lost in the light

«А завтра начнётся новая жизнь. Не обязательно прекрасная и удивительная. Вовсе не обязательно. Но всё же новая. Всё же жизнь».

На выходе из дома Тэхёна окутывает мягкий снежный вихрь. Он сильнее кутается в объёмный шарф — что-то среднее между бежевым песком и карамельным ирисом, G8090, нуга и лесной орех, — практически вслепую передвигая ногами по заснеженной тропе: белые крыши домов, белые дороги, всё кругом белое, как в стеклянном шаре. И белый пахнущий травяным шампунем пёс носится или спит где-то дома — в этот раз его не получится взять с собой. Тэхён поскальзывается, но вовремя цепляется пальцами за ручку, дёргая дверь и грузно плюхаясь на пассажирское сидение. — Я тебя ненавижу, — заявляет он и шмыгает носом, будто в доказательство своих слов. Сокджин отвечает коротким смешком и помогает ему натянуть под животом ремень безопасности. В мешковатой толстовке цвета хаки, шуршащих гуакомольных штанах с многочисленными карманами, молниями и металлическими застёжками-кольцами, чересчур сложных ботинках для скалолазания Тэхён выглядит просто невозможно нелепо, что называется, по последнему крику моды — истеричному, не иначе. Сокджин, конечно, говорит ему об этом. И ещё о том, что если бы не он, умереть бы Тэхёну с голода. Тэхён тут же возражает: — Я запасливая белка. У меня есть консервы, и рис, и замороженные овощи — много овощей. И клубничный сок, — он всё ещё сердится, что его насильно подняли с кровати, дуется, что в гипермаркеты нельзя с собаками, а, значит, Гвен придётся оставить одну — чуть ли не впервые так надолго. Сокджин плавно выруливает на проезжую часть и не превышает скорость в сорок километров — дороги в окрестности опасно замело. — Ты невыносим, — он качает головой, делая вид, что слова Тэхёна на него не действуют, хотя на самом деле это не так. На самом деле, он просто пытается быть внимательным. К Тэхёну — и его будущему прибавлению. Хотя, что бы он ни делал, взгляд снова его выдаёт — взгляд всегда выдаёт с потрохами. За серьёзностью обвинений тает ласковая усмешка — Тэхён возмущается как капризный подросток, у которого отобрали игрушку или повесили запрет на интернет. Несерьёзно и совершенно очаровательно. — Кто из нас ещё, — возражает тот без напора и выкладывает на панель шерстяные варежки; белые, как облака пара, и тёплые, как объятия, — будь проклята эта несправедливость. Я практически не спал предыдущую ночь, а сегодня мне ещё предстоит важное мероприятие. — Кроме похода по магазинам? — уточняет Сокджин, краем глаза следя за его рваной жестикуляцией: Тэхён разматывает шарф и бездумно перебирает пальцами податливые витки ткани. Снежное крошево облепляет стекло, и он безуспешно пытается прочитать замёрзший рисунок — инеевые узоры складываются в северное сияние, спиралью закручиваясь в сердце, отголосок другого мира, нетающих снегов, непреходящего холода, круги от лезвий на льду, омытому лунным светом — проказы Ледяного Джека, хранителя снов. Тэхён коротко кивает — кроме. Выставка Чимина, премьера. Мечта, ставшая явью. Мир материальных вещей, в котором одни только картины, книги и разговоры «мечтателей». Они планировали это с тех пор, как были на первом курсе. Громкие имена, букеты пионов, сплошь светское общество, встречи, беседы, интервью, отзывы критиков — одни скажут «узкое видение», другие — «раскрашенные холсты», третьи — «кажется, есть в этом что-то возвышенное». Искусство же всегда чуточку преувеличено. То было много лет назад, когда они ещё делили на двоих общажную комнату с двумя кроватями, шкафом и узким столом для занятий. Тэхён валялся на матрасе, неудобно прислонившись шейным позвонком к изголовью, коричневатые страницы «Мадам Бовари» тонули в рыжеватом свете лампы, текст размывало отчаянно, но он упрямо продолжал ломать глаза над строчками, а Чимин с другого конца вдруг заговорил уверенным тоном — слишком уверенным для того, кому утром сдавать курсовую по Диккенсу. Превосходная выдержка, исключительное чувство времени. «Что бы ты сделал, будь у тебя миллион долларов?» Тэхён выглянул из-за обложки — только встрёпанная чёлка, скошенные параллелепипедом очки без диоптрий и чёрный изогнутый конец курительной трубки — по программе они проходили творчество сэра Артура Конан Дойля. «Не знаю», — задумавшись, промычал он, положив на грудь «Мадам Бовари» и для важности попыхтев трубкой, — «наверное, что-нибудь для детей и малоимущих семей, одежду там и еду, немного развивающих игрушек, лекарства; или поехал бы в заповедник или дикую природу и кормил с руки вымирающие виды животных — морских львов, тигров и магеллановых пингвинов; всё лучше, чем спускать деньги на гренки и горячий шоколад». Чимин хмыкнул — «отказываешься от шоколада, тренируя силу воли? не выйдет; зелёный чай, который ты теперь пьёшь, как воду — всего лишь суррогат, произведение веяния моды и здорового образа жизни, ни дать ни взять мейнстримная фишечка; благотворительность — это круто, но, допустим — просто допустим — у тебя есть ещё один миллион, который ты можешь потратить на себя; что ты сделаешь?» «Шмотки», — без промедления ответил Тэхён, и они оба рассмеялись, — «точно тебе говорю; шмотки, фонтан чёрного рома и, возможно, замутил бы выставку; чтобы, знаешь, только для своих — чёрно-белые фотографии, цветные пейзажи, кругизм, кубизм, натюрморт и реализм, обобщенно — картина мира моими глазами». Чимин кивнул с улыбкой, и несколько минут они только смотрели друг на друга, обмениваясь мыслями и сюжетами, возникающими в голове — «да, именно это я и хотел услышать». Сокджин сворачивает к парковке перед гипермаркетом: — Значит, на ужин не останешься? — и Тэхён смотрит на него исподлобья с чуть-чуть виноватой улыбкой — нет, не останется. И вряд ли оценит новое рагу, тающие песочные крекеры и витиеватые карамельные замки на шарике ванильного мороженого. — Но я бы посмотрел за процессом приготовления, — хмыкает он и соскальзывает с сидения, стоит машине остановиться по разметке. Ветер ловит его каштановые волосы, похожие на новогодний шар, и серый полуденный свет отражается в гвоздиках — кресте, колечке и шарике 925 пробы. Вылезая из машины, Сокджин думает, что совершает преступление против всего человечества — и продолжает так думать ровно до того момента, пока Тэхён не берёт его за руку. — Не против? — спрашивает он, запнувшись; луносветные глаза не выражают заинтересованности или любого другого подтекста, только трогательное тепло, участие и щемящую нежность, — варежки остались в машине. Сокджин думает, что карманы его пухового пальто достаточно большие, чтобы спрятать в одном из них горячую и слегка влажную ладонь Тэхёна — и это маленькая тайна, которую он пока не готов раскрыть миру — то, как ему хочется держать её чуть дольше, чем позволяет дружба. Они берут огромную каталку, в которую Тэхён сразу же сбрасывает пуховик, пару высоких свеч слоновой кости и коробку кукурузных палочек со вкусом барбекю — у Сокджина, терпеливого к вкусовым фейерверкам, от одного вида желудок делает кульбит. Тэхёном движет свобода и веселье — новогоднее, рождественское, посленовогоднее настроение ещё не прошли, и это заставляет его с бесчинством сметать с полок всё без разбора: жёлтые медовые груши; апельсины размером со спутник; четыре упаковки крекеров; сырный попкорн; по две пачки шоколадного и орехового печенья разных фирм — «потому что дегустация это важно»; йогурты — абрикосовый пирог, черника со злаками, манго; виноградную воду с кусочками алоэ; апельсиновый и клубничный сок; соль для ванны — «хочу и всё»; соломку с маком и солью; коктейль замороженных морепродуктов; королевские креветки и картошка фри на развес; свежий багет и баночку плавленого сыра с зеленью; творог и клюквенный джем — «по отдельности херня, но вместе — вкус детства»; «Ферреро» — обязательно; четверка «городов» от Карла Фацера — с лакричными и малиновыми криспами, мятой, кофе и солёным печеньем; невесомую баночку Макса Бреннера с кусочками карамели и апельсиновой цедры — «раньше я думал, что можно прожить без сладкого» «и как — получилось?» «неа; по-моему я ещё никогда так глубоко не заблуждался»; две бутылки ликёра xuxu — «тэхён» «я знаю; я на будущее»; гель для душа из всего натурального; шампунь, крем и масло для тела «Джонсонс» — «помогает крепче спать»; десять разноцветных пакетиков драже — одну сразу распаковывает — «что? потом подложим обёртку вместе со всеми продуктами»; соус карри и набор специй для глинтвейна, ванилин и сахарную пудру, брикет тёмного шоколада для украшательства; рамён — много рамёна, с курицей, овощами, бараниной, свининой и псевдо-креветками; и две маленькие порции холодного гаспачо — его они едят, не отходя от высокого круглого стола на длинной ножке. Тэхён выглядит уставшим, но довольным, поедая суп одноразовой ложкой — Сокджин улыбается, рассматривая его одухотворённое лицо, с переменным успехом ловя острый взгляд «знатока шопинга». — Мы убили тут три часа, — хмыкает Тэхён, доставая телефон и проверяя расписание на день. «Новый год прокрастинатора» — Библия в современном издании — учит его многим вещам, одно из которых — планирование. — Я успеваю только заехать домой и переодеться. Этим он как бы говорит: «чёрт, прости, я совершенно потерял счёт времени», но Сокджин не обижается — он отлично провёл последние три часа, почерпнув о Тэхёне много нового. — Я могу подвезти тебя до места, — говорит он, подразумевая важную встречу, выставку или что угодно — другую сторону жизни, о которой он не имеет представления. Тэхён ведь не всегда жил в маленьком уютном коттедже с собакой и креслом-качалкой, в его мире существуют и другие грани — первопричины. — Да не надо, я на такси. Туда и обратно получится не так уж и дорого. Не то чтобы док запретил ему водить машину, просто Тэхён — параноик, начитавшийся в интернете о частоте несчастных случаев. С каждой неделей спать на спине становится всё неудобнее, так что он теперь прибегает к помощи пяти подушек: две маленькие между ног, другую под поясницу, четвёртую — самую большую, прохладную и мягкую — под голову, а последнюю можно всю ночь обнимать. Для Гвен пришлось соорудить маленькую откидную дверку, чтобы та могла самостоятельно сбегать по лестнице со второго этажа, пронестись с цоканьем по коридору на улицу и сделать все свои грязные делишки, не потревожив при этом его покой. Правда, это возможно, только пока во дворе всё белым-бело: с наступлением тепла прибавится песка и слякоти. Такси приезжает без опозданий — Тэхён грузится на заднее сидение белого рено с тонированными стёклами, такого же белого, как хлопья снега. На вопрос водителя, какую музыку поставить и поставить ли вообще, Тэхён только пожимает плечами и говорит — «без разницы». Ему в самом деле всё равно — впереди несколько часов дороги, и отплытие его корабля знаменует «Bastille» в динамиках. Да благословит Господь за хороший вкус или удачу. В наступающем полумраке серого дня — такого же по-зимнему серого, как остальные — Тэхён прислоняется виском под слоем вязаной шапки к окну и следит за пролетающей линией горизонта. Время расслаивается на полутона, и в наступившем умиротворении видения из разных отрезков прошлого проплывают перед ним, путаясь и накладываясь одно на другое. Любовь вроде той, что была когда-то. Чонгук ведь ни в чём не виноват — никогда не был и никогда не будет. Понимание этого для Тэхёна так же чётко и незыблемо, как собственное существование. Он думает — «где-то в параллельной параллельной вселенной есть такой же Чонгук и такой же Тэхён, которые никогда не расстанутся; у них тоже есть море, звёзды, и солнце, и двадцать восемь тысяч и один только им понятный прикол, и два свободных места для полёта в космос; и Чонгук в том, другом, мире тоже будет решительным и твёрдым, подойдёт после лекции с тубусом — изысканный, привлекательный, элегантный — и они проживут одну жизнь, никогда не состарившись». Не хитрость, не измена, не искупление — ничто не сможет разделить их, никакие ссоры не сделают их дальше друг от друга — бескорыстная любовь вообще не нуждается в словах, между тем как все они одинаковы. Когда они въезжают в город, Тэхён сразу чувствует себя не в своей тарелке — словно кто-то завёл старый проржавевший механизм, для верности несколько раз провернув ключ в замочной скважине; в своей скорлупе редких машин, редких лиц и двух улиц ему было в сто раз спокойней. Привыкнув к свету табло и мониторов, забегаловок и магазинов, приглашающих вывесок и ярких гирлянд, Тэхён поднимает взгляд и — глаза не могут отыскать небо за высотой небоскрёбов. Просто удивительно, что он так быстро отучился от городского шума. «Кто бы мы ни были, мы движем миром и нам вести его вперёд». Тэхён кривит губы — его раздражают все эти готические шпили, протыкающие небесное полотно как огромный фаллос, бесят пробки, в которых он тратит свои драгоценные часы, бесят работающие массы, неверно понимающие божественные идеи. — Я выйду здесь, — говорит он водителю и быстро, не глядя, расплачивается, — спасибо большое. Хорошего вам дня. До выставочного зала он сможет дойти и сам, благо у него всё ещё есть ноги и возможность покорять пешком вершины. Ладно, это уже становится привычным — то, что Чимин встречает его появление душераздирающим криком. Тэхён смеётся и обнимает его за плечи, шепча: «дорогой Ватсон, вы всё-таки сделали это». Чимин выглядит таким невозможно растроганным, что Тэхён не может не потрепать его по волосам — за что, впрочем, тут же получает мягкий шлепок, мол, не порть мне причёску, балда, я тут вообще-то купаюсь в лучах славы. Тэхён улыбается и как всегда с тоской думает, что скучает по тем временам в колледже — услышав это, Диккенс был бы чрезвычайно горд им. — Как ты всё это провернул? — спрашивает Тэхён с подлинным интересом, захватывая краем глаза выставочный центр: ничего особенного в плане планировки, стенды с картинами и фотографиями, настоящее произведение искусства. Они почему-то никогда не конкурировали в этом: каждый нашёл свой путь и двигался по нему, приближаясь к цели. «Миллион долларов» Чимина воплотился в выставке, а Тэхёна… Его миллион превратился в обыденность. — Я мог бы сказать, что тут не обошлось без пары задниц, которые мне пришлось подлизать, но, — Чимин усмехается и забирает у Тэхёна пуховик, чтобы самому повесить на вешалку. — По правде, мне просто повезло. В глаза бросилось нужное помещение и вскоре нашлись желающие раскрутить мой скромный ивент. Они поднимаются по ступенькам в главный зал. Тэхён, может, и хотел бы постоять подольше возле каждого полотна, но Чимин ему не позволяет — «в буклете посмотришь; ты же, чёрт возьми, видел, как я их пишу, слышал мою матерщину и отпаивал в творческие застои». Вокруг них кучкуются люди — серые лица, бездны эрудиции в глазах; Тэхён старается ни на ком не задерживать взгляд надолго, но проигрывает в одно мгновение — проигрывает по всем фронтам, поддавшись. Достаточно повернуть голову, чтобы увидеть, как Чонгук поднимается по лестнице — припорошенная растаявшим снегом чёлка огибает лоб тёмной волной; укороченные брюки, чёрно-белые носки, вязаные твидовым узором, под чёрные матовые броги; прямое классическое пальто — не трудно догадаться какого цвета. Тэхён на секунду задерживает дыхание, но быстро себя одёргивает — «спокойно, чувак, спокойно». Меньше драмы. Отвернувшись к картине, Тэхён делает над собой усилие и пытается постичь её суть с двойным усердием — «давай же, давай, что хотел сказать Чимин этими фосфоресцирующими искорками на волнах стали и камня, думай, тупица, думай». Но, с позором потерпев поражение, хмуро следует за указателями по выставочным секторам, не замечая, что Чонгук идёт следом. Когда они останавливаются в конце длинного тусклого коридора, кажется, что время тоже останавливается: перед ними — воинственный чёрный рояль, за ними — проседает и осыпается разбухшая память, как песок после дождя, а между — пять потерянных месяцев длиной в два коротких шага. Чонгук помнит тот вечер так, будто это было вчера: шёлковая длинная сорочка изумрудного цвета почти сливалась с кожей Тэхёна, скользила по ней, повинуясь рукам, как подарочная лента — а Чонгук с трепетом ребёнка разворачивал свой подарок; тихий лёгкий смех Тэхёна прервался мгновенно, стоило подсадить его на крышку рояля, сам он откинулся на спину, отдаваясь, плавясь, закусив губу, требуя поцелуя, и завёл за голову руки; «люди всегда делают то, что ты хочешь?» «не знаю, я как-то не задумывался об этом». Знает ли кто-то из них, что в эту минуту они думали об одном и том же? Вряд ли. Скорее всего, нет. Тэхён — точно. Чонгук же просто смотрит, запоминая, вспоминая, осознавая — тёплая кожа под ладонями, вид обнажённого тела, лежащего на животе и болтающего ногами в воздухе; шепот на ухо и бурчание по утрам; капризный тон в минуты слабости, твёрдый, периодами даже строгий — в споре; живой и энергичный — в компании друзей, во время сборов и обычного переброса бытовыми фразами; трепет ресниц во сне; долгая возня в кровати. Что-то надламывается в нём, крошится мелкой острой пылью, угрожая сепсисом — «ещё вчера все было хорошо, а сегодня я чувствую, что гибну; сколько раз человек может погибать и всё же оставаться в живых?» Тэхён деревенеет под давлением его взгляда и продолжает стоять, даже когда слышит глухое эхо шагов за спиной — заброшенные маяки, посылающие слабые гаснущие сигналы в пустынное море, в котором давным-давно не ходят корабли; гель-гриновские легенды о мальчике, которого нестерпимо звало в пучину загробного мира. Мысленно он умоляет Чонгука остановиться, мысленно он умоляет — иди быстрее. И слышит сквозь густой туман тишины свой вздох, когда тень Чонгука сливается с его собственной тенью. Тэхён не оборачивается, ему достаточно этой странной близости, поверхностного дыхания в затылок — он знает, что глаза Чонгука закрыты, веки смежены, чтобы скрыть откровение, будто он думал о нём каждый день в течение последних месяцев. Он спрашивает себя, возможно ли, что Чонгук всё ещё его любит — и сразу же чувствует, что да — по-другому быть просто не может. Чонгук понимает, что ещё немного, и он протянет руку, сделает два шага вперёд и снова окажется нос к носу с тем, чего пытается избежать — ошибкой молодости. Но Тэхён манит — в этой своей удлинённой рубашке в широкую клетку, винного цвета шароварах в стиле милитари, ботинках на тонкой подошве из тёмно-коричневой замши и подвернутых шерстяных носках. Манит спиралевидным каучуковым ободком, удерживающим на макушке отросшие, вьющиеся на концах мягкие волосы. Манит запахом и вкусом — будто что-то ласковое, терпкое, позабытое столетиями всплывает со дна помутневшей памяти. Чонгук думает — такими выглядели вещи на натюрмортах много веков назад, омытые неестественным полуденным светом. Спереди у него, должно быть, живот. Круглый и непривычно оттопыривающий одежду, естественный для многих, но только не для него. Тэхён поворачивается как в замедленной съемке, и Чонгук ловит себя на мысли, что хочет зажмуриться. Череда событий в их жизни больше напоминает сюжет чьей-нибудь многострадальной книги. Тэхён улыбается, без стеснения встречая его взгляд — Чонгук вспоминает квартиру, в которой теперь с трудом получается ночевать. Слишком большая кровать, слишком мало тепла на другой стороне — прикосновения чужих рук и губ всего лишь замена. Всего лишь слабость, которую он позволяет себе удовлетворять. Тэхён важен. Реальность обрушивается на него градом. Тэхён — он важен. И нужен. Тэхён — его, Чонгука, константа, и он должен его вернуть. Чонгук хмурится — пол под ногами отчего-то кажется неровным, будто вот-вот провалится и растает подобно воздушному замку. Ничто в Тэхёне не выдаёт изменений — только новые едва уловимые акценты в запахе. — Уже поздно, — произносит Тэхён без паузы, словно всё это время они разговаривали; словно не было затянувшего молчания, словно плавно-бесшумное движение Чонгука за его спиной было своеобразным представлением; вступление перед главным актом. — Отвезти тебя домой? — спрашивает Чонгук, вглядевшись в его лицо. Тэхён напротив него делает то же самое — это странно, потому что они не незнакомы. И взгляд за всеми этими призраками, фантомами, безликими ролями и копиями — прямой и чёткий. Тэхён щурится и простодушно качает головой: — Путь неблизкий, и уже, правда, поздно. Дофига времени убьёшь на дорогу. Он понимает — всё плохо, всё просто летит к чертям, ему срочно нужно много горячего сырного попкорна и шоколада, раз уж алкоголь нельзя, а со стрессом надо как-то справляться, когда Чонгук — строгое чёрное пальто, до запястий спрятанные в карманах руки, выжигающий от нежности взгляд — говорит даже слишком убедительно, будто отвечая вызовом на вызов: — Я хочу сам тебя отвезти. Какие-то проблемы? И Тэхён, растерявшись, поднимает руки в капитулирующем жесте — он делает так всегда, когда ему нечего ответить. — Ноуп. Хотя да, может быть, но, — он заторможено моргает, чуть не проронив: «мне слегка неловко рядом с тобой, потому что я всё ещё люблю тебя, придурок, а ты всё ещё любишь меня; и я, блять, ношу твоего ребёнка, но — не пойми неправильно — никогда не стану тыкать тебе этим в лицо, потому что — просто потому что не стану»; Тэхён гулко сглатывает и, в конце концов, сдаётся окончательно: — пожалуй, лучше мне пока заткнуться об этом. Чонгук кивает — вот и хорошо, вот и славно. Он ждёт в вестибюле, пока Тэхён прощается с Чимином, который долго извиняется, что потерял его и не смог найти, спрашивает — как так получилось, что Тэхён уходит с Чонгуком, то есть, в самом деле — как? Тэхён бездумно пожимает плечами, пролезая в пуховик и обматывая вокруг шеи семиметровый шарф, мол, сам не знаю. Чимин заговорщицки шепчет ему на ухо, что выставка имеет ошеломительный успех, и суёт в руки буклет с подробным описанием всех своих творений, а Тэхён в это время смотрит на хмурую тень, скользящую по лицу Чонгука — тёмная сторона всегда шла ему больше света — и не может удержаться от улыбки: «думаешь, мы говорим о тебе?» «твой дружок, наверняка, не самого лестного мнения обо мне» «разве это имеет значение?» «что?» «что остальные думают о тебе» «мне важно, чтобы ты их не слушал; мне важно, что думаешь ты». Перед машиной Тэхён долго выбирает, куда сесть: спереди или сзади, но всё-таки садится впереди — не может не. Чонгук делает всё, чтобы скорее прогреть салон, а Тэхён отворачивается к окну, сжимая губы и зажмуриваясь, когда в проигрывателе звучат первые аккорды Карла Эспена, «Silent storm». Безмолвный шторм внутри него превращает город в руины. Тэхён думает — сложно сломать сильнее, чем он уже сломан.

«Всё будет очень естественно — как движение планет, чьи орбиты пересеклись. И мы снова будем надеяться на какое-то чудо, каждый сам по себе, выжидать какое-то время, стирать свои души — и расстанемся, несмотря ни на что».