lost in the light

«Когда запутаешься, как рыба в сетях, главное — не делать резких движений. Замри на какое-то время — и что-нибудь произойдет»

К тому моменту, как Тэхён выбирается из своей скорлупы, осень уже не осень совсем, а настоящая зима; пахнет — непонятно откуда — холодным морем, лесом и заснеженными верхушками деревьев. 7:27 — время утренней почты; нехотя выползая из кровати, просовывая узкие ступни в по-гномичьи загнутые овечьи тапки-мокасы, он бредет мимо зеркала, мимо ванной, спускается вниз по ступенькам — четырнадцать стадий упругой задницы — и вскользь думает, что зря сделал спальню на втором этаже: это сейчас ему норм, а потом будет тяжеловато. Мало ли, живот перевесит — и всё, кувырком. Как бочонок с вином, только внутри всё немного бесценнее. Натянув в прихожей пуховик — длинный, почти до щиколоток, матово-чёрный, без капюшона, он переобувается в желтые резиновые сапоги, запахивается и выходит на улицу. Велосипед — он назвал его «Полли» — так и стоит на своём, теперь уже, законном месте — под оконной рамой, прислонившись боком к стене. Тэхён говорит: — Доброе утро, — и пожимает обмотанную кожей рукоять. После кражи, объехав на нём вдоль и поперек всю местность, убедившись, таким образом, что велик ему достался самый настоящий — годный, без подвоха и проржавевших цепей, он отвёз парнишке в магазин коробку пончиков — десять штук, и у каждого глазурь с другим вкусом — «сколько я должен?» «за велик? нисколько» «но как же…» «чувак, ты первый, кто заметил его на витрине; считай — он только тебя и ждал». Так и случаются судьбоносные встречи. В почтовом ящике Тэхён находит пару писем для предыдущих владельцев: получает их каждый месяц, складывает в одну из кофейных коробок и хранит — вдруг однажды кто-нибудь вернётся, а он вот их бережёт и даже не вскрывает, чтобы убедиться, что все они не ему. Среди прочего находит квитанцию — оповещение о том, что пришла посылка. Тэхён уже наизусть помнит расписание рабочих часов — по четвергам можно не торопиться. По четвергам — и по будням вообще — у него ленивые часы долгого, растянутого до обеда завтрака, обязательный просмотр кино — «Париж, я люблю тебя», «Начало», «Грань будущего» — что-нибудь, что заставит взбодриться — кругосветка по близлежащим улицам — на велике или пешком; если тепло и без дождя, можно засесть в парке — Тэхёну нравится наблюдать за людьми. Непонятные, странные, разные: старушка в надвинутом на лоб берете, расхаживающая от одной клумбы к другой, наклоняется к продрогшим петуниям и часами с ними разговаривает; о чём — неизвестно, может, о своей жизни, или о дочери или о муже — чёрт его разбери, но, возможно, благодаря этим беседам им удаётся переживать стылые ноябрьские ночи; чужие тайны, секреты, история, протянувшаяся в десятилетия, не позволяет им умереть; дети в песочнице и на горке; родительские нарекания и смех; усатый старик на лавке — всегда со свежей газетой — это в наше-то время — и собакой без поводка — английский мастиф, огромный и неподвижный, как памятник, он сидит возле хозяйских ног и смотрит на всех скучающим взглядом буддистского просветителя. Тэхёну каким-то чудом удаётся стать у них «своим». Всего через месяц соседи начинают здороваться, прохожие улыбаться, а в магазине, когда он подвозит каталку, больше никто не смотрит косо — кто этот чужестранец, городской мальчик, приехавший в глушь и нарушивший всеобщий покой, как Диана из «Счастливых людей», чтобы скрыться от себя и других. Только тут никому и дела нет до его судьбы — и в этом несомненный плюс. После обеда у Тэхёна есть время для работы — три-четыре часа, до того как глаза начнут уставать от ноутбука. Сидя в кресле, запутавшись в проводах и кабелях, отставив на низкий, из тёмного дерева, столик пузатую дымящуюся кружку, он откидывается назад и смотрит в потолок. В наушниках «The Chainsmokers», один трек в трёх версиях — «i need you right now, so don`t let me down» и «i call your name but you're not around». За закрытыми веками молочная постель — его второй, теперь уже, дом: облокотившись на подушку и чуть наклонив голову, Тэхён смотрит на умиротворённое — момент нежности — лицо Чонгука. Тот спит, да так крепко, что пушками не разбудишь — обычно напряжённые брови расслаблены, от идеальной укладки не осталось ни следа, так что непослушные вихры растекаются чернилами по хлопковой ткани. Тэхён думает — «хочу кофе», но встать значит разрушить хрустальное мгновение. Чонгук рядом с ним — всю ночь прижавшись сзади, обняв за талию, смазанными поцелуями по плечам и шее, сладость совместной жизни, прикосновения, прикосновения, прикосновения, которым нет конца, возмущение и скинутое с ног одеяло — «верни, как было» «мне жарко» «а мне нет» и так целую вечность. Чонгук всегда ему уступает — всегда, рано или поздно. Тэхён тянется вперёд — время накидывает на них тонкую сеть, требует лежать и не двигаться, нежиться в нагретой мягкой постели, чувствовать друг друга и просто быть, — едва касается приоткрытыми губами длинных чёрных ресниц, не дышит и обо всем забывает — какой сейчас день, нужно ли им куда-то идти. Он думает — «хочу, чтобы так было всегда», а вслух говорит — «хватит притворяться» и со смехом целует Чонгука в губы. За закрытыми веками ботанический сад — увитая розами арка, густая зелень и солнце в самом зените. В руках Тэхёна сосиска на палочке, щедро политая кетчупом и горчицей — пища богов, восьмое чудо цивилизации; тень от козырька падает на лицо, ветер с набережной развевает футболку, и природа понемногу пускает в нём корни — «нужно выключить внутри себя человека, затаиться внутри и стать деревом, травой или бабочкой». Чонгук в паре метров фотографирует горизонт, башню, фонтан, храм с тысячей колонн, Зевса и херувимов — и его фотографии отличаются от тех, что делает Тэхён на свою многовековую «мыльницу». Череда воспоминаний обрушивается, словно морская пена — и больно, и красиво; последнее кораблекрушение; последний предел. После них на песке остаются только спутанные водоросли и отполированные осколки пивных бутылок. Тёмно-зелёное, лазурное, малиновое стекло. Много всего такого, что никогда больше не пригодится в жизни, но нестерпимо хочется оставить на память — бесполезную, бесценную вещь. Теннисный мячик, неоновые фантики от конфет, мелкую голубую плитку со дна бассейна. Бегунок. Предметы, возвращающие в реальность, не позволяющие утонуть в прошлом, исчезнуть, забыть. В итоге он всё же заканчивает с проверкой документов, высылает Намджуну на почту отформатированный «пакет» и идёт ставить чайник — кофе ещё можно пить остывшим, а вот чай нет. Чай это вторая религия. Как часы у католиков. Или вино. Тэхён отодвигает на окне маленькую шторку и смотрит на небольшое пространство перед домом — пара метров пожухлой травы, не больше, представляя на его месте крошечный прудик с мальками, за домом розарий — чтобы никто не видел, чтобы только его. Эдакое секретное убежище. Хотя весь этот дом похож на Эмбер — свет в неугасающих фонарях, запасы еды на десять лет вперёд, тут и там банки с консервами, маринованные сливы, яблоки, груши, банановая сладость и обилие запахов — дом как погреб, гастрономическая сокровищница; звезда Севера, «Аркенстон». Чай он заваривает английский — клубника со сливками и немного сахара. Чуть поодаль, вплотную к бордюру, паркуется знакомый серебристый лексус. Хмыкнув, Тэхён сразу же идёт на поиски телефона — ну, точно, восемь пропущенных от Юнги. Вечная проблема — не брать трубки, игнорировать входящие и просто молчать. Иногда опека родных утомляет, а после чистосердечного так вообще. Невысокий парень выходит из машины, подтягивая к горлу большой серый, крупной вязки, шарф — такой молодой, а ведёт себя как старый. Узкий и резкий, как удар шпагой, с лицом пессимистичным и серьёзным — по телефону снова решаются дела, не доступные простым смертным. Порой кажется, что Юнги и вовсе не человек. Не то Дьявол, не то Рафаэль. И как Намджун его выдерживает? — Жрать хочу, — гнусавит тот с порога, скидывая обувь и просовывая ноги в гостевые тапки — красная и оранжевая клетка, мягкая подкладка и резиновая подошва, так что ни за что не поскользнуться на гладком полу. Включая музыку — «Rumours» Gnash, «Follow blind» Эмили Гассин — Тэхён посмеивается: — И тебе привет. Волосы Юнги теперь нежного зелёноватого оттенка, твидовое пальто остаётся на плечах — хладнокровие и устойчивость к холоду не одно и то же. Шоколад с мятой. Тэхён улыбается — ему нравится, что тот иногда заезжает к нему ни с того ни с сего и требует «жрать и побольше» — «ты же теперь домохозяйка, так соответствуй». — Чем тебя угостить? — спрашивает он и оборачивается, облокачиваясь на кремовую кухонную столешницу. Юнги фыркает — как в сказку попал — Тэхён взмахивает палочкой, точно волшебник, фея-крестная в спортивном костюме и вафельных носках — и птички отовсюду слетаются ему на помощь, мыши выбегают из норок, точно следуя мелодии флейты, а букашки подбирают с пола хлебные крохи. Бестолковые предсказания — сейчас ещё вода обратится в кровь. — Мы едем в ресторан, — хмыкает он, — Мы: это я и Намджун. И ты едешь с нами. — Почему? — Потому что даже тебе иногда нужно выбираться в люди. — Но я вижусь с людьми. На почте, в супермаркете… — Вот, — перебивает его Юнги и поднимает руку с телефоном, — видишь? Я отключил рабочую симку. Теперь в списке дозвонившихся только ты, папа и Намджун. Одолеваемый сомнениями, Тэхён скрещивает на груди руки и прикусывает губу. Чёрт. Звучит даже слишком заманчиво. Чтобы Юнги отложил работу и целиком предоставил своё внимание семье — грех упускать такой шанс. Он спрашивает: — И что, никаких «мы надерём им задницу» и «наши юристы круче ваших»? — Нет, — тот даже глаза закатывает от раздражения. — Ладно. Но тогда тебе придётся подождать, пока я соберусь. Развлеки себя спортивным каналом, там как раз чемпионат мира по бильярду в прямом эфире. Юнги цокает — он всегда так делает, когда пытается не улыбнуться. А Тэхён вызывает улыбку — с малых лет до сих пор. Когда он ещё был мелким и надоедливым, тёрся сопливым носом и вырубался вихрастой башкой на коленях, рисовал баннер с его именем большущими некрасивыми буквами к баскетбольному матчу, контур чёрным маркером и гуашью в центре, запачканными руками тряс его над трибунами, крича громче всех: «МИН ЮНГИ - МАЛЕНЬКИЙ ГИГАНТ, БЕГИ ТОЛЬКО ВПЕРЁД», и прятался в чулане, боясь, что родители увидят его содранные коленки — в груди зародилось тепло. Такое тепло, от которого не жалко сжечь неоконченный роман, выдирая заметки по странице, ради того, чтобы сохранить тайну Антарктиды. Сколько Юнги себя помнит, рядом всегда были Намджун и Тэхён — даже на лесенке под куполом звёздного неба они были втроём. Тогда Намджун ещё, осмелев, пытался урвать первый поцелуй, а Тэхён сонно бухтел про кольца Сатурна. — Только оденься по-нормальному. Пока ты ещё можешь носить свою старую одежду, — подкалывает он, повысив голос, чтобы парень мог услышать его со второго этажа. — Как это мило, — фыркает Тэхён, заныривая макушкой в свитер, — и ужасно. — Я всегда милый, — Юнги ухмыляется, пока никто не видит, и брезгливо переключает каналы — тупой чемпионат, тупой американский юмор, тупые ток-шоу, о, «Тутси», совсем другое дело. — И пиздадельный, — смеётся Тэхён. — Помни: даже находясь под литрами амниотической жидкости, оно всё слышит. — Он обидится, если будешь называть его «оно». — Ты считаешь? — Не знаю. По-моему, он сейчас размером с креветку, так что я даже представить не могу, о чем он думает, — хмыкает Тэхён и протискивается в свои старые джинсы, прилагая чуть больше усилий, чем раньше, чтобы застегнуть молнию. — Таки мы должны выпить за это. Я — виски, ты — соку. Намджун за рулём. — Какой молодец, — хохочет парень и практически бегом сбегает по лестнице, подпрыгивая на перилах, — за всех всё решил. И после этого ещё пытаешься отрицать свою пиздадельность. — Малыш, твоя «моя мама» нарывается на дядин кулак. Больше Тэхён не пытается сдерживать смех — лицо его становится совсем некрасивым, но сияет, даже когда он прикусывает губы, а Юнги замахивается на него в шутливой манере с театральным выражением ярости на лице. Улица лижет кожу ноябрьской свежестью. Плотнее запахивая расстёгнутое пальто, Тэхён вскидывает голову и втягивает носом морозный воздух, чувствуя, как осень вытекает сквозь пальцы, уступая права зиме — со снегом у него тоже много приятных воспоминаний: снег как снег и снег как Снег, Макс Дюран и альбом тысячелетия. Он знает, что следующий год снова принесёт золото лиственных дождей, горячий шоколад с маршмэллоу, шекспировские трагедии, рубины и бриллианты. Но именно эта осень навсегда останется с ним. Chi cerca trova — кто ищет, тот всегда найдёт. *** Из-за беременности он ходит в туалет, как морской ёж. Тэхён улыбается — так это похоже на Джуно. Правда, — он останавливается в коридоре и смотрит на себя в зеркало — своего ребёнка он не собирается никому отдавать. Даже если его «влюблённость» вернётся, даже если она пройдёт. А потом он видит Чонгука — тот сидит на диване, положив на колени локти — такой же, каким он видел его в последний раз: красивый, потрясающе красивый, озадаченный, немного рассеянный и чертовски напряжённый; из-под тёмно-бордового кардигана выглядывает треугольный угольный воротничок и манжеты, произведение искусства; волосы цвета жжёной смолы, пристальный взгляд оттеняют ресницы, бёдра обтягивает чёрная вельветовая ткань — Чонгук знает, как подчеркнуть все свои достоинства. Тэхён бы влюбился в него с первого взгляда, если бы уже не был влюблён. Так не бывает — чтобы забыть раз и навсегда: кого-то любил, был кем-то любим. Слёзы проливаются в жизни не раз и не два. Сделать вид, что не знаешь, и просто уйти — взрослые так не делают. Боль и радость — не то, чем измеряются отношения, но воспоминания причиняют и то, и другое. Расставание не делает их чужими. Чонгук — не чужой, он родной и любимый, просто Тэхён его больше не обнимает. Главное в жизни: верить, что всё плохое когда-нибудь пройдёт, а хорошее наступит рано или поздно. Как верил Иисус — как хоронили павших Бундокские братья. — Привет, — говорит он и не выглядит ни слабым, ни уставшим, ни сломленным, не выкатывает впереди себя живот, чтобы казаться беременнее и уязвимее, чем есть на самом деле. Прямая спина, гордость и предубеждение, блестящие серебром гвоздики в ушах, тройное сечение, подчёркнутые стрелкой длинные ноги — такого хочется выкрасть и увести подальше, куда-нибудь на крышу высотного здания, арендовать яхту, команду, выкупить морское пространство, китов и дельфинов и подарить, подарить, чтобы просто увидеть улыбку, закрыть глаза своими ладонями и предложить состариться вместе. Вот так просто. Чонгук бы так и сделал, подумай он об этом хоть на секунду. — Привет, — получается с хрипотцой, будто они не в светлом, из золота, коридоре, а где-то между миром и землёй, воздуха не хватает, вокруг саркофагичная темнота и тишина застыла комом в горле. Когда это было? Когда он последний раз слышал его голос: месяц, год назад? Встав с дивана, Чонгук хмурится: он не понимает, толком даже не помнит, почему они расстались — вроде бы это как-то было связано с беременностью, с тем, что он не готов. Что дети — это лишнее, пока ещё лишнее в их жизни, как соль в чае или лук-латук. И вроде бы ладно, всё нормально — он привык обрывать отношения, контролировать эмоции, отпускать от себя людей, находить замену, обходиться новыми. Но сейчас он видит перед собой Тэхёна — по-прежнему стройного, прекрасного, как осень и как рассвет, тёплого и домашнего, как молоко и мёд, своего Тэхёна, пахнущего какао, колумбийским кофе, кардамоном, белым шоколадом, кориандром и немножко корицей, к которому тянет магнитом, и не может понять, почему внутренности скручивает узлом. — Как твои дела? — Тэхён улыбается — и как у него это получается, что Чонгук сразу забывает, что собирался спросить. — Неплохо, — говорит он и не понимает, зачем вообще пошёл за ним — сорвался из-за стола, краем глаза выхватив знакомый силуэт, точёный профиль, одуванистую макушку. Инстинкты сработали быстрее логики — Чонгуку иррационально захотелось что-то для Тэхёна сделать. Ведь он так давно ничего для него не делал — «двадцать восемь тысяч лет»; целую гребанную вечность. До этого момента он даже ни разу не усомнился в правильности своего решения. Чонгук знает, что за столом его ждут — новое красивое лицо, силуэт и профиль, может, даже красивее, чем у Тэхёна, высветленные волосы, удлиненная рубашка цвета морской волны от «Армани», очаровательный смех, ямочки, хорошие родители и векторное будущее на самый верх. Чонгук думает — «если спросит, скажу, что просто коллега», будто Тэхён из тех, кто формальности ради будет интересоваться личной жизнью своих бывших парней. Он спрашивает: — А ты как? — и пытается заставить себя не смотреть. Если бы можно было заново отснять «Соблазн», Тэхён бы стал тем, кто украл сердце Чонгука — все богатства мира к его ногам, за тело и душу; в таких влюбляешься сразу, словно раненный купидонской стрелой. Чонгук не ощущает внутри пустоту — место Тэхёна — нет, место рядом с Чонгуком, как и дополняющие картину декорации, акварельный фон, меняется с изменчивой быстротой. Эмоции тут не причем — он всегда отлично проводит время со своими мальчиками. Ему не нужен Тэхён. Не нужен и всё. Чонгук почти убеждает себя в этом. — Потихоньку обрастаю животом, — говорит тот, и действительность мучительно сдавливает виски. В зеркальном отражении его глаз Чонгук видит себя — по-королевски сложенного, притягательного, благородного, как серебро. В глазах Тэхёна он всегда почему-то кажется лучше, чем есть. А ведь магия вне Хогвартса запрещена. — «живу, работаю, не страдаю; читаю книжки, хожу по магазинам; наведываюсь на почту, иногда просто так, а иногда за посылкой; обустраиваю детскую комнату; пока обошлось без трафаретных звёзд на потолке; честное слово, я едва себя сдерживаю, чтобы не закидать её подушками всех цветов неба; алкоголь не пью; много гуляю; в парке часами наблюдаю за одной старушкой, ветхой, как Завет, и очаровательной, как Джульетта База Лурманна». Проходит, по меньшей мере, ещё одна вечность, пока они просто стоят и смотрят друг на друга. Диалог в тишине; обмен мыслями. Чонгук вдруг остро чувствует, как земля уходит из-под ног — его собственный ковёр-самолет сошёл с автопилота и теперь мчится навстречу неизвестности. А он стоит. Стоит и не понимает, как могло всё так измениться — не Тэхён, не он, а сама жизнь. Почему она вдруг стала такой однотонной и одинокой, как больничные простыни? Почему Тэхён теперь случается не с ним? И как тот — такой не от мира сего — из волшебной пыльцы и золотых леприконских монет — может быть сам по себе? Почему нечто зародившееся в его животе стало важнее Чонгука? Тэхён улыбается и отходит назад — как призрак, которому боишься протянуть руку и не почувствовать под пальцами твердую плоть; как поцелуй Патрика Суэйзи и Деми Мур. Его, наверное, тоже ждут. Как ждут Чонгука. — Мне пора, — тихонько говорит он и уходит. Уходит, кажется, навсегда.

«Если бы я знал, когда видел тебя в последний раз, что это последний раз, я бы постарался запомнить твое лицо, твою походку, всё, связанное с тобой. И, если бы я знал, когда в последний раз тебя целовал, что это — последний раз, я бы никогда не остановился».