Игра на флейте

      На следующий день Руфь разбудили к обеду. После вчерашних «вечерних посиделок» все проснулись позже обычного, поручив деду отправиться пасти стадо. Родители вынесли вердикт о том, что ничего не решили, а Руфь должна будет начать обучение непременно с сегодняшнего дня, и Ведьма возражений не потерпит. Надо было прийти к дому Ведьмы не позднее пяти часов вечера. Никуда идти не хотелось, Руфь чувствовала себя разбитой; она бросила всё и убежала в рощу. Это лучшее место для того, чтобы принимать важные решения.       Новые факты обрушились на Руфь как снег на голову, и не было понятно, что с этим делать дальше. Родители вели себя крайне странно, будто Ведьма наложила на них какое-то заклятье или загипнотизировала их. Они — люди современных взглядов, и только что-то слишком значимое должно было заставить их поверить в судьбу ведьм и то, что Руфь может чему-то научиться у своей новоявленной прабабушки. Подозрения о нечистой силе, помутившей привычные убеждения родителей, неожиданность и будто общий сговор — всё это вызывало недоверие и отторжение, которые усиливались, чем больше она думала.       Поочерёдно к Руфи в рощу приходили родители, потом Даня, потом опять родители. Ей не хотелось видеть никого, и от встречи с каждым на душе становилось ещё хуже. Время подавно было упущено, а она не собиралась возвращаться домой.       На глаза то и дело наворачивались слёзы, Руфь в истерике металась по тропинке к полю и по роще, ободрав себе всё лицо и руки о колючие ветки деревьев и кустов. Она сама не понимала, что на неё нашло. Наверное, прежде бы обрадовалась, что она наследница Ведьмы, когда всё воспринималось в шутку, а не серьёзно. Что же сейчас? А не приснилось ли всё это? Нет, увы. Не хотелось перемен, дорога была привычная жизнь: обычные деревенские развлечения, друзья, выпас скота, игра на флейте.       Устав, Руфь влезла на старый кривой дуб около поля, уселась на ветке и начала играть на флейте. Это единственное, что могло успокоить. Солнце клонилось к закату, полевые травы сияли под его тёплыми лучами, их блеск слепил глаза, будто блеск морской ряби в тихую безоблачную погоду. Лес вдали чернел, терялся в закатной дымке и постепенно уходил во тьму. По правую руку наступала ночь, по левую ещё царил день. Собаки весело бегали по высокой траве, сбежав от дедушки, играли друг с другом, ловили бабочек. На солнечной стороне рощи птицы пели, а на мрачной — затихали трели, каждая птичка летела скорее в гнездо, чтоб успеть до заката; место дневных пташек занимали соловьи…       Руфь услышала тяжёлые шаги, хруст веток на тропинке. Шедшего не было видно, но она знала, что это её дедушка, который пораньше вернул стадо, и знала, что каким бы ни был грядущий разговор, после него она обязательно пойдёт домой, хочет она этого или нет. Не то что бы дедушка настолько строг и жесток, что любыми способами вернёт свою внучку домой, — ему удаётся влиять так, что Руфь сразу исполняет все его просьбы. Дедушка редко о чём-то просит, и чаще всего эти просьбы оказываются просьбами родителей, которым она отказала, заупрямившись. Сейчас предугадать это было легко.       Руфь свесила ноги с ветки и убрала флейту. Дедушка подошёл к дереву с мрачной стороны рощи и, щурясь, посмотрел на неё снизу вверх. Его улыбка, седые усы, добрый взгляд сияющих на солнце глаз и безмерная любовь к своей единственной внучке… Его лицо и поношенная клетчатая рубашка светились на закатном солнце и будто сами излучали добро.       Руфь спустилась с ветки и с дедушкой села на бревно, где сидела обычно. Дедушка, как в детстве, посадил её на колени и потряс «по кочкам-по кочкам». На глазах выступили слёзы, и Руфь заулыбалась. — Когда-то тебя вообще невозможно было отправить в поле хоть на пару часов, — смеясь, прокряхтел дедушка. — Мне приходилось всё время с тобой сидеть. Помнишь, было дело?       Она кивнула. — То-то же… Эх! Сколько уж лет прошло, а почти ничего и не изменилось, да? Ну, не надо плакать. — Дедушка погладил её по голове и вытер слёзы на глазах. — Смотри-ка, что у меня есть… — Он залез в карман и вытащил вырезанную из дерева фигурку девушки в ведьмовской шляпе и платье. — Держи.       Отблагодарив кивком, потому что от слёз ещё не могла говорить, Руфь приняла подарок и чмокнула дедушку в лоб, начала вертеть в руках, рассматривая. — Мама говорила, что у Ведьмы в молодости тоже были рыжие волосы и зелёные глаза, это так? — спросила Руфь, всё глядя на фигурку. В безликой девушке она видела себя, и воображение дорисовывало образ Ведьмы в молодости, какой она была, может быть, семьдесят, а может и восемьдесят лет назад. Пока сидела одна в поле, Руфь много раз пыталась высчитать приблизительный возраст старухи, но всё время сбивалась со счёта. — Да… Волос-то я и не видел, она и тогда в платке чёрном ходила, всё траур носила, а глаза… Какие глаза! — Дедушка усмехнулся и покачал головой; но на его лице отразилась пелена печали. — Вот, я тогда ещё совсем мальчишкой был, мы с пацанами наловили лягушек на пруду, да целое их ведро оставили на крыльце Ведьмы и сделали так, что если она откроет дверь и будет выходить, ведро перевернётся прямо ей под ноги. Да и вот услышали шаги, все разбежались, а ведро-то не закрепили хорошенько. Я остался один на её крыльце, возился с ведром, а тут она вышла… Ещё молодая… Лет тридцать ей было, наверное… В чёрном балахоне, на голове чёрный платок, в руке палка. Я бросился бежать. Она раздавила несколько жаб да и сплюнула… через правое плечо! Как кошка метнулась ко мне быстрее молнии, схватила за шиворот да по пыли проволокла аж до соседского дома! Это тот, который за засохшим прудом… Тогда ещё и пруд хороший был. Как зыркнула на меня глазами, зеленющими как вот, листья вон те, нет, зеленее! У меня аж мурашки по коже до сих пор, как припомню тот взгляд. Потом прошептала чего-то да бросила меня в пыль! Мать меня после этого в другое село возила на телеге к цыганке, чтобы порчу сняла. Ух, хранит меня бог! Никакой порчи не было. Ангел хранитель за меня заступился. А Ведьма… Она далека от Бога… Она плюнула через правое плечо. На правом плече сидит ангел, на левом — дьявол, понимаешь?       Дедушка помолчал и потрепал внучку по голове. — Осторожней будь, Руфочка. Будет чему учить — учись, а от добра не отрекайся! — сказал он напоследок.       Совсем стемнело. — Да, дедушка. — Ну, давай, идём. Тебе покушать надо, да спать лечь пораньше. Идём, идём.       Дедушка погладил внучку по спине, они встали и вместе не спеша пошли домой.       За ужином мама сказала, что Ведьма велела приходить завтра в десять утра. Руфь угрюмо кивнула. Аппетит разыгрался жуткий, но она не смела прикоснуться к еде. В голове крутился рассказ дедушки, в кармане будто жгла ногу деревянная фигурка. Теперь яснее представлялся образ Ведьмы, какой она была раньше. В голове засела мысль: «неужели и я такой стану?» Эта мысль казалась дикой.       Рыжие волосы и зелёные глаза — признак ведьминской силы, так гласят все народные приметы и предания. Так говорила и мама практически всё время ужина. Что это за сила — не знал никто, о ней было запрещено распространяться, она была известна лишь её обладателям.       Лёжа в кровати ночью, Руфь принялась думать, что же это такое. Начиная с самого детства, она не могла припомнить ничего необычного, что бы происходило со ней. Как ни странно, ей никогда не хотелось быть какой-то избранной, её не трогали разные книги о людях с невероятными способностями, байки, рассказы, сказки… Только как предмет забавы. Она всё воспринимала в шутку; верить в волшебство давно отучили родители.       Они считали, что прошло то время, когда дети должны верить в приметы и суеверия, зубных фей, деда Мороза, домового и лешего, всячески хотели воспитать свою дочь по городскому типу, дабы в будущем она могла «выбраться из этой глуши и построить лучшую жизнь в городе, а после перебраться в столицу». А Руфь даже и не задумывалась о будущем, не стремилась в город. Ей было очень хорошо в деревне, где люди были далеки от всего современного, хоть это и жило под боком. Многие верили в приметы, байки, былины, предания, друзья в детстве рассказывали всякие небылицы о паранормальных явлениях, будто бы случавшихся с ними, как они в ночь на Ивана Купала ходили искать цветок папоротника, как гадали, пускали венки в реку. Руфь же этим не занималась, лишь слушала рассказы Дианы, Дани или одноклассников, улыбалась, не выказывая усмешки неверия или восторга беспрекословно верящего. Из-за этого круг общения был меньше, чем у многих других, но ей хватало, и Руфь как-то не задумывалась о том, что могло быть всё как-то иначе. А теперь предстояла новая жизнь, полная противоположность той, которую готовили родители. Руфь стала думать, что теперь навсегда останется в деревне и станет Ведьмой. Будет прикована к деревне. Эта мысль угнетала, но не потому, что она бы хотела покинуть деревню, а из-за того, что мечта родителей обрушится. Наверняка они думают, что скоро Ведьма помрёт, и все забудут о том, что их дочь — её наследница, потом они отдадут её учиться в город, и всё пойдёт как по маслу, будто ничего и не было. Но такой судьбы Руфи не хотелось. Взыграло чувство долга: если она наследница, она должна ей оставаться и после смерти Ведьмы.       За окном близился рассвет, а мыслей в голове не убавлялось. Медленно происходило осознание того, что теперь, по крайней мере, несколько лет точно, ничто не будет так, как прежде, она должна будет измениться. А завтра… уже сегодня… всё точно станет ясным. С утра она пойдёт к Ведьме, что бы ни случилось. Руфь пообещала себе, что исполнит свой предначертанный судьбой долг и сдержит обещание.

***

      На утро энтузиазма к действию оказалось куда меньше, чем ночью. После завтрака Руфь рассеянно поплелась к дому Ведьмы, не глядела по сторонам, но чувствовала на себе взгляд Дани со стороны своего забора, мельком видела Женю из окна дома Ведьмы, несколько прохожих, кажется, смотрели именно на неё.       Она кисло подошла к калитке и постучалась. Открыл Женя без лишних слов, проводил в дом. Внутри было мрачно и сыро, но Руфь не успела ничего толком рассмотреть, как откуда-то появилась Ведьма, отпихнула Женю и повела её прочь из комнаты, в подвал, маленькую каморку ниже общего уровня дома, что-то вроде чулана, усадила в кресло в углу, сама села напротив, у другой стены комнатушки, потом встала и начала что-то искать. Руфь за это время пригляделась к темноте и стала рассматривать комнату, сжав в руке подаренную вчера дедушкой фигурку, которую вечером забыла вытащить из кармана.       Этот подвал чем-то был похож на её любимую терраску: темно, ветхие стены, мебель, бардак, в кучи свалено много разных вещей, пахнет сыростью и гнилью. Вход находился в начале стены, что справа от кресла, где сидела Руфь. От него сразу шла широкая лавка, накрытая некогда пёстрой, ныне выцветшей, вязаной тряпкой, где сидела Ведьма. Руфь начала смутно припоминать, что когда-то прежде видела такие тряпки — ими накрывали стулья в доме ещё когда-то очень давно, когда она была маленькая… Лавка шла прямо до самой стены, над ней были полки с пучками засохших и поросших паутиной трав, в углу на лавке лежала кипа старых книг. Потом по стене шёл длинный узкий стол, заваленный вещами, совсем рядом с местом, где сидела Руфь, — шкаф со стеклянными дверцами, настолько грязными и пыльными, что было невозможно разглядеть того, что находится в том шкафу. Слева от входа стоял грубый обеденный стол с тряпками, пучками трав, какими-то склянками. У той стены, где вход, было сконструировано нечто вроде камина — очаг, в нём лениво тлела древесина среди старых прокопченных камней и кипел небольшой котёл, рядом стоял сервант.       Ведьма уже давно перестала копаться и всё смотрела на Руфь, будто выжидая подходящий момент, чтобы заговорить, ждала, когда та прекратит осматривать комнату. — Тебе не кажется это место знакомым? — спросила она. — Нет. Но немного похоже на террасу в моём доме…       Наверное, было бы уместнее ответить «да», ведь она как бы её правнучка, тем более Ведьма, должна была передаться какая-то её память… Впрочем, всё вздор.       Руфь вновь подняла взгляд и неожиданно заметила Ведьму прямо перед собой. — Что у тебя в руке? — строго спросила та, указывая сухим пальцем с потемневшим кривым ногтем на левую руку девушки, зажатую в кулак в кармане в штанах.       Она вынула деревянную фигурку. Ведьма выхватила её и, не глядя, швырнула в огонь. — На ведьму никто не смеет сделать куклу, — прошипела она, помешивая угли. — Это мне подарил дедушка… — Не важно, кто подарил. Отныне не смей хранить никакие фигурки или рисунки себя, тем более эти… фотографии… Сожги их все! — Почему?       Ведьма приблизилась к ней, нависла над креслом и повторила свою первую фразу: — На ведьму никто не смеет сделать куклу. Ты знаешь, что такое энвольт?       Руфь тряхнула головой. — Когда на тебя создают куклу-двойника и с помощью неё причиняют вред. Так запомни: не смей у себя дома или где-то ещё хранить куклы, фигурки, картинки, отождествлённые с тобой! Пока они не попали в руки недоброжелателям… А их у тебя будет немало.       Ведьма сказала это и подошла к очагу. Деревянной ложкой, похожей на половник, зачерпнула варево и налила в жестяную кружку, повернулась к Руфи. — Выпей.       Та инстинктивно мотнула головой. Её с детства научили ничего не есть и не пить, что предлагают незнакомцы. Да и угощения малознакомых людей обычно не принимала. Одно дело, когда могут подсунуть наркотики, другое дело — когда предлагает Ведьма. Руфь и представить не могла, что в кружке, и насколько это может быть опасно. — Пей! Уже остыло, — прикрикнула Ведьма, поднося кружку к лицу Руфи. Пришлось взять её в руки.       Руфь заглянула туда, но было слишком темно, чтобы хотя бы понять, какого цвета жидкость. Сильно запахло мятой. Не может же это быть мятный чай? — Что это? — сдавленно спросила та; от страха в горле был ком. — Отвар. Ты должна его выпить, чтобы пробудить силы.       Взгляд Ведьмы действовал угнетающе; она не спускала глаз с Руфи и не собиралась отходить от неё, пока ты не выпьет. Та поднесла кружку к губам и сделала маленький глоток. Вкус и правда напоминал травяной чай с мятой. Борясь с тревогой, она продолжила пить. Было налито немного, и ещё за два глотка Руфь выпила всё. Стало тепло от горячего напитка, будто она выпила чай в холодный день. Отдала кружку Ведьме, и та даже немного улыбнулась. Руфь осталась сидеть неподвижно, с тревогой ожидая каких-нибудь изменений, но не происходило ровно ничего. Хотелось спросить, какой же эффект должен принести этот отвар, но начало сильнее биться сердце, и Руфь начала паниковать, не будучи уверенной в том, из-за волнения это или из-за напитка.       Руфь отвлекло то, что Ведьма ушла в другую сторону комнаты. Сердце стало успокаиваться, но было тревожно. Ведьма достала большой фолиант из серванта около камина, начала его читать, затем убрала.       В голове кишело много вопросов, но едва она хотела их задать — мысли и слова испарялись, и возникал полнейший ступор. Туман в голове. Уж не такое ли состояние было и у её родителей, когда они разговаривали с Ведьмой и решали вопрос о том, что Руфь будет к ней ходить? — Что это за книга? — наконец, выдавила Руфь. — Старинная рукопись нашего рода. В ней сказано… — Ведьма замолчала, будто потеряла мысль. — Всё сказано. — Её можно прочитать? — Ответа Ведьмы не было достаточно, но что ещё спросить, как выпытать ещё хоть крупицу информации, которая приведёт её к пониманию происходящего — она не могла придумать.       Наверху послышался грохот и крики, Ведьма так и не договорила, вскочила с места и бросилась по лестнице вверх, куда-то сунув книгу. Руфь напряглась из-за какого-то переполоха: что-то случилось с Женей? Но идти за Ведьмой она не решалась. Одной сидеть в подвале было тоже жутко. Хотелось поскорее уйти. Руфи было любопытно, что за книга, но искать желания не было. Она прошла мимо скамьи, бегло окинув её взглядом, потом быстро вышла на улицу, на свежий воздух. Солнце слепило, и она несколько секунд простояла на крыльце, не в силах открыть глаза, в это время прислушивалась к тому, что происходит в доме Ведьмы, теперь там царила тишина.       Руфь вышла на деревенскую дорогу и по неосторожности едва не столкнулась с каким-то старичком, быстро извинилась и пошла скорее к своему дому. Около калитки невзначай обернулась и заметила Машу и Настю через два дома от того, где жил Даня. Они давно заметили её и стали разговаривать о чём-то ещё громче; то и дело доносился их мерзкий смех. Руфь хотела было войти в уже раскрытую калитку, как снова наткнулась на того старичка. — Ты была у Ведьмы? — прокряхтел он, вглядываясь в её лицо. Та рассеянно кивнула и, чего-то сильно испугавшись, проскользнула мимо него к себе на участок и заперла калитку.       Голова была как в тумане. За столом на улице сидел Даня, с ним говорил дедушка. Они заметили, что Руфь, что вернулась, дедушка весело улыбнулся, помахал рукой и вошёл в дом. Она в ещё большем замешательстве подошла к столу и села рядом с Даней. Что ещё случилось? Но не случилось ничего плохого, что бы можно было ожидать. — Ну, как оно? — спросил дедушка, выглянув из окна своей терраски-мастерской. Я не успела ничего ответить. — Ну, кушай-кушай. Бабушка такие блинчики испекла! М-м-м! К тебе вон тут уже Данька пришёл, — дедушка рассмеялся и спрятался в окне. — Ага… — пробормотала Руфь, поворачиваясь к Дане. — Привет! — зачем-то сказал он, уплетая очередной блин.       На удивление, он не стал ничего спрашивать про то Ведьму или что-то с этим связанное. Он молол всякую чепуху про удобрение, которое должен был передать бабушке ещё два дня назад, как он нёс мешок, а тот порвался… как бабушка попросила помочь разложить всё на грядки и как потом стала угощать блинами. Он плюхнул Руфи на тарелку блин, смачно намазал яблочным вареньем, свернул в трубочку и стал кормить, пока та, кажется, дремала с открытыми глазами, думая о произошедшем и отстранившись от реальности. Она так съела половину блина, а потом будто очнулась и решила рассказать Дане про странного старичка, едва не поперхнулась. Даня стал совать чай запить, но Руфь отмахнулась и рассказала о старичке. О том, что происходит на занятиях, решила не говорить. Даня поставил кружку обратно на стол и пожал плечами: — Мало ли, люди интересуются, жива она ещё иль уже отошла на покой, — усмехнулся он.       Руфь покачала головой, убеждённая в том, что здесь всё не просто так. Что именно не просто так — понять не могла. Не привыкла с детства разгадывать всякие подобные загадки и строить различные догадки. — А ты, когда шла обратно, видела Маху? — в свою очередь спросил Даня, продолжая скармливать блин и перепачкавшись вареньем. — Ну да. Век бы её не видеть… — Ха-ха-ха, ты б видела её рожу, когда она узнала, что ты в доме у Ведьмы! Знаешь, что она сказала? — Что? — Ха-ха! Она подумала, что тебе удалось… кхм… с нашим дорогим Евгением сойтись на короткую ногу.       Руфь чуть усмехнулась. Прежде она бы посмеялась от души над этим, но сейчас было не до Маши… Она сама не знала, отчего так испереживалась, но все мысли занял тот старичок. — И она наметила тебе стрелу завтра на старом кладбище. На калитку к тебе ещё бумажку прилепила, во! — Даня со смехом вынул из кармана мерзкий сальный листочек. Руфь прочла надпись корявым почерком: «Крыша, завтра в 17:00 на кладбище. С любовью, Мари». Не долго думая, она разорвала лист и сунула себе в карман. — Пойдёшь? — спросил Даня, внимательно следя за действиями подруги. — Пойду.       Дальше разговор пошёл как-то веселее. Руфь не могла понять, радовалась ли тому, что удастся наконец хорошенько отмутузить Машу там, где никто не видит, выместить на ней всю злость, или просто успокаивающим действием обладали бабушкины блинчики и горячий чай.       Они доели блины, и Даня предложил пойти куда-нибудь погулять. Отчего-то выбор пал на заброшенный дом за засохшим прудом, который находится по соседству с домом Ведьмы. Этот вариант предложила Руфь, возможно, в силу своего невнятного настроя.       Когда-то в детстве они любили там лазать, пока однажды Руфь не потеряла бабушка и не отругала за столь рисковые прогулки. Потом пошла эпоха всяких небылиц про тот дом с привидениями, а потом все постепенно выросли, и как-то забыли про него, лишь редко, в конце лета лазали на засохший пруд собирать камыши. Хорошие там растут камыши!..       Дом с привидениями представлял из себя довольно жалкое зрелище и сам выглядел как приведение: болезненно-серая облупившаяся краска, перекошенная дверь, окна без стёкол, как пустые глазницы, заросли крапивы перед входом, сухие деревья, поваленные балки, виднеющиеся через дверной проём, кое-где провалившаяся крыша… Этот дом забросили в 60-е годы прошлого столетия. Никто не знает, что случилось с той семьёй, что жила в нём. Прошло не так много времени, всего пятьдесят с лишним лет, а кажется, будто дом был заброшен лет сто, а то и двести назад. Может, играет роль и непрочность постройки: со временем подгнивающее дерево, болотистая почва, сырость. Ведь наверняка само жилище было построено как раз сто лет назад, если не больше.       Руфь и Даня пролезли через крапиву и вошли в чуть приоткрытую дверь. Она протяжно заскрипела от налетевшего ветра. Наверху от сквозняка хлопала ткань, почти как парусина, висевшая на балках, полетели пакеты и пыль. Ветер нагнал мрачные тучи. Прекрасная погода для посещения «домов с приведениями». Друзья прошлись туда-сюда по центральной комнате, в которую и попали. Мебели практически не было: лишь мусор, разные обломки, развалившаяся печка с правой стороны. Из центральной комнаты шла дверь в какой-то предбанник и ещё одна — она была наглухо заколочена, и туда нельзя было попасть. Они говорили сначала тихо друг с другом, ходили туда-сюда по комнате, потом стали говорить громче, смеялись.       Затем вошли в предбанник. Там прямо посреди прохода лежала упавшая балка, накрытая такой же белой тканью, порванной и грязной в некоторых местах. Ветер донёс слабый запах дыма, а за тканью что-то шевелилось. Руфь шарахнулась в сторону, а Даня отдёрнул ткань как занавеску. За ней показался мальчик лет тринадцати, низкого роста, с белыми волосами и белыми ресницами, весь в серо-белой одежде. Привидение?..       Мальчик лучезарно улыбнулся и отошёл чуть в сторону, освобождая проход. — Здравствуйте. Проходите, присаживайтесь. — Он указал рукой на два бревна, накрытых пёстрыми тряпками, между ними горел небольшой костёр, рядом лежала пара книг, а дым уходил в дыру на потолке, через которую виднелось мрачное серое небо. Друзья переглянулись и вместе сели на ближнее к выходу бревно. Мальчик сел напротив нас и палкой помешал угли костра. — Моё имя Ростислав. Но для друзей Оникс, Ник, по-другому, — сказал он и приподнял глаза. При отблесках костра они показались красными. — Руфь. — Даня. — Очень приятно. Что вы здесь делаете, Даня, Руфь? — спросил Ник, ещё раз помешивая угли. — Мы прогуляться пришли… — А ты? — Я здесь живу. Не всё время, конечно, но летом дни провожу именно здесь. А так я из детдома.       На краю деревни, со стороны города, находится детский дом, там же рядом и деревенская школа. Рядом же находится и старая церковь, и заброшенное кладбище. — Странное место для прогулки вы выбрали. — Захотелось вспомнить детство, как мы всей компанией здесь лазали. — Когда? — Ну, лет пять-шесть назад. — Значит, ещё до меня… — В смысле? — Я с девяти лет прихожу сюда. Сейчас мне одиннадцать. — А зачем ты здесь? — Ну, знаете, так приятно порой посидеть с книгами прошлых владельцев этого дома. Их сейчас нет в живых. — Ты знаешь, что с ними случилось?       Ник заметил то, как Руфь с Даней тревожно переглянулись, звонко засмеялся и покачал головой. — Нет. Я не жгу и не читаю их книги, просто держу в руках. Они могут рассказать многое о людях, некогда пользовавшихся ими. — Ник взял потрёпанную книгу, одну из тех, что лежали возле костра. Сборник сказок. Открыл. — На этой книге выросло не одно поколение. Текст написан дореволюционным языком… Всюду твёрдые знаки… Её читали и дети, и взрослые… Её первая страница вся изрисована карандашными каракулями. Это девочка лет трёх могла бы стать хорошей художницей. На полях есть маленькие пометки простым карандашом. Это её отец. Он отмечал, на каком моменте остановился читать дочери, чтобы потом начать оттуда же. В конце книги напечатана биография Александра Сергеевича Пушкина, в ней тоже много пометок. Девочка училась в школе по этой книге, хорошо училась. Ей помогала бабушка, она была учительницей в школе, — пометки совершенно другой руки, каллиграфический почерк. Семья некогда была состоятельной, как и многие, впрочем, в деревне, в ней детей обучали грамоте. Бабушка умерла в возрасте глубокой старости, лет девяноста… Их роду было свойственно долголетие. — Ты сочиняешь на ходу! Сказок перечитал?! — вдруг воскликнул Даня, вскочив с бревна. Руфь схватила его за руку и дёрнула вниз: — Заткнись, дурак!       Ник ничуть не обиделся и рассмеялся, закрыл сборник сказок и взял другую книгу. — Эта книга со стёршейся обложкой. Владелица этого дома — очень красивая дама, была служанкой в барском доме, но вышла замуж за бывшего крестьянина — любила почитать её, сидя у печи. Если открыть 158 страницу, можно увидеть, что она прожжена в некоторых местах, как и последующие. На неё попал уголёк, а вся книга до сих пор сохраняет лёгкий запах дыма и дров. Вы видели, когда входили, груду кирпичей, бывшую печкой. Так справа от неё стоял большой книжный шкаф, рядом с ним кресло, где часто проводила вечера эта дама. Её звали Вероника. Взгляните: «Дорогой Веронике! на двадцатипятилетие!». — Неужели по книге можно узнать столько всего? — Да, возьми книгу.       Руфь взяла третью книгу, что лежала рядом с костром и повертела в руках, вернула Нику. — Не понимаю. — И не поймёшь. Среди нас есть кто-то, кто не желает верить. Его энергия заглушает твою. — Я, что ли?! — Даня снова вскочил с бревна. — Тихо, — невозмутимо сказал Ник тоже вставая и пряча книгу под мышку.       Руфь тоже встала, хотела возмутиться и прекратить неприятную для Дани беседу, но заметила в углу комнаты большой книжный шкаф, накрытый белой тканью. Она вгляделась в него и заметила одну толстую книгу, по корешку очень напоминающую ту, что была у Ведьмы. Осторожно вышла из-за бревна, прошлась по комнате и подошла к шкафу, протянула руку, чтобы взять, но Ник схватил её за руку и остановил. — Ты ученица Ведьмы? — Ну… да.       Он чуть оттолкнул её руку и сам шарахнулся в сторону, зацепившись за висевшую с потолка ткань, чуть не упал. Всё это время Руфь видела его взгляд на своих волосах и глазах. — Что случилось? — Нет, ничего… Прости… — Это плохо? — Нет, даже очень хорошо… наверное. — Можно посмотреть ту книгу? — Не в этот раз…       Даня очень выразительно намёками показал, что ему скучно и что он хочет уйти. Руфь отмахнулась от него и снова села на бревно напротив костра. — Да, идите, — сказал Ник, убирая в шкаф книгу, которую держал под мышкой. — Вам пора. Скоро начнётся гроза. Руфь, твой дедушка будет волноваться. — Да, мы пойдём, — протянула она, вставая и беря за руку Даню. Они распрощались с Ником и вышли на свежий воздух. Откуда он знает про дедушку?       Руфь была снова в тумане, но в приятном, будто в эйфории потянула Даню к дороге. Тот был явно обижен и молчал.       На небе скопились чёрные тучи, в любую секунду мог начаться ливень. Руфь на секунду обернулась к заброшенному дому и только теперь заметила тоненькую струйку дыма, поднимающуюся с той стороны крыши. Вскоре эта струйка исчезла — Ник потушил костёр.       По дороге на участок Руфь вновь заметила старичка, которого видела утром. Он всё так и ходил туда-сюда по деревне, останавливаясь то у одного дома, то у другого. Не вор ли? — подумали бы многие, но Руфь нутром чувствовала, что это не так. Она хотела остановить Даню и немного последить за ним из кустов, но на этот раз он затащил её за руку в калитку. Как раз начался дождь.