lost in the light

«Кто хочет, в эту жизнь заходит, кто хочет, из неё выходит. В этом главный плюс ограниченного взгляда на жизнь. Заходя, вытирайте ноги. Уходя, закрывайте дверь. Общие правила для гостей»

С больницами у Тэхёна не то чтобы связано много плохого, но и приятного мало: вот идёшь ты по коридорам, бесконечным, светлым, похожим на лабиринты Фавна, идёшь и чувствуешь, как тоска и обречённость прилипают жевательной резинкой к подошвам. Юнги подыскивает для него лучшую клинику из тех, что находятся поближе к дому — в которой, по его словам, никто даже не заикнётся, что Тэхёну ещё рано или, наоборот, слишком поздно; никто не спросит, кто отец, чтобы просто заполнить форму — там, говорит, сплошь профессионалы, люди своего дела, доктора с большой буквы. И снова это — всё будет хорошо. Тэхён вроде верит, привык верить, но это почти как в «Шоу Трумана»: не знаешь, где кончается режиссерская версия и начинается настоящая жизнь. Можно прорваться сквозь декорации или навсегда остаться демо-версией. В конце концов, он снова полагается на кого-то: сначала на Чонгука, теперь на Намджуна с Юнги. На восьмичасовом приёме — администратор даже заранее уточнил, придёт ли он вовремя — Тэхён оказывается третьим по счёту: мягкий диванчик гостеприимно принимает его вместе с пуховиком и тёплым свитером. Чем ближе зима, тем больше слоёв одежды: двухсантиметровая овечья подкладка, кремовая шапка и шарф широкой вязки зрительно увеличивают его до пятидесятого размера. Ей-богу, живот и то не так выделяется. Но это даже мило: ты словно носишь на себе спальный мешок, в который в любой момент можно нырнуть, зацепившись за ворот, достать глинтвейн или книжку или и то и другое и продолжить с того места, где закончилась глава — «пятьдесят градусов ниже нуля были для него просто пятьдесят градусов ниже нуля; мысль о том, что это может означать нечто большее, никогда не приходила ему в голову». Такими темпами он начинает понимать и принимать черепах. У каждого должна быть такая раковина, где можно ходить босиком и плакать над грустными фильмами. Многие из тех, кого Тэхён встречает в клинике, приходят парами. Счастливые семьи, чья жизнь сложилась чуть лучше, чем у него — он неосознанно улыбается, когда видит их выходящими из процедурной. Многие держатся за руки, держатся за живот, поглаживая по часовой стрелке в успокаивающем жесте: «тише, малыш, тише». В руках Тэхёна плитка тёмного шоколада, затвердевшая, ореховая, ароматная; он ломает её прямо в упаковке — и это то, что делает его счастливым; как холодное пиво, женщины и родео — Рона Вудруфа. После сдачи анализов — две баночки с цветными наклейками, две пробирки, анкета на аллергены, исключительно формальности ради, ведь он не принимает ничего запрещённого, ведёт здоровый образ жизни: никаких спиртных, наркотиков и вредностей, дозированные прогулки, вода в ванне только тёплая, витамины по рецепту, без самодеятельности, никаких тяжестей, подъёмы по лестнице со скоростью улитки, вождение строго по правой полосе — обыденность в каждом движении — Тэхёна отправляют на узи. К тому времени Юнги — жертва собственных амбиций, узник в мире большого бизнеса — отсылает ему короткое сообщение. Спрашивает: «как ведёт себя мой племянник?», ёмко и просто, карат на двадцать, но Тэхён не успевает ответить: на чуть округлившийся живот выдавливают прозрачную липкую гусеницу, спиралью вокруг пупка, и он поднимает глаза к монитору. Непонятно вообще нихрена: где головка, где ручки и ножки. Но это только ему — док всё объясняет и тыкает пальцем, водит по серому размытому пятну и заносит данные в карточку, произносит потрясающие слова — «развивается, как положено», что значит: здоровый, растёт по часам и учится плавать где-то там, в своем персональном океане. В какой-то прострации Тэхён выдыхает: — Ух ты. По правде, я всё ещё не верил, что это происходит со мной. Хмыкнув, Док делает снимок и говорит: «сейчас распечатаю вам вашу креветку», но говорит так нежно, что Тэхён едва сдерживает в пальцах дрожь, принимая салфетку, чтобы вытереть с живота гель. Жаль, что нельзя вечно смотреть такое кино: чёрно-белое, расплывчатое, как немытый аквариум, артхаусное до мозга костей — так зарождается жизнь, так она раскрывается и машет тебе с экрана. Получив свою копию, он поворачивает её обратной стороной и подписывает: «креветка». Первое совместное фото. По дороге домой он заворачивает в супермаркет: душа требует праздника. Тележка быстро наполняется всякой всячиной, которую в привычном рационе держать не положено: сырные палочки для фритюра, шоколадное масло, йогурты в баночках — три штуки, ведёрко морской капусты и коробка клубничного сока. Тэхён знает — праздник живота потом обернётся для него поминутным бегством, но это ничего. Можно и потерпеть — еда того стоит. В планах: «Близость» с Джудом Лоу, немножко раннего Моула, сготовить обед, послеобеденный сон и гуглпоиск. В последнее время Тэхён частенько зависает в интернете: вбивает в строку поиска что-то вроде «мифы древнего мира», «ликантропия», «стайлз стилински», «герои Марвел и ДС», «как приготовить творожную запеканку» или «психология с большой буквы П» и подолгу сидит, просвещаясь. Раньше, когда у него появлялось время для самого себя, как сейчас, он рассказывал Чонгуку обо всем, что прочитал, узнал, увидел за день: какие на почте очереди, какая очаровательная улыбка у продавщицы, какую булочку он купил на обед, какой клёвый ночник в каталоге Икеи. Чонгук слушал, иногда внимательно, иногда не очень, но он был рядом, и даже если Тэхён нёс чепуху в пустоту — он был не один. А теперь не один он только в Интермире, где много таких же непризнанных художников. Его дом на узенькой серой улице представляет собой зеркальное отражение точно таких же домов; вымощенная тропинка от двери до тротуара протягивается, как морщинка на дынной корке, извилистая и шероховатая. Тэхён паркует Ровер Эвок в двух сантиметрах от бордюра, застёгивает распахнутый сливовый пуховик и подхватывает с сидения пакеты. Ветер дует в лицо и сносит капюшон, пока он добирается до крыльца и просовывает ключ в замочную скважину. На прошлой неделе соседи напротив замеряли крышу и снесли пару листов кровли: он уже предвкушает новогоднюю суету и свечение ярких огоньков. Самое время писать Санте письмо. Тэхён хмыкает — на протяжении года он вёл себя не лучшим образом, но надеется всё же получить пару набитых носков. На автоответчике три новых сообщения. Разматывая шарф, Тэхён включает его и меняет уличную обувь на пушистые тапки-единороги. Пора обновить коллекцию. Первое оказывается от Чимина. Тэхён фыркает — его не было всего пару часов, а уже такой переполох. У него затворническое настроение, сезон дождей и мелодрам, мемуаров перед сном, самоанализа и анкет с вариантами ответов и результатами в самом конце. Тэхён даже старается отвечать честно, не сверяясь с количеством и не подсчитывая, сколько ему нужно набрать а) и б), чтобы соответствовать нужному типу. Чёрт, какой же он лузер. «Бро, я скучаю». После длинного раздражающего писка — надо бы заменить его в настройках — начинается второе сообщение. Тоже от Чимина. «Я скучаю, бро». Тэхён почти смеётся, потому что с такими друзьями невозможно долго считать себя никчемным куском общества. Он скидывает на диван пуховик, ставит чайник и выкручивает рычажок на духовке до 120 градусов. На деревянных с маятником часах едва перевалило за десять. Потребуется немного йогурта, шоколадной крошки, карамели и муки, чтобы убить время и большую часть лени. В процессе он делает горячий шоколад, цедит его маленькими глотками, прислонившись к раковине спиной — почему-то на кухне у него практически не получается сидеть — и смотрит на ноутбуке «Любовь не по размеру». Странный фильм — вроде взрослый, а какой-то наивный. Когда пирог готов, Тэхён вынимает его из духовки — вынимает в варежках-прихватках, обернувшись в фартук, чтобы не заляпать рубашку — цвета кофе с молоком, пропорции 1:2, такое уже, наверное, никто не любит, не носит, не пьёт. Фартук тоже кайфовый: голубой — но не как небо или черника, не как арктические льды и даже не как глаза Стива Роджерса, а как лазурные волны, мятное мороженое, необработанные сапфиры. Тэхёну трудно выбрать что-то одно. Это как с запахом — если он всегда остаётся один, то быстро надоедает, приедается. Невозможно всю жизнь любить один запах, один вкус, один цвет — люди меняются, меняются их предпочтения. У Чонгука запах насыщенный — Тэхён помнит, как уловил его впервые. Не сразу, не в день их знакомства. Тогда Чонгук заметил его первым — первым подошёл, в прямом смысле — шагнул судьбе навстречу. И она не подвела. В тот день в голове Тэхёна был полнейший бардак: проект, зачёт, Чонгук, много кофе, много рассказов. Тот до последнего не выпускал из рук чертежи в тубусе, а Тэхён смеялся над его шутками. Чонгук шутил ужасно, топорно и пересказывая бородатые шутки — за юмор в их отношениях после этого всегда отвечал Тэхён, — а потом череда событий захлестнула его, и он обнаружил свои губы прижатыми к губам Чонгука. Пахло вермутом. Пахло потом, дымом, ежевичным, смородиновым, жевательной резинкой — сладкой, со сводимыми наклейками и пин-апом — вокруг было месиво улиц, красок, войлочные рукава пиджака тёрлись о гладкую кожу запястий. Тэхёна повело. Он весь — рубашка слоновой кости в бледно-серую полоску, серые штаны, модные, с защипом, до середины щиколотки, тапки-щенки, его лучшие друзья в сессию, он им всё-всё рассказывает: и какие преподы мудаки, и как спать хочется и почему энергетики до добра не доводят; он тогда вдруг понял, что, как в романах, пойдёт за Чонгуком в зиму и в пески, за сокровищами, через огонь и болота, на смерть, как жены декабристов. Не предаст и никогда не сделает больно. Понял, что хочет проживать с ним каждый день — без повторов, без недомолвок и тайн, так, будто каждый из них — последний. Но даже то, что он понял это сразу, не отменило тысячу и одно свидание, случившиеся после. И снова, и снова. И после них тоже. Чонгук, кажется, был от него без ума. По крайней мере, смотрел он точно так, как если бы Тэхён вдруг стал «Джокондой», «Садом земных наслаждений» и «Сикстинской капеллой» вместе взятыми — бесценным, прекрасным, загадочным и неповторимым. Рядом с ним Тэхён не чувствовал себя уязвимым или уязвленным и ни в коем случае достойным, он чувствовал себя равным. У Чонгука фиксация на запахи, точнее — ароматы. Тэхён просёк очень быстро, достаточно было пару раз облиться одеколоном, чтобы Чонгук запретил ему пользоваться чем-то, кроме дезодоранта. На тот момент они уже встречались, и Чонгук хотел, чтобы окружающие знали, что Тэхён пахнет им. Это было… Чёрт, ладно, это было дофига приятно. Хотя и немного дико. И на сто процентов — смущающе. Тэхён весь день улыбался как придурок, Чонгуку даже приходилось заводить его в тёмные места, чтобы стереть эту ужасную самодовольную ухмылку — и ему это, чёрт возьми, удавалось. После россыпи неловких смешков, Тэхён задыхался, затыкался и едва мог удержаться на ногах. Почувствовал он на третьем свидании, ощутил, так сказать, весь купаж. Чонгук был неповторимым мудаком и непримиримым романтиком, написав ему в три часа дня: «хэй, детка» «я тебе не детка» «знаю, я так, для разнообразия» «член пососи для разнообразия» «тэхён» «что?» «ты сбиваешь настрой» «настрой?» «как насчёт свидания? пицца, мохито и долгая ночь впереди» «клубничный» «что?» «клубничный мохито» «это значит — да?» «да». Тогда Тэхён тоже был тем ещё мудаком и романтиком. Чонгук подъезжает ко времени — тачка новая, блестящая, навороченная, в салоне — стерео. В марках он ни черта не смыслит — ни четыре года назад, ни сейчас. Услышав «Дюран Дюран», Тэхён улыбается: — Угнал или в прокат взял? — и ловко запрыгивает на пассажирское сидение. — А есть разница? — брови Чонгука, на удивление подвижные, очень харизматичные и мужественные — Тэхён прикусывает губы, чтобы не засмеяться — дёргаются в притворном недоумении, и парень вынужден признать, что разницы никакой. И трава у соседей в саду точно такая как у него самого. Солнечные очки и закатанные рукава белой просвечивающей рубашки делают из Чонгука агента 007. Тэхён улыбается — агента в отпуске. Очень по-томкрузовски. В своих широких чёрных почти пижамных штанах, красных кедах со смятыми задниками и полосатой — снова — матросочке Тэхён ощущается скорее недо-керелем, чем Камерон Диас — хотя по натуре он такой же наивный, открытый, по уши влюблённый мальчишка — так что, может, и нет. Может, всё как раз наоборот. Кто знает. На третьем свидании Чонгук приводит его в ресторан, где они едят как в последний раз в жизни — впрочем, как и всегда — Чонгук его кормит, и это приятно; Чонгук вежлив, учтив и ухаживает за ним откровенно и собственнически, это приятно вдвойне; Чонгук ужасно канонный, пытается не торопить события, соблюсти приличия и прочее, прочее — Тэхён кладёт ладонь на его бедро, чувствуя, как под тканью напрягаются твёрдые мышцы, замечая, как Чонгук замедляет дыхание и задерживает воздух в грудной клетке, порционно его выпуская. Тэхён улыбается — лукаво, как чертёнок, как игристое вино, которое им подают, и невинно, как может только он, и поддаётся чуть вперёд, чтобы втянуть носом запах с его шеи. Краем глаза Чонгук видит, как масляно-блестящий зрачок проглатывает радужку, как язык пробегается по губам, и из приоткрытого рта вырывается тихий-тихий стон. Сдержанный — потому что есть, что сдерживать. Тэхён стонет — о, боже. Пахнет мускусом, пахнет шоколадным муссом с корицей и цедрой апельсина, ореховым рафом, зелёным чаем, ирисками, морепродуктами и немного чесноком — они ели паэльё, пахнет шафраном, устрично-розовыми спелыми персиками и мягкой сдобой. Чонгук пахнет детством и юношеством, пахнет мужественностью и возбуждением, пахнет сексом и желанием. И он всё понимает без слов. Если бы мир начал крушение на их глазах, если бы внезапно обнаружились выжившие со времен Титаника, случились землетрясение и наводнение, потеря чувств и ощущений, вторжение инопланетян, война и авария на электростанции — Чонгук тянет его на себя, и Тэхён льнёт к его рукам, губам, стискивает его руками, тянется губами, попадает и растворяется, вплавляется в Чонгука — смесь серебра и золота, стали и пластика, совершенный металл — прочный и гибкий. Весь мир теперь абсолютно не важен. Тэхён зарывается пальцами в волосах Чонгука, тёмных, мягких и отросших на удобную длину — приятно и ему, и Чонгуку. Тот рычит, матерится сквозь зубы, и Тэхён думает — какая разница, угнал он машину или взял в прокат, какая разница, прозрачные в ней стёкла или нет, какая, к чёрту, разница. Он с удовольствием займётся сексом под «Дюран Дюран», и под Брайна Адамса и даже под Боба Дилана. К чёрту приличия. Просыпается Тэхён от резкой трели — он привык ставить себе будильник на случай, если случайно срубится посреди фильма или книги или просто так. На часах пять часов вечера — за окном начинает темнеть, чайник давно скипел и остыл. Тэхён вздыхает и медленно садится на диване, потирая заспанные глаза — память иногда бывает ужасно жестока. Ему даже не требуется подтверждение, он и так знает, что позорно обкончался. Что важнее — ему нужно в душ, нужно смыть с себя остатки сна (из головы в том числе) и привести себя в порядок. А потом до него медленно начинает доходить. Тэхён на пробу нажимает на выключатель — тот проваливается в стену, по идее срабатывая как «выкл», потом тем же путём обратно — «вкл», — но свет нигде не горит, и — он выдыхает в темноту — облачко пара рассеивается в воздухе. Ну, блять, приехали. Проспав под пуховиком, в единорожках и худи, он даже не заметил, что температура в доме опустилась на пару градусов. Прекрасно, Тэхён, просто прекрасно. И что теперь делать? В голову не приходит ничего лучше запасного генератора, но его ещё нужно откопать в гараже. А пока — Тэхён подходит к раковине и выкручивает кран с горячей водой; ладонь обжигает сильными потоком, и он улыбается — его ждёт тёплый душ в кромешной темноте. Если не брать в расчёт, что он подсвечивает себе путь фонариком в телефоне, то всё складывается отлично. Тэхён выбирает новые шорты и на всякий случай выкидывает в грязную корзину ещё и спортивки, мало ли, может оргазм был слишком бурным. Чтобы не тратить заряд зря, в душе он ориентируется на ощупь. И, ладно, возможно, это слегка необычно, и страшно, и он всё ещё возбуждён — беременность не делает его менее восприимчивым к такого рода вещам, скорее напротив. Тэхён вздыхает, когда лейка сцеживает на него первые капли равномерно тёплой воды, и откидывает назад голову, ловя несколько ртом. Ему не нужно закрывать глаза, но он всё равно прикрывает веки — чувства обостряются мигом, словно внутри него вкрутили лампочку. Он уже давно не позволял себе расслабиться таким образом: одно дело, когда тебе денно и нощно снятся «мокрые» сны, и совсем другое, когда ты беременный парень и тебе очень нужно почувствовать в себе хоть что-то. Облизывая губы, Тэхён выпускает первый стон — у него стоит, хотя он даже ни разу к себе не прикоснулся. Головка упирается в слегка округлившийся живот, капли смазки мешаются с потоками воды. Тэхён думает — блять, это полная жопа. Чёрная непроглядная жопа. Ему требуется минута и сорок секунд, чтобы убедить себя, что он не сможет успокоиться, пока не кончит снова. Ладно. Хорошо. Допустим, он сейчас взорвётся. Святая троица его явно не любит. Он чуть покачивается, расставляя ноги на ширину плеч, и упирается локтём в кафельную стену, наклоняясь и одновременно заводя назад руку, мягко и уверенно проводя между ягодиц. За зажмуренными веками, веером дрожащих ресниц, кожа на руке чуть светлее, чем его собственная, и вен на ней больше, и сами они толще, кровь по ним циркулирует толчками, вслед за сердцем, тёмные, ломаные линии, сети сетей, шрам под локтем и свежий синяк под другим, пальцы немногим короче, шершавые, но ласковые. Чонгук целует его загривок, выписывает губами виражи, словно Тэхён — открытая песочница для больших мальчиков, а Чонгуку срочно нужно освоить ралли. Пальцы мнут ягодицы, и Тэхён всхлипывает, когда Чонгук дразняще надавливает большим пальцем на вход. Господь, он так хочет кончить — пожалуйста, — он умоляет, хочет умолять, но не может выдавить ни звука — он измождён и умирает от того, что с ним делает Чонгук. Чонгуку нравится мыть его после, он почти всегда заставляет Тэхёна излиться снова, лаская под горячими и успокаивающими струями, медленно, плавно и очень бережно. Его сперма всё ещё внутри, и Чонгук свободно проталкивает два пальца, два, медленно вынимает, а затем вставляет три, срывая глухой всхлип. Он придерживает Тэхёна под грудью, и когда в следующий раз вынимает, пальцы блестят и радужно переливаются, как бензиновые разводы. Чонгук шепчет: «хороший мальчик», и Тэхёну, кажется, удаётся произнести — пожалуйста, — с грехом пополам. Чонгук знает — тот сейчас готов принять от него всё, любую пилюлю, будь в ней панацея или яд, но единственное, что он хочет дать Тэхёну — ещё один оргазм. Тэхён спускает с протяжным стоном — едва ли ему удаётся растянуть себя также хорошо. Но этого всё равно достаточно, чтобы возбуждение прошло. Краска окончательно заливает лицо, он утыкает в сгиб локтя, тяжело дыша, пока белые точки плавают перед глазами. Всё хорошо, Тэхён. Всё хорошо. *** На улицу он выходит, когда уже совсем темно. Не видно ни звёзд, ни облаков, фонари не горят, только окна подсвечиваются неярким светом в соседних домах. Свечи, понимает Тэхён, или те же запасные генераторы. Хотя он понятия не имеет, как их включать. Камин, впрочем, тоже совершенно неприспособлен к тому, чтобы его разжигали. Тэхён не собирает дрова, не покупает и, боже упаси, не собирается махать топором в своём-то положении. Стоило подумать об этом заранее. Но кто же знал, что электричество отключат так не вовремя. Дело в урагане, сильном ветре, аварии на станции или чём-то ещё — ему нужен свет и тепло, чтобы согреться. На телефоне кончается зарядка, но Тэхён всё равно упорно подсвечивает себе путь. Подсвечивает до тех пор, пока не натыкается на что-то белое, движущееся и маленькое. Тэхён вздрагивает, сдержав вопль — медведь! — и это в их-то местности? — и попятившись, чуть не падает, запнувшись о бордюр. Медведь обнюхивает пожухлый от холода куст за его гаражом, задирает лапу и благодушно метит территорию. Тэхён прищуривается — в «Животном мире» такого не показывали, и вообще даже для медвежонка эта особь слишком маленькая. Маленькая, пушистая, белая. Куксится забавно, фыркает и неуклюже движется на Тэхёна. Он садится на корточки и улыбается: — Привет, — шершавый язык доверчиво облизывает его протянутую руку, и Тэхён хихикает. Медвежонок оказывается собачьих кровей. Белый, пушистый и — он зарывается пальцами в шерсть, оглаживая холку, шею и спину — без ошейника. — Привет, — доносится совсем рядом, и Тэхён оборачивается, — нужна помощь? Парень с соседнего участка ловко перешагивает низенький заборчик и открыто улыбается — Тэхён вдруг понимает, что темнота не угнетает, как и холод. Он кивает — ему действительно нужна помощь. Украдкой он бросает взгляд на соседний дом — в некоторых комнатах зажжён свет. — Хочу подключить резервное питание, но не знаю, с чего начать. Парень кивает — принято. И скрывается в гараже Тэхёна. Гремит чем-то, роняет, слышно, как поднимает и роняет снова, но Тэхёну всё равно — его больше занимает щенок, лижущий руки и лицо, и мигающий телефон с непринятым вызовом. Он так и не прослушал третье сообщение на автоответчике: был ли там Чимин, Юнги или Намджун, он так и не знает. И, говоря по правде, теперь это не так уж и важно. Тупик больших противоречий. Тэхён вскидывает голову, когда в окне на кухне резко загорается свет — загорается он и в гараже, в нескладной лампочке, повисшей на тонком проводе. Сейчас, когда он думает об этом, Рождество выглядит именно так — ощущение праздника берётся из ниоткуда. Ты его не ждёшь, а оно — оп — и есть. Крендельки, колокольчики, гирлянды и запах печёных яблок. Похоже, Тэхён даже ахает от неожиданности. Парень с улыбкой отряхивает руки и говорит — «делов-то». Маленькое волшебство. — Должно хватить на пару дней, но лучше расходовать экономно. К утру, думаю, снова пустят по проводам. Тэхён кивает — он не собирается колобродить по ночам, не тогда, когда единственная его радость — сон. Хотя теперь ещё есть щенок. Эгоистично, но Тэхён уже считает себя его хозяином. — Я, кстати, Сокджин. Тэхён смеётся — удивительным, чистым смехом. Парень улыбается в ответ. Сейчас, когда глаза привыкают к слабому, до странности уютному освещению, когда сочетание голоса и смекалки растворяется во внешности, он может разглядеть своего соседа с ног до головы. Мерцающие медно-каштановые волосы, чёрное пальто по фигуре, поднятый ворот и наброшенный на плечи клетчатый шерстяной шарф — Марк Дарси, собственной персоной. Не хватает только свитера с оленем. — Я, кстати, Тэхён, — говорит и улыбается, когда о его ноги трётся белый пушистый шар. Сокджин неохотно опускает взгляд. — А это, кстати, кто? — Не знаю, я ещё не дал ему имя. Нашёл только что, случайно, решил, будет мой, — признаётся Тэхён и вдруг думает, какой он идиот. И говорит: — Я идиот. Ты же только что спас меня от холодной смерти. Будешь пирог? Я испек утром, уснул, совершенно про него забыл, а теперь вспомнил. Хочешь? Пожалуйста. Сокджин моргает — столько информации, и отрывисто кивает, хмыкнув. Он смотрит в тёмный затылок Тэхёна, слышит, как тот подгоняет щенка не бояться и идти в дом, и не знает, решительно не знает, может ли позволить себе расслабиться рядом с ним. Такие люди, как Тэхён, не могут быть одни — не должны. Они светлые, излучают свет и притягивают. Сокджин хмурится, на секунду замирая на пороге — и как же, чёрт возьми, сложно будет устоять перед ним.

«И где же моё Богом забытое право быть любимым?»