lost in the light

«Ну почему я так по-дурацки устроен, что мне нужны именно те люди, которых рядом нет?»

Тэхён просыпается от будильника. Любой, кто хоть мало-мальски знаком с его образом жизни, тут же спросит: «какого хрена?», потому что просыпаться от раздирающего душу трезвона — одна из немногих пыток человечества, к которым он старается прибегать как можно реже. Но сегодняшний день — особенный, и ему так много надо успеть, а времени так чертовски мало. В восемь ноль семь — чёрные трикотажные джоггеры, серый с нашивкой растянутый на горловине пуловер — он перекатывается на другой бок, левый, накрывает голову подушкой и чувствует слабое копошение под одеялом. Смеётся — Гвен коротко лижет голые ступни шершавым розовым языком. В восемь пятнадцать он всё-таки встаёт, потирая щеку, на которой остаётся коварный полосатый след — поцелуи кровати самые чудесные на свете и отмечают его кожу, словно ревнивый любовник. В восемь тридцать — умытый и свежий, готовый к новым свершениям — он выпивает кружку смородинного чая, закусывая рассыпчатыми крекерами с малиновой начинкой и пачкой орео. За последние минуты снежная прослойка на улице поднимается на три сантиметра, как тесто в духовке. Тэхён думает с оттенком улыбки — ехать придётся медленно. Он ставит на повтор самые памятные саунды Макса Милнера, от «Killing time» до «While I'm young», и снег незаметно кружится в ритме вальса. Снимок «креветки» с двух сторон пригвождён круглыми магнитами к обители продовольствия, и в течение дня Тэхён встречается с ним чаще, чем с кем-либо. Хотя он в принципе ни с кем не встречается. Кроме Гвен — и в этом определённо есть что-то символическое: Гвен Стефани, Глен Миллер, Гвин из трилогии «Чернильных» — и неизбежно навевает воспоминания. В восемь сорок пять он понимает, что совершенно не хочет выходить из дома. Мир не рухнет без него за два с лишним часа. Всё, что ему нужно: немного покоя, медленных движений и уюта. Немного персикового фругурта, волосатого лоскутного — цвета шоколада, миндаля, фундука, карамели, топлёного молока и корицы — пледа из Икеи и позы «лежа». Гвен устраивается между ног, когда он топит себя в обивке огромного дивана и включает многоканальный телек — двести двадцать каналов: модные показы, кулинария, сериалы, новости, продажи, дебаты, последние экономические сводки, мелодрамы и мультфильмы. Удовольствия для тупых двадцать четыре на семь. Тэхён задумывает число и нажимает случайную комбинацию, попадая на «Легенду об Аанге». Жребий брошен. Стакан с тёплым — без пенки — молоком и пакет со злаковыми хлебцами он устраивает на животе — теперь ему даже не требуется круглый деревянный столик. Удобная штука эта беременность. Донышко стакана равновесно обтекает поверхность, согревая сквозь слои ткани. — Хэй, — произносит он тихо, вдруг креветка ещё спит. Горло першит от долгого молчания; кому-то покажется странным, что он разговаривает со своим животом или с белым шерстяным валиком между ног — ревность Тэхёна почти осязаема, когда он думает, что кто-то может прийти и забрать у него щенка, назвав другим именем и объяснив, что тот потерялся несколько недель назад; возможно, поэтому он стал реже брать его с собой в магазин и чаще выгуливать за домом — подальше от посторонних. — Хэй, — повторяет он, упрямо глядя на обездвиженный стакан, тон голоса мягкий, как плед, в котором он кутает ступни; сглаженные углы; мистерия и вишня в сахаре, — однажды ты тоже посмотришь «Аватар». И «Дитя чудовища». Тебе понравится Медвежут, как он понравился мне. И ты тоже будешь плакать, когда он станет Богом старых вещей. А когда тебе будет десять, и ты будешь лежать с простудой — все же дети болеют, да? и я знаю, что не от всего смогу тебя защитить; уж точно не от микробов, — я прочитаю тебе «Принцессу-невесту», и в конце они будут жить долго и счастливо, потому что так должно быть. Прикрыв глаза, он медленно вздыхает — грудная клетка поднимается и опускается, но стеклянный стакан с молоком на какое-то мгновение остаётся накренен. Тэхён улыбается краешком губ — он знает, что его слышат, что он услышан, отпивает молоко и ставит обратно на живот, методично переключая каналы — весь, будто мозаика, собранный из домашнего тепла. Ему срочно нужен Венсан Кассель, Киану Ривз или хотя бы Клайв Оуэн, но ни на одном из двухсот двадцати каналов нет ничего подходящего. После полудня он едет в кафе, преимущественно одевшись по погоде — пуховик размером с палатку, шерстяной шарф, шапка и перчатки, чёрные вельветовые штаны, тёмно-зелёный свитер с высоким горлом, носки в шотландскую клетку и круглоносые ботинки на завышенной подошве. Гвен он насыпает полную миску корма и говорит вести себя хорошо. За порогом морозный воздух, одинаковые дома и кружево снега. Тэхён, как ребёнок, стоит на крыльце и ловит ртом белых «мух», ощущая себя героем дешевого бостонского кино. Приходится потрудиться, чтобы открыть дверь гаража. Пружины скрипят и неохотно поддаются только с третьего нажатия. Зато машина прогревается быстро. Тэхён ставит «Oh Wonder» и бесшумно выезжает с подъездной дорожки на главную и единственную в округе улицу. В «but first — coffee» ему нравится сразу несколько вещей. Во-первых, интерьер. Эти свисающие качели посреди зала, взбитые пуфы, похожие на генномодифицированный зефир — бордового и изумрудного цветов, выложенная из винных бутылок ёлка во все времена года, пол и балки из красного дерева, высокая, протяжённостью почти в весь первый этаж барная стойка, спрятанные за ширмой столики для влюблённых и парочка перед большими окнами, чтобы посадить туда самых красивых, а заядлых посетителей спрятать в тени ажурных ламп. Со светом дизайнеры тоже постарались на славу: тут и торшеры на высоких изогнутых ножках, и споты по всему периметру, и лампы-фонарики в бумажном оформлении с иероглифами по бокам. Смешение стилей. Но, что удивительно, нет ощущения лишнего — всё на своих местах. Здесь Тэхён чувствует себя как дома, в тепле и безопасности. Во-вторых и, наверное, в-самых-главных, ему с первого взгляда запала девушка за стойкой. Как удалось выяснить позже — много позже первого визита, когда он ещё казался местным белой вороной и просто незнакомым мальчиком из мегаполиса, — это кафе принадлежит ей. Подарок родителей, сама бы она не потянула такие траты. Зато теперь, когда вся молодёжь стекается за вкусным кофе, смолл-токами и вином, может позволить себе не беспокоиться ни о чём: прибыль покрывает не только ежемесячные расходы, но и позволяет расширять ассортимент и добавлять в меню новые блюда. На вопрос Тэхёна — чем она занимается, когда кафе закрыто, Нура — так зовут девушку с нежно-розовыми, выше плеч, волосами, в виноградном с катышками свитере и неизменно яркой помадой на губах — только махнула рукой, мол, ничем конкретным. Про себя он отметил, что на полках, под столиками и в промежутках между бутылками — Кьянти, Цуккарди, Рислинг, Фламенко — спрятаны книги: Бальзак, Маркес, Вудхаус, Сэлинджер, Льюис. — Я принёс подарок, — говорит он прямо на входе, попутно разматывая двухметровый шарф. Нура выскальзывает из закутка за стойкой и приветливо улыбается, размахивая руками вокруг себя. Тэхён хмыкает — курила. Опять. Теперь будет зажёвывать запах мятной жвачкой. — Так нечестно, — она цокает языком и засыпает зерна в кофе-машину. — Почему ты даришь подарки в свой день рождения? — Потому что я добрый? — смеётся Тэхён и неуклюже взбирается на высокий стул, сцепляя в замок пальцы. В зале никого нет, только тени влюблённых танцуют за ширмой, но он уже привык их не замечать. Нура с фиолетовой нюдовой помадой похожа на фею из сказки, так что он думает, что очень удачно выбрал день. — Мне, пожалуйста, вафли с карамельным сиропом и большой глясе. Она кивает, бурча: «как будто я не знаю». Кофе-машина заходится кашлем и шипением, а Нура исчезает на кухне, чтобы испечь ему вафли и разогреть сироп. За окном его машина медленно, но верно превращается в сугроб. Тэхён понимает, что, возможно, это обременительно и чертовски неловко — получать подарки от людей, к которым испытываешь смешанные чувства, но ничего не может с собой поделать. Он любит Нуру, как младшую сестру, которой у него никогда не было и не будет, и знает, что она уже давно встречается с парнем, благородно отдавшим ему Билли, обожающим старые квадратные телевизоры с одной лишь вращающейся кнопкой и пончики с разноцветной помадкой. Парня зовут Вильгельм, потому что — завоеватель и немецкий фотограф. Тэхён улыбается, когда вспоминает первую и последнюю встречу с ним. — Вафли с сиропом, мсье. От себя имела дерзость насыпать горку мармеладных мишек, — Нура возвращается с большой овальной тарелкой слоновой кости, ставит перед ним, ногой двигая табурет, и взбирается напротив, подпирая лицо ладонями. — Позади целый год, впереди новый. Как себя чувствуешь? — Счастливым? — хмыкает он и устанавливает тарелку по центру, забирая с салфетки длинную серебряную ложку. Поняв намёк, Нура опускает пальцы — облезший красный лак на коротких ногтях, струнные фаланги; объёмная камера, вспышка, штатив и Перес-Реверте, другая жизнь, другие люди и двухэтажная квартира-студия; Тэхён думает, что было бы, если бы он её не встретил. Такие вопросы заводят в тупик. — Везёт тебе, — она поднимает взгляд, и он улавливает лукавые нотки. — И всё же это не ответ. Ты виделся с ним? Хоть раз с тех пор, как пытаешься убежать от самого себя? «Убежать от себя» — повторяет он, прогоняя слова по токам и венам. Наверное, это так. Наверное, он и правда пытается убежать. Тэхён качает головой — нет, слишком это сложно, чтобы быстро отвечать. Не сегодня — не когда перед ним большая пузатая кружка, а в ней тает шарик ванильного мороженого. Только не когда Нура выкладывает по краю тарелки мармеладных мишек, высчитывая, сколько осталось «лишних», не уместившихся в общую банду красных, зелёных, жёлтых, прозрачных и оранжевых, со вкусом апельсинового сока. Оставшихся она топит в карамельном болоте. — Печально, что тебе противопоказан алкоголь. Я бы открыла лучшую бутылку, — заходят новые посетители, и она отвлекается, чтобы поздороваться и отнести меню. Тэхён откусывает от вафли, и та мягко разламывается во рту, тая на языке, словно снежные хлопья. Он старается не думать, как сильно скучает. Старается не вспоминать, каково было просыпаться от поцелуев, в подбородок и скулу, дрожать в согревающих объятиях, чувствовать под пальцами горячую кожу, губами — чужие губы, утыкаться в сгиб плеча и шеи, отдалённо слыша «с днём рождения». Армани Голд, подаренные Чонгуком, прыжок с парашютом и недельная поездка к океану — ради видов, воздуха, ухоженных пальм, больших и маленьких раковин, собранных вручную, а не купленных в туристических лавочках — в какой-то момент Тэхён перестал удивляться широте его поступков. А потом Чонгук отвёз его в Италию, и это была любовь с первого взгляда. Красные вина, белые вина, сухие и полнотелые, фруктовые креплёные, игристые и розовые, мороженое со вкусом базилика, томатного соуса и кальцоне, прошутто на хрустящем багете, мягкие и твёрдые сыры, плантации оливок и мандаринов. Фонтан Треви посреди ночного оживлённого Рима. Мятая фланелевая рубашка цвета каркаде, греческие сандалии из тёмно-коричневой кожи и джинсовые бермуды. Чонгук выглядел как бог, как мальчик-модель с обложки Версаче. Тэхён сидел на фонтане, спиной к Нептуну и морским конькам, поглощённый золотым сиянием фонарей, их отблеском в вишнево-чёрных волосах Чонгука и гулом толпы. Музыка — итальянские мотивы, дольче вита и Эрос Рамаззотти, доносились отовсюду, смешение запахов растворялось в хлорированной воде, а Чонгук запечатлел его на камеру в тысячный раз без разрешения. Его смеющийся взгляд целовал Тэхёна на глазах у всех и одновременно оставался в тени камеры — этим взглядом он обещал, ведь когда они окажутся в номере, ничто не сможет сдержать их желание. Тэхён вынужденно принимал это, соглашаясь, сгорая в золотом свете римских свечей, томясь от ожидания. Евроценты сыпались из его карманов на дно фонтана под тихий чонгуковский смех — «что? я действительно хочу вернуться» «значит, вернёшься» «с тобой» «со мной» «и тебя не пугает ночная перестрелка? люди Кастелльяно, Лучиано, Никки Короззо? кстати, всегда думал, что Аль Капоне итальянец» «вряд ли им есть дело до парочки туристов» «пора тебе пересмотреть «В джазе только девушки»» «ничего не имею против контрабаса, но платье и саксофон тебе больше к лицу» «ненавижу тебя» «неправда, ты меня любишь». Тэхён вздрагивает, когда Нура коротко трогает его за локоть — память, как белый песок, затягивает на дно, даёт прикоснуться к самым старым скелетам, но спустя мгновение вечности возвращает в реальность, оставляя воспоминания покрываться пылью. Тэхён улыбается мягко, уголками, и кивает — точно, подарок. Из сумки, которую повесил на спинку стула, достаёт сверток в бумаге с логотипом «Кока-кола Vanilla», рождественской окраски — красные и золотые вензеля. Нура боязливо принимает увесистый том из рук и разворачивает, в тайне догадываясь, что там. Дж. Роулинг «Гарри Поттер и Тайная комната» — а всё потому, что «but first — coffee» для полного волшебства требуется чуточку «вингардиум левиоса». В какой-то момент Тэхён думает, что она сейчас заплачет. Но Нура удивляет и его и себя, когда поднимает абсолютно серьёзное лицо и произносит: — У меня такое чувство, что ты прощаешься. Скажи, что мне просто кажется, а не то, клянусь, я больше никогда не сделаю для тебя лучший в мире глясе. Поражённый и тронутый, Тэхён смеётся, слезая со стула и становясь напротив неё: — С новым годом, Нура. Хмуро кивнув, она привстаёт на носочки, чтобы обнять его и чмокнуть в щёку. Ей, маленькой и аккуратной, легко удаётся проделать это, ни разу не задев живот. — С днём рождения, Тэхён. С новым годом. Когда он возвращается домой, то сразу видит припаркованную у обочины машину. Юнги — чёрная водолазка с высоким горлом, чёрные волосы, делающие его снова мрачным и двадцатилетним, чёрное длинное пальто, узкие джинсы и ботинки — тоже чёрные. Эдакий иллюзион. Королевство одинокого вампира. Румынский акцент в каждом движении. Тэхён заезжает в гараж и хлопает дверцей, вздыхая. Он уже знает, что сейчас огребёт. — Двадцать семь пропущенных, — гнусавит Юнги, заходя за ним в дом, бесцеремонно прохаживаясь в уличной обуви по коридору. Взгляд цепляется за коробку разношерстного новогоднего хлама — бубенцы, ёлочные игрушки, клубок проводов, претендующих называться гирляндой, стробоскоп, парочка вязаных носков сорок девятого размера и еловые венки из искусственных веток. — Двадцать семь пропущенных, Тэхён. По-твоему, это нормально? Зачем тебе вообще телефон, если ты не берёшь его с собой? Тебе ещё повезло, что ни я, ни Намджун не подняли кипиш и не ввели родителей в курс дела. Про себя Тэхён хмыкает — да уж, и на том спасибо. Он стягивает пуховик и бросает на диван, оглянувшись, видит, как Юнги делает то же самое. — Чай? Кофе? — из вежливости предлагает он, открывая дверцу холодильника, чтобы достать молоко и банку мёда. Дёрнув плечом, Юнги поднимает глаза от экрана — первая погрешность в идеальном исполнении ювелира, поджимает губы, потому что Тэхён даже не собирается оправдаться или извиниться за проявленную инфантильность, и качает головой: — Нет, спасибо. Собирайся. Мы едем на пикник. — Холодно для пикника, — отрезает Тэхён, как ни в чём ни бывало разливая по чашкам английский чай. — Для этого существует тёплая одежда, — говорит Юнги полным серьёзности тоном. — Серьёзно, будь благоразумным. Если ты сам не начнёшь собираться, я вызову бригаду спасателей, которые оденут тебя силой и закинут на заднее сидение моей машины. Если бы это ни звучало так правдоподобно, Тэхён бы обязательно посмеялся. Но Юнги выглядит, как чёртов ледокол, так что деваться — как с подводной лодки — некуда. — С чего вдруг тебе приспичило устроить пикник? И куда мы едем? — Увидишь. Главное: надень шесть свитеров, двое штанов и столько же подштанников. И не забудь тёплые носки. — Блять, нет, даже не проси. Я и без антарктического обмундирования выгляжу, как воздушный шар, готовый вот-вот лопнуть под давлением гелия. Юнги наблюдает, как Тэхён взбирается по лестнице — долго и держась за поручень, чтобы живот не перевесил вперёд или назад. Он думает — может, установить эскалатор. Или лифт. Или что угодно, что сделало бы процесс передвижения вверх и вниз более мобильным. — Ничего, не умрёшь и не лопнешь. Тебе нужно больше дышать свежим воздухом. — Но тут свежий воздух! Кроме меня никто не высовывает носа на улицу и уж тем более не разъезжает на машине в снегопад. Услышав только первую фразу, Юнги безапелляционно заявляет: — Недостаточно свежий, — и, отправив Намджуну сообщение, подхватывает с дивана пальто и молочно-белый — до боли мафиозный — шарф, откликаясь у самой двери: — У тебя десять минут. Я буду ждать в машине. Конечно, чтобы собраться, ему требуется чуть больше, чем десять минут. Как минимум, двадцать. Тэхён находит в спальне телефон — тридцать два пропущенных. Сердце пропускает удар, когда он видит среди них один от JK. Тэхён думает — какой же я дурак, думает — достаточно одного упоминания, чтобы сработал стоп-кран, и, вместо остановки, все чувства хлынули наружу, хотя надёжно забетонированная дамба лишь слегка дала трещину по краям. В овечьем свитере и лыжном костюме, он чувствует себя придурком, но раз Юнги говорит — значит, он будет послушным. Покорный и податливый зимний солдат. До нового года остаются считанные часы: он натягивает под потолком гирлянду из шишек, сваливает на стол горящие мягким светом шары, ставит в вазочку коричные палочки и собирает мельницу с фигурками и красными плотными свечками; украшает маленькую светлую комнату на втором этаже — светящие в темноте звёзды на стенах, книжка с рождественскими рассказами — «Счастливый принц», «День рождения Инфанты», «Великан-эгоист», — и маленький ангелочек на полке; убирает в холодильник ведёрко помадки. Выходит во двор в стёганой парке, под молочно-прозрачный купол, и позволяет Джеку обжечь холодом щеки. В машине Юнги другой мир — микрокосм и целый калейдоскоп запахов: какао в термосе, красивый жест для первого свидания, всамделишная плетёная корзинка под пикники — накрытые клетчатой вафельной салфеткой свежие кексы, грозди зелёного и чёрного винограда — оба кишмиш, спелая клубника, где только достал, и сливы, моцарелла и камамбер в таппоровской мисочке, круассаны из слоёного теста с вишнёвым вареньем, маком и ванильным кремом, порезанные яблоки, груши, варёная сладкая кукуруза, свежий багет в трескучей корочке, обёрнутый пергаментной бумагой, и венцом — квадратная пицца с пылу с жару. Тэхён выдыхает тихо-тихо, не то от неверия, не то от восторга, чувствуя себя при этом, как ребёнок на входе в необъятную вселенную Диснейлэнда: — Сейчас расплачусь от счастья. Гвен в его руках покушается отхватить кусочек чего-нибудь — не важно чего, слишком всё вкусно и пахнет-пахнет, как будто ещё чуть-чуть и растает бредовым видением для искушенного. Юнги в ответ прохладно хмыкает, включая магнитолу — спасибо, что хоть не ворчит на собаку и не ругает за опоздание, а Тэхён смеётся весело: — Чревоугодие, если ты не в курсе, один из смертных грехов. Из-за тебя я точно попаду в ад. — Процитировать тебе Брэдбери или сам заткнёшься? Нам ехать ещё часа полтора, и я бы предпочёл провести это время в тишине и покое. И, к слову, тебе вообще знакомо понятие «агностик»? — Брэдбери хорош для стариков вроде тебя. Мне не нравится его манера повествования, слишком много воды, как у Керуака. И да, умник, я знаю, что это такое. Юнги — любитель подколоть на откровениях — криво усмехается, покосившись на белый меховой шар на тэхёновых коленях: — Жаль, критики тебя не слышат. Неплохо бы огрёб, да ещё узнал о себе много нового. — Да пофиг. Сегодня мой день рождения — могу немного позлобничать. Он отворачивается к окну, ставя точку в нелепом разговоре. Тишина так тишина. Юнги включает музыку на магнитоле — Bastille, в первую очередь отдавая предпочтение «An Act Of Kindness» и «Blame». Тэхёну это кажется символичным до безумия. Машина мягко плывет по асфальту, проносясь мимо однородного пейзажа — еловые и сосновые замки по обе стороны от дороги, белые верхушки сливаются с дымовой завесой бескрайнего неба. Гвен лижет его солоноватую от пота ладонь. Всё, что происходило с ним до сих пор, словно собирается вместе, цельная футуристичная картина, кусочки и пазлы, в единой точке — и растворяется в бесконечном угрюмом пространстве. Остаются только ползущие друг за другом — бегемот, паук и черепаха — косматые облака. Тишина настолько беззвучна, что становится трудно удерживать мысли в порядке. Опустив глаза на приборную панель, Тэхён признаётся: — Я бы хотел вечно оставаться двадцатилетним. Влюблённым, наивным и глупым. В полосатой рубашке, пропахшим красками и мольбертом. — И беременным? — Это не так уж и плохо, — фыркает он, потому что Юнги насмехается над ним с очень серьёзным лицом, не отрываясь от вождения и время от времени сжимая на обшивке жилистые пальцы. — По крайней мере, ты не выглядишь несчастным. Немного уставшим, немного прибавившим в весе, но не несчастным. — Думаешь, я буду хорошим отцом? — Скорее да, чем нет. — Обещаю читать ему «Питера Пэна» и «Повелителя мух», — посмеивается Тэхён, — и всегда носить носовой платок, чтобы вытереть сопли. — Себе или ему? — Тут должен быть смех за кадром. — И к совершеннолетию получишь жестокого избалованного ублюдка. — По-твоему, это плохо? — Я просто констатирую факт. Бери пример с Намджуна: он подумывает вырастить маленького астронома. Или астронавта — хрен пойми. Только представь: социофоб с IQ больше ста шестидесяти, который вечно пялится в телескоп и ищет жизнь за пределами нашей галактики. — Зато в старости ему будет с кем поговорить. Ты же терпеть не можешь интеллектуальные беседы. Он всё ещё перечитывает перед сном Ницше? — Ницше-хуицше, — открысивается Юнги и вздыхает. — После ремонта он оставил старую потертую дверь, чтобы записывать на ней цитаты из своих умных книжек. Этакая пародия на Симора или как это понимать? Тэхён долго смеётся, пряча лицо в ладонях, прежде чем спросить с открытой и немного бессовестной улыбкой: — Порой брат бывает просто невыносим, да? — Не то слово. Иногда я спрашиваю себя: «за что?» Но потом вспоминаю, что тоже не во всём идеален. Тэхён с улыбкой кивает — не бывает идеальных людей. Все совершают ошибки, и он не исключение. Их можно не замечать, можно игнорировать, пытаться исправлять, но так или иначе все ошибаются. Намджуну повезло, что Юнги любит его любым — со всеми недостатками. Возможно, решение кроется в том, что он болен и озабочен другими вещами: работой, движением, прогрессом, совершенствованием идей. В перечне его достижений не значится крепких семейных уз. Только постскриптум: наследник. И пятой строкой основного списка — Намджун. Пятой, потому что любимое число Юнги — пять. И ещё потому, что Намджун — неотъемлемая часть его жизни, составляющая успеха. Стимул и пинок под зад. Машина медленно тормозит возле невысокого деревянного забора с полупившейся белой краской. Берег усыпан мелкой галькой, влажной от прибоя. Тэхён — округлившиеся глаза с янтарными вспышками, на секунду дрогнувшие губы, отросшие серебристо-каштановые волосы, вьющиеся под шапкой и цепляющиеся за спирали шарфа — смотрит, впитывая, выпивая взглядом вид на море. Несколько мгновений Юнги кажется, что тот скажет что-то — хоть что-нибудь, неважно что, откроет потайную дверь, ключ от которой давно потерян, выйдет из Нарнии, оставив за створками Ледяную королеву и замок, чтобы поделиться всем своим сокровенным, чтобы открыть миру «секреты Сьюзан». Но этого не происходит. На губах Тэхёна — нестираемая ничем, перманентная улыбка по-настоящему сильного человека, ветер встречает его свежестью и запахом соли. Гвен спрыгивает на землю и на всех парах мчится к заснувшим по всему периметру пляжа чайкам. С Чонгуком они часто ездили к морю. Оно было их домом, другом, держало возле себя — неделями, месяцами. Тэхён мог снова и снова приходить на берег, взбираться на каркас пробитой лодки и ждать, когда Чонгук найдёт его, накроет курткой, поцелует и беззвучно утянет за руку. Море было их маяком и якорем, а теперь срабатывает как катализатор старым воспоминаниям. И почему во всём, что дорого сердцу, так его много? — Спасибо, — надломлено произносит Тэхён, согревая ладони о термос с какао, — это лучший подарок. «Ты всегда можешь поделиться этим со мной» — хочет сказать Юнги, обняв за плечи. «Можешь разделить со мной горе утраты и боль расставания, всё, что захочешь, лишь бы тебе стало легче». Но вместо этого только задумчиво хлопает себя по нагрудным карманам, достает смятую самокрутку в коричневой промасленной бумаге и говорит: — Кто сказал, что это подарок? Мы просто убиваем время.

«На самом деле, никакие советы не помогают, если сердце болеет человеком»