lost in the light

«И в то же время важно прислушиваться к самому слабому звуку, чтобы ничего не упустить. Ведь добрые вести обычно дают о себе знать очень тихо»

Утро для Тэхёна начинается с переезда: картонные замки посреди коридора, нагруженные бесполезными вещами — посудой, книгами, дисками, пенопластом — своим громоздким величием охраняют по меньшей мере двенадцать принцесс и одного старого гнома. Вокруг такие же дома, как у него — маленькие, аккуратные, одинаковые. Удобные и экономичные, а главное воздух свежий — есть надежда, что он хоть немного чище городского смога. Стоя возле коробок с тёмно-зелёной планшетной доской, он сверяет номера со списком: всё ли дошло, всё ли на месте. Теперь это его новый дом. Пора становиться самостоятельным. До этого всеми организационными делами всегда занимался кто-то другой, начиная от покупки продуктов и заканчивая бумажной волокитой, Тэхёну оставалось только сказать своё «за» или «против». Но с сегодняшнего дня всё будет по-другому. Он сам будет распоряжаться своей жизнью. Начать можно с малого — распаковать коробки. Тэхён с тоской откладывает планшет и переводит взгляд на живое воплощение своего худшего кошмара. И если сперва казалось, что дом слишком огромный для одного — немыслимая куча свободного пространства, то теперь этого пространства катастрофически не хватает — шагу негде вступить, чтобы не наткнуться на какой-нибудь зачехлённый шкаф или картину. Протискиваясь бочком между трёхэтажными блоками — неаполитанские улочки и то покажутся площадью Сан-Марко — Тэхён думает, что, прежде всего, ему нужен липовый чай, немножко третьего сезона «Друзей» и большой кусок медового торта. Через три часа — честное слово, он не хотел, чтобы просмотр сериала затянулся так надолго — после того, как нашлась розетка, зарядник и переносная колонка в мешке всякого барахла — наступает момент истины. Все картины Тэхён перетаскивает наверх: кладовка — первое, что нравится ему в этом доме. За деревянной, крашенной в белый, дверью высокий потолок, красивые плинтуса и светлые обои. Свет льётся непонятно откуда — комната не с солнечной стороны, но его так много, словно за окном не серое небо, не осеннее настроение, не дожди. Тэхён думает — вот оно, и обводит глазами стены. Воображение сразу рисует образы: кроватка с мягкой обивкой — рисунок на белье незамысловатый, голубые огурцы, бусины, мандала; полочки, выдвижные ящики, много дерева, светильник в форме фонаря, чтобы ходить по коридорам, скрипеть металлом, держа на вытянутой руке, как в сказке; вместо свечки — лампочка, почти вавилонская; первые книжки — «Океан в конце дороги», «Вафельное сердце», «Гарри Поттер» — и неважно, что по возрасту ещё рано; кресло-качалка с подушкой и бабушкиной шалью — шерсть сто процентов, не колется и согревает лучше огня в камине. Тэхён видит себя в этом кресле, заснувшего с книгой возле окна — мягко покачивающиеся ножки, свитер с оленем — зима же скоро, холод и вечные тучи — живот больше арбуза в самый сезон; над кроваткой гирлянда из шишек, под ногами в носочках тёплый ворсистый ковёр — он назовёт его «Овечка». Таким он видит себя через пару-тройку месяцев — один в тепле, среди зимы — когда горящие окна согревают душу особенной уютной теплотой, — неповоротливый и большой, как танкер, живот не впереди, а вместе с ним — и сердце непонятно откуда наполняется счастьем. Он никому не говорит о себе — кроме Чонгука и двух докторов, больше никто не знает. Родителям Тэхён не звонит, потому что ни к чему, а с братом они не так уж часто видятся. Можно было бы рассказать Чимину, но тогда тот примет его сторону — тут уж без вариантов — назовёт Чонгука козлом и перестанет с ним разговаривать. А Тэхён не привык делить людей на «плохих» и «хороших». Чимин начнёт сдувать с него пыль, ездить каждые выходные по пробкам и надоедать своим присутствием — и тогда об одиночестве и покое придётся забыть навсегда. Ну, или не навсегда, а только на следующие восемь месяцев. (Rolls eyes to another Universe) Обход дома завершается кухней: гарнитур уже стоит на своём месте, посудомоечная машина и раковина — всё подключено к стоку и полностью готово к использованию. Тэхён думает — в выходные надо что-нибудь приготовить, так сказать, обжить. Разложить вилки и ложки, тарелки поставить в сушилку над краном. Удобно — помыл и сразу убрал. Бокалы и чайно-кофейные пары за дверку в боковом шкафчике. Спокойная, тихая жизнь в бытовом её понимании. В потоках вещей он достаёт ветровку, натягивает в прихожей желтые резиновые сапоги, затягивает вокруг головы капюшон и выходит за дверь. А там дождь — но не как в Тайланде — три капли за два с половиной часа — а настоящий — стеной. Возвращаться за зонтиком не вариант — Тэхён боится, что на его поиски уйдёт оставшаяся половина дня. Он идёт по дворику: справа и слева выкошенная трава, под козырьком гаража — оставленная кем-то газонокосилка, низкий белый заборчик и безлюдная широкая улица на две стороны. В памяти отдалённо всплывают воспоминания: почтовое отделение, кафе с названием «but first — coffee», книжный магазин, ларёк со всякими безделушками: кроссворды, марки, путеводители, карты и брелки для туристов, дорожные детективы, которые приятно читать в электричках. Тэхён бредёт под дождём и не чувствует ни ветра, ни холода — дождь просто идёт, потому что должен идти. Кому-то покажется — скукота, другие же подумают, что лучше и быть не может. Свежий воздух наполняет грудь, Тэхён дышит глубоко и свободно — облака, одно за другим, несутся на юг, и тут же появляются новые, словно им нет ни края, ни конца. Бесконечный конвейер. Как эльфы батрачат на Санта-Клауса, производя немыслимое количество игрушек на свет, как пчёлы собирают мёд, а пауки плетут паутину — так же где-то в мире есть цех, в котором каждую минуту рождается облако — большое и маленькое, круглое и квадратное, черепаха и бегемот. Проходя мимо неприметной вывески, колупая ногтями пустые карманы — 36% хлопок, 64% полиэстер — мысленно воссоздавая приглушённые звуки скрежета ткани, Тэхён останавливается перед зеркальной витриной. За стеклом — велосипед. И не то чтобы в нём вдруг проснулся ребёнок, просто ноги от быстрой ходьбы устают, да и велик крутецкий: педали чуть ржавые, старые, колеса, как в цирке — большие, спицы широко расставлены, рога у руля прикольные — рукоятки резиновые, и даже «звонок» есть — по-любому ведь тренькает. Тэхён размышляет не больше десяти секунд — на входе чересчур громко звенит колокольчик, в зале пахнет индийским чаем, свежезаваренным, с земляничным вареньем, и за стойкой парнишка пялится в толстый трапециевидный телик 80-х годов. Тэхён улыбается — будто в прошлое попал, такое всё древнее, потрёпанное, хоть часы сверяй и спрашивай, какой сейчас год. — Хочу взять в прокат велик, — говорит он без приветствия, — но денег с собой у меня нет. В любой другой день, в любой другой ситуации он бы не стал вести себя так самонадеянно — вернулся бы за кошельком или заказал доставку. Но сегодня день дурацкий — хороший и странный, поэтому Тэхён действует напролом. Была — не была. Откажут значит откажут, пошлют значит пошлют. Но парнишка закидывает в рот горсть ММС, не отвлекаясь от передачи — что-то американское, кулинарное, с изюминкой от Гордона Рамзи — и кивает: — Валяй. Он твой. И Тэхён не спрашивает дважды — не вздёргивает вопросительно брови, мол, «что, серьёзно?», не прикидывается дурачком — молча заходит за ширму, снимает велик с «подножки» и выкатывает с гордо поднятой головой — колокольчик провожает его тихим «дзынь-дзынь». Дурацкий день с его потрясающими событиями. Теперь у него есть велосипед — почти как Вилли, только не говорит. Везя новообретённый велик мимо единственного в округе кафе, Тэхён слышит «Hold Me Down» Mansionair, замедляет шаг, чтобы послушать «Second Night», и останавливается перед меловой доской с выведенными названиями от шеф-повара; начинает играть «Pick Me Up» и Тэхён видит посреди зала качели на пеньковых, как «тарзанки», верёвках до потолка, сорокасантиметровые матрасы на чердачной площадке, застеленные клетчатыми — вишнёвый, молочный, зелёный — покрывалами, невысокую девушку за бревенчатой стойкой, которая кажется слишком маленькой на фоне громоздкой кофе-машины — «обязательно потом приду к открытию, возьму раннего «Моула» и попробую десерты; все». На почте он узнаёт свой нынешний адрес — индекс и прочую информацию, необходимую для отправки писем. На пути к дому ощущает, будто рождается заново — прогулка пошла ему на пользу, самое время приняться за уборку и разбор вещей. Прислонив велосипед к крыльцу, рядом с входной дверью, Тэхён оглядывается по сторонам — не придёт ли кому в голову забрать себе его сокровище. Но кроме него в такую — мягко говоря — мерзкую погоду больше никто не показывается за порог: огни соседних домов мягко подсвечивают решетки и занавески на окнах. На этом, собственно, всё. Тэхён улыбается — прощается с велосипедом — и заходит внутрь. И как раз вовремя — телефон звонит не переставая. Надрывается модной мелодией «Fakin It» от Феликса и Каскад. Лавируя между однотонными рядами коробок, Тэхён пробивается к дивану, обернутому в полиэтиленовый чехол, и падает на него, подбирая мобильник со дна сумки. — Привет, — роняет он с легкой отдышкой и улыбается, потому что звонки от брата — это всегда приятно. — Привет, — говорит Намджун; слышно, что он в машине — из приоткрытой форточки задувает в салон и получается своего рода эхо; Юнги сто процентов сидит где-то поблизости или за рулём — на скорости меньше восьмидесяти миль он не ездит принципиально. И неважно, что противозаконно, не по правилам и прочая херня — Юнги живет в обрез всем законам. Долго не церемонясь, он говорит: — Тебе тут пришли документы. Ты дома? Мы сейчас заедем. Слышно, как Юнги материт какую-то «курицу», начавшую разворачиваться посередине дороги, в то время как они летят по первой полосе. Тэхён тихонько смеётся, растекаясь по скрипучей спинке, и говорит: «дома», хмыкает — «где мне ещё быть». Намджун отвечает предсказуемым — «отлично» и «будем через десять минут», но прежде чем он успевает положить трубку, Тэхён опережает его внезапным: «только по другому адресу» и сбрасывает, торопливо продиктовав новый — два слова, цифра и пара знаков препинания. С минуту Намджун тупо пялится на список звонков, буравя последнюю строчку непонимающим взглядом, пока Юнги не спрашивает: — В чём дело? — Не знаю, — с сомнением произносит тот, кивая на поворот: — здесь налево, — и, предупредив встречный вопрос, поясняет: — Тэхён там больше не живёт. *** К их приезду успевает дважды согреться чайник — Тэхёну каким-то чудом удаётся найти его среди аккуратно упакованного хлама. Чёрт знает, что ему в этом помогло — счастливая случайность, вшитый в плату металлоискатель или перманентная подпись «на кухню», сбоку ярлычка с номером. Чай он заваривает вкусный — цедровый, ароматный, горячий; наливает себе в пузатую кружку с неровными краями и толстой ручкой — сложно было найти «свой» размер — с такой не нужно ходить дважды — и забирается с ногами на диван. Гости приезжают только через час — оно и понятно, от центра города до этого места путь не близкий. К тому же вычислить среди одинаковых, словно под копирку, коттеджей нужный — не два пальца. Нужна предельная внимательность, смекалка, точное знание о том, чья территория и кому принадлежит — Тэхён уверен, у него на это уйдет ни одна неделя — ну, хоть будет чем себя развлечь. Ступив лаковыми туфлями на залитый по щиколотку асфальт, Юнги недоуменно оглядывает окружающую обстановку — может, это шутка такая; может, мелкий над ними прикалывается: куда тогда помахать и где чёртовы скрытые камеры? Но Намджун уже направляется к входной двери, бросая хмурый взгляд на одинокий промокший велосипед, и резко поворачивает ручку. Первое, что бросается в глаза — количество экземпляров: одна ветровка на крючке, резиновые сапоги, кеды, зонт, велосипед… Запах Тэхёна повсюду — смешивается с затхлым запахом старых стен, сырости, пыли, коробок; бьет по рецепторам и врезается в голову, так что хочется ухватиться за стену и перевести дух — Намджун оторопело застывает в прихожей, на коврике — «welcome home» — и даже не реагирует, когда Юнги нарочито задевает его плечом, проходя мимо — прямо так, в обуви, всё равно потом мыть пол — «какое это имеет значение, ты, придурок, иди и поздоровайся с братом; это по-прежнему тот же Тэхён, только немного беременный и, судя по всему, будет становиться ещё и ещё». И Намджуна будто отпускает — нервы разглаживаются как по маслу, смягчается взгляд, проходит оцепенение. Тэхён на диване, с наушниками, планшетом и чаем, в полосатом — чёрный, коричневый, белый — свитере — несмело им улыбается, и дождь за окном кажется худшим из зол. Юнги говорит: — Мы вообще-то на две минуты, но рассказывай, как тебя угораздило докатиться до такой жизни. И, как ни удивительно, Тэхён рассказывает. Сначала, правда, спрашивает: «может, не надо?», но Юнги резко отвечает — «надо», и под конец Намджун чуть не хватается за сердце и вздыхает. — Мать-одиночка. — Тогда уж отец-одиночка. — Ну, ты, может, и отец, а он — мать. — Сам ты мать. Тэхён смеётся: — Для пары минут вы тут уже слишком долго, — понимает: это всё нервное. Пока что они просто не в состоянии оценить весь развернувшийся пиздец. По крайней мере, адекватно. Юнги стучит пальцами по экрану смартфона — у него работа, время — деньги и все такое, некогда сидеть здесь, пить цедровый чай и слушать, как рушится чья-то жизнь — даже если эта жизнь принадлежит не чужому человеку. А Намджун задумчиво молчит, чувствуя отчего-то вину; за то, что не позвонил раньше, не попытался узнать, всё ли у них хорошо, за то, что приехал из-за каких-то документов, а не просто потому что скучал — и неважно, что они живут не в средневековье, никто не станет требовать от него братской опеки и прочее, прочее, прочее. У Тэхёна своя жизнь — была и есть, шутки и проблемы свои, своё ко всему отношение. Маленькие победы и большие надежды. Ответственность и взросление. Обдумывая ситуацию, все плюсы и минусы — в основном минусы, их безоговорочное большинство, Юнги достает из глубокого — до центра земли — кармана пачку Ричмонд и на вопросительный взгляд Намджуна — «ты же бросил» — отвечает вздёрнутой бровью, мол, «и что? я их просто так ношу, ради душевного равновесия; считай — для таких вот случаев». Он вытряхивает обёрнутую коричневой бумагой гильзу и, обхватив губами, хлопает себя по груди. Взгляд натыкается на Тэхёна — тонкого мальчика в широковатом овечьем свитере, трогательного и чуткого. Ох, чёрт. Вздохнув, он вынимает изо рта набитую табаком палочку и кривится. — Хуёво, теперь я даже подымить не могу в твоём присутствии. Тэхён на это лишь хмыкает и предлагает им пойти по своим делам, на улицу, к свежести и ветру, где можно курить и дымить сколько угодно душе — вишнёвые, ментоловые и с «кнопочкой». Намджун спрашивает одними губами, точно ли он не нуждается в них — у него, блять, инстинкты воют при виде такого славного мальчика, которого самим мирозданием продиктовано беречь и охранять. Но Тэхён мотает головой: в его распоряжении сигнализация, камин, связь и интернет, и он не побоится воспользоваться номером 911. Соседи, кстати, тоже есть — на земле всё ещё полно людей, готовых прийти на помощь. Уже на пороге, пока Юнги широким шагом расхаживает вокруг машины — тёмная фигура в длинном чёрном пальто, полсигареты и плечи вниз; волнуется; треплется с кем-то по телефону — «мы не будем продлевать этот сраный контракт только потому, что им так выгодно» и «да пусть в жопу себе засунут встречный иск; у нас есть кем прикрыться в суде; я всё сказал», Намджун говорит: «мы ещё заедем», имея в виду, что, если нужно, будет теперь звонить каждый день и приезжать так часто, как только получится. Чинить мебель, вешать картины, мусор выносить. Покупать продукты. Но у Тэхёна на лице написано — «пф, да кому это нужно; у тебя своих дел полно; занимайся лучше Юнги», и даже когда он закрывается в своей глуши — черт знает где, никаких припаркованных машин на обочине, ни одной живой души — не становится легче. В эту минуту они думают об одном и том же. Безоговорочная уверенность в завтрашнем дне пошатнулась. Система дала сбой. Четыре незыблемые константы: Юнги — Намджун, Тэхён — Чонгук. И последняя вдруг обернулась вопросительным знаком. Уравнение с одним неизвестным. Потерянная буква. Выбывшее звено. У жизни оказались другие планы — на них самих, на их мечты. Намджун спрашивает: — Думаешь, он справится? — наблюдая за тем, как Юнги убирает девайс в карман и зачёсывает назад волосы. На несколько мгновений между ними повисает молчание. Сигаретный пепел растворяется в дождевой воде. — Ни ты, ни я бы не справились, но он — другое дело. Он справится с чем угодно.

«Какой бы ни была истина, невозможно восполнить потерю любимого человека. Никакая истина, никакая искренность, никакая сила, никакая доброта не могут восполнить её. Нам остаётся лишь пережить это горе и чему-нибудь научиться»