва выпроводив дока за дверь с пожеланием всего самого лучшего и клятвой следить за самочувствием — он стоит перед зеркалом в прихожей — состаренная золотистая оправа, тридцать сантиметров над полом — в одиночестве, с непонятной, необъяснимой тяжестью, сдавившей угловатые плечи, стоит под вечерним осенним светом, потерянный, онемевший — и его никто не обнимает. В том, что он делает, нет совершенно никакого смысла — туманный взгляд плавно перетекает на отражение, Тэхён — в хлопковых пижамных штанах, луносветной рубашке, босиком, роза для принца, воплощение света, — поворачивается бочком, так чтобы четко прослеживались линии — талия, бедра, плечи, поясница — и лёгким движением подтягивает к груди светлую, скользящую сквозь пальцы ткань, наклоняя голову и рисуя в воображении, как это могло бы быть, носи он р. Ничего страшного. Ничего криминального. Почему-то при мысли о ребёнке он не ощущает себя незрелым или уязвимым. Среди его близких друзей нет никого, кто бы сказал: «дети — это замечательно, умираю хочу парочку», потому что большинство из них просто не готово нести ответственность. Статистика показывает, что вне зависимости от того, есть в семье дети или нет, брак рано или поздно разваливается. Одно дело — захочешь ли ты продолжать жить с человеком, который делает тебя несчастным, или предпочтешь спокойно доживать в одиночку. Дети — не ключ к счастью, они не делают людей ближе друг к другу, а вот сам процесс… Нет никакой гарантии, что они будут любить в ответ, слепо и искренне, что жизнь с ними не будет похожа на ад. Но вот Тэхён опускает ладонь на свой живот, на грани человеческого восприятия обводит подушечками пальцев кожу снизу вверх — мурашки пробегают по спине огромным холодным червяком — и неровно выдыхает. И почему воздух вдруг становится таким тяжёлым? Скрежет в замочной скважине заставляет его испуганно одёрнуть рубашку, ощущая себя при этом воришкой на узких парижских улочках. Чонгук топчется на пороге секунд тридцать, сбивая подошвами пыль и комья грязи, и, подняв к свету лицо, встречается с ним взглядом. В руке картонная подставка с двумя стаканчиками кофе — за лавандовый аромат можно продать душу, между пальцами второй — пакет из жесткой коричневой бумаги — ещё тёплые пончики в шоколадной глазури, рогалики, посыпанные сахарной пудрой, эклеры, наполненные нежным масляным кремом. Каждое называется каким-то длинным французским словом. Чонгук знает, как угодить — Тэхён улыбается и забирает пирожные, упрямо делая вид, что не замечает затхлый запах никотина. Их первая ссора была чем-то похожа на «день двух «Р»: вот Чонгук уходит, громко хлопнув дверью, в темноту, как будто с концами, но на самом деле просто выпустить пар — оставляет Тэхёна на огромной постели, одного, одеяльное бурито с торчащими воробьиными вихрами — и возвращается только под утро, нерешительно топчась на пороге собственной квартиры — «вот» «что?» «я мудак» «ясно, а пончики?» «цветочный был закрыт». То, что Чонгук делает, — покупает для него вещи, еду, делит с ним дом, жизнь, кровать, воспоминания, путешествует в соседнем кресле поезда, самолета, машины — и то, чего он не делает, проводя несколько часов в спутанных, как невод, мыслях и беспрерывно выкуривая по десять сигарет подряд, не попытавшись даже объясниться с Тэхёном — в этом есть принципиальная разница. Чонгук отводит взгляд с той же быстротой, с которой поднимает — больше ничто не светит и уж точно не греет. Сырая земля. Вечный адский холод. Белая неотглаженная рубашка, скатанные на локтях рукава, v-образный вырез, в котором тонет надежда на спасение и одновременно виднеется её проблеск. Разувшись, Чонгук идёт в квартиру, мимо Тэхёна, цепляющегося за реальность одной силой воли — способность собраться в минуту опасности почему-то не срабатывает. Не сегодня, не сейчас. Чонгук спрашивает: — Что сказал док? — и выкладывает на стол стаканчики с кофе. Пачку «Данхилла» кладёт рядом с зажигалкой. Вообще-то он не курит — но по такому случаю грех не закурить. Как в последний день жизни — позволено всё и ничто не запрещено, даже сомнительный вред для окружающих его не остановит. — Что мне нужно больше гулять на свежем воздухе, — хмыкает Тэхён, выламывая брови, мол, «гспдь, ты только послушай, что говорят эти врачи; если так реагировать на каждую болячку, можно и до тридцати не дожить». — А ещё, что надо было пользоваться резинками. Серьёзно, впредь будем запирать твою сперму в мешочек. Чонгук хмыкает — дельное замечание, засчитано. Ему нравится это «впредь», и Тэхён с облегчением выдыхает, замечая перемену в его настроении. Всё это время выражение лица Чонгука было больше похоже на скалу — серая плоскость с высеченными скулами, глазами, носом и ртом. Красивый портрет, статуя, скульптура — бюст Аполлона. Тэхён снимает слой за слоем, пока наконец не нащупывает то самое — песчаный пляж под ногами, луна и звёзды, вереница тёмных облаков. Всё самое прекрасное в Чонгуке. — Позвоню в клинику? — спрашивает тот обыденным тоном, и Тэхён молча кивает, поджав губы. Чонгук — тот, кто всегда будет на его стороне. Кто всегда поддержит и протянет руку, если Тэхён споткнётся — у него нет причин не доверять ему, сомневаться в его решениях. Так он думает. Так он до последнего думает. *** Никто не караулит перед отделением, альтруистичные мамочки и волонтеры не пихают им в лицо пакеты с кукольными детскими ручками и ножками, замаринованными в кетчупе, не суют под нос плакаты с объявлениями, с тельцами слепых младенцев, перечёркнутых красным крестом перманентного маркера или масляной краски. И вроде бы неоткуда взяться отвращению, но Тэхён внутренне весь сжимается и чувствует себя как никогда погано. Он чувствует себя ничтожным и жалким на фоне белого коридора, пока они идут до кабинета, и Чонгук сжимает его руку в своей. Их пальцы переплетены — и это единственное, что удерживает его от побега. — Скажи, что всё будет хорошо, — просит он приглушённо. Тишина вокруг настолько густая, что, кажется, будто её можно черпать ложкой. Эхо светлых — ни разу не пугающих — стен внушает почти первобытный ужас. Чонгук поворачивается к нему, в бездонно-чёрных глазах абсолютный контроль над ситуацией. Разумеется, всё будет хорошо. Разве может быть иначе? Он обнимает Тэхёна прямо так, перед дверью в нужный кабинет — мимо пробегает тоненькая медсестра, прижав к груди карты пациентов, бросает на них откровенно понимающий взгляд, пока Чонгук почти до боли сжимает чужие плечи. Он говорит: — Детка, — чтобы хоть немного отвлечь. Но Тэхён не смотрит на него, не поднимает взгляд от своих сцепленных побелевших пальцев. — Не бойся, я с тобой. Тэхён кивает — знаю. Сейчас и всегда. Жизнь внезапно становится такой тяжелой, что он буквально чувствует, как дыхание, звук шагов и движение рук прибивает к земле его тело. Изобразив улыбку, он просто следует вперёд, потому что Чонгук хочет, чтобы он туда шёл. Ему страшно, но ведь всё в порядке, правда? Всё будет в порядке, ведь Чонгук говорит ему сделать так, не думая. Совсем не больно. Одна таблетка. Один укол. Вы даже ничего не почувствуете. Объявления с ровными столбцами текста учат, как правильно предохраняться от нежелательной беременности. Он спрашивает, как такое возможно. Следуя циклу, ни разу не сбившись — разве существует шанс забеременеть, принимая противозачаточные? Врач говорит — очень редко. Он говорит — вам, должно быть, объясняли. При виде непонимающего взгляда зачитывает целую лекцию, что вот, мол, выпадают такие дни перед течкой, когда вероятность забеременеть зависит чуть ли не от того, произойдёт или не произойдёт в этот день полноценный физический контакт. Не обязательно следить за циклом, считать дни в календаре, пить противозачаточные — Чонгуку достаточно кончить внутрь, оставить в нём каплю семенной жидкости и всё — пух — вы беременны, поздравляю. Сжав пальцами подушку-антистресс, любезно одолженную доктором, Тэхён спрашивает: — Это как-то отразится на моём здоровье? — Смотря, какое вмешательство вы выберете: медикаментозное или хирургическое. Его передёргивает — «хирургическое». Звон металла, зелёная кушетка с креплениями для ног, группа незнакомых людей в стерильных масках, которых не волнует ни он, ни его чувства, ни его проблемы, скользкое ощущение собственной беспомощности, отголоски страха, жёсткий матрас, наркоз, скальпель и шприц, когда ему скажут «считайте до десяти в обратном порядке» — десять, девять, восемь… — и он сам не заметит, как реальность потеряет четкость. Чонгук не смотрит на часы — неважно, сколько Тэхён пробудет там, важно то, когда он вернётся. Он считает — один, считает — два, считает — три… Секунды перетекают в минуты, нервы скручиваются макаронинами. Время замедляется, как будто в часах лопнула пружина, и теперь стрелки никогда не сдвинутся. Прислонившись к стене и скрестив на груди руки — всклокоченные на затылке волосы, кисточками заострённые на ушах, сведённые к переносице брови — он думает, что это должен быть их первый и последний аборт. Он не хочет, чтобы Тэхён — его чудесный, светлый, замечательный мальчик — переживал это снова. Он вздрагивает, когда дверь с хлопком врезается в стену и из кабинета вылетает знакомый силуэт — Тэхён идёт быстрым шагом, не останавливаясь, не оглядываясь, — гравийная подстилка шуршит под подошвами кед — и Чонгук не понимает, что только что произошло. Всё повторяется, как в каком-то странном фильме — «Я, Эрл и умирающая девушка» — счастливая сцена, грустная сцена. Сбегая по ступенькам, Тэхён проходит мимо внедорожника, на котором они приехали, из-за чего Чонгук хмурится ещё сильнее и в два быстрых рывка нагоняет его, дёргая за предплечье. Он спрашивает: — Что случилось? — и в свете разломившегося неба ему кажется, будто в глазах Тэхёна стоят слёзы. Но тот только мотает головой и кусает губы, задрав лицо, чтобы лишняя влага затекла обратно — песочно-русые волосы подлетают и опускаются мягкой шапкой, делая его похожим на одуванчик. — Я позвоню в другую клинику, — смягчившись, говорит Чонгук. Комфорт и удобство Тэхёна — превыше всего. Сначала он сотрёт с лица земли причину его слёз, а уже после — найдёт достойный компромисс. — Не надо никуда звонить. Поверхностная улыбка, очертившая искусанные до покраснения губы, играет контрастом с серьёзным взглядом Чонгука. Принципиальная разница, помните? Чонгук не готов к детям. Он сам как большой ребёнок — и Тэхён тоже. В его понимании дети — не то, с чем стоит иметь дело в двадцать лет, но выбор сделан — и это… Тэхён опускает свою руку поверх ладони Чонгука — холод пальцев обжигает сродни электрическому разряду. В пределах долгого зрительного контакта всего одна фраза, фактически прощание: «поеду соберу вещи; покружи где-нибудь, напейся там, не знаю, раздави банку с пепси-колой, если не хочешь видеть, как я ухожу из нашего дома». Когда Тэхён отпускает его руку и проходит мимо — всё с той же мягкой, ласковой, нежной улыбкой, цветочным узором на рубашке, распущёнными рукавами, проигнорированными пуговицами на манжетах, этнической подвеской с перышком и бусиной; шекспировский сонет, стихи о первой любви Рильке, — Чонгук знает, что должен помешать ему, повернуть к себе, остановить. Сценарий дальнейших событий сразу проносится перед глазами: свадьба, поздравления родных и друзей, рождение ребёнка... Что-то из разряда фантастики, нелепая абсурдная хрень. Развернувшись на каблуках, Чонгук идёт к внедорожнику и, сняв сигналку, открывает дверцу. В салоне пахнет освежителем воздуха — ёлочка болтается над панелью, кофейные зерна на два пальца покрывают пепельницу. Он наблюдает, как Тэхён ловит попутку, как садится на заднее сидение серебристой мазды, как ветер развивает его волосы, и думает, что всё ещё можно будет изменить. Вернуть, как было. Но он ошибается. Тэхён не забирает вещи — открыв дверь своим ключом, вытащив из кладовки тканевую сумку на длинных лямках и затолкав в неё майки, нижнее бельё, две рубашки — белую и голубую, джинсы и носки по одному, бритву, дезодорант, мыло, зубную щётку, ромашковый чай и домашнюю мяту, взяв под мышку свой «Air», толстый исписанный вдоль, с загнутыми, вырезанными, выкроенными, торчащими страницами органайзер, зарядники, начатого Умберто Эко, «Имя розы», — он вдруг останавливается посреди их спальни, перед кроватью — смятые простыни, грозовое покрывало с кисточками, выдвижной ящик прикроватной тумбочки, откуда он только что, секунду назад, вытащил книгу толщиной с медовик, подушки с запахом шампуня, голой кожи и пота — и понимает, что ничто из этого ему не нужно — ничего из того, чем он собирался пользоваться следующие несколько дней, пока служба доставки не вернёт остальные его вещи — потому что, по-настоящему, единственное, что ему действительно нужно — это Чонгук. И если без всего остального можно обойтись, найти замену, купить новое, то без него почти невозможно жить; «когда находишь своё, на другое даже смотреть не хочется». Вся соль в том, что Тэхён любит, как в книгах, а все книги мира — о любви, все — о любви, и «я всегда буду только твоим» высечено на подкорке. Он опускает глаза на мешок, нагруженной всякой дребеденью, берёт за днище и вытряхивает на кровать — время до возвращения Чонгука ещё есть, и он тратит его на то, чтобы разложить всё на свои места.

«Раскаяние — самая бесполезная вещь на свете. Вернуть ничего нельзя. Ничего нельзя исправить. Иначе все мы были бы святыми».